Жанр: Драма
Двадцатые годы
...вич вздыхает:
- Надежда, ставь самовар...
- С медком или сахарком? - осведомляется гость. - Лучше бы с медком, со
свеженьким... Качали давно?
Он садится, вскакивает, снова садится, юркий, как бес, и, как бес,
лукавый и любопытный.
- Троцкий себя царем объявил, - сообщает он. - Только препятствия
есть...
- Кем?
- Царем!
- Ну что вы мелете? - грубо вмешивается Славушка. - Троцкий народный
комиссар...
- А что из того? Разве из комиссаров в цари заказано переходить? -
отвечает Егорыч. - Тут другая препятствия, на царствие надо в соборе
присягать, а он масон.
- Какой еще масон?
- Это я для деликатности, а проще сказать - иудей, а иудею нельзя в
церкву, а без церквы на царствие...
- Вы лучше скажите, что про войну слышно?
- Льгов взят, Фатеж взят, Щигры взяты, Мармыжи взяты, Малоархангельск
заберут не сегодня-завтра...
- И все вы врете, - перебивает Славушка.
Егорыч нисколько не обижается.
- Как разговаривает! Что значит молодая поколения! Надоть сестренку
проведать...
Возвращается он очень скоро.
- Ничего, еще поживет, только дух от нее...
Надежда подает самовар, Павел Федорович приносит из кладовой мед и чай,
сам заваривает, ставит чайник распариться на самовар, сам разливает чай по
стаканам.
Егорыч пьет первый стакан торопясь, обжигаясь, второй пьет медленнее,
третий совсем не торопясь.
- Паш, а, Паш, они вправду идут. В Моховом уже. Подготовился?
- А чего готовиться? Придут, уйдут...
- Подрубить могут хозяйство. Зерно схоронил?
- А чего его хоронить? Не мыши, не сгрызут.
- А я бы на твоем месте пшеничку в светличку, гречку под печку и овес
бы унес!
- Да что они - кони, что ли, овес жрать, овса даже Быстров не забирает,
не нарушает хозяйства.
- Так-то так, а я б схоронил! - Егорыч опять заливисто смеется,
придвигаясь к племяннику, шепчет ему что-то в самое ухо, Славушка слышит
лишь отдельные слова. - Снизки, борки... - Это о жемчужных снизках, что
покупала в приданое дочерям Прасковья Егоровна, да пожалела отдать. - Под
матрас, под ейный матрас, старуху побрезгуют шевелить... Амбре! - Старик
взвизгивает. - Никто как бог, а сам не будь плох...
Егорыч по обыкновению ерничает, но Павел Федорович сосредоточен -
советами шутов не следует пренебрегать.
Славушка выбирается из-за стола, идет в исполком, он часто туда
наведывается, но там все как будто спокойно, занятия движутся своим чередом.
Дмитрий Фомич строчит бумажки, а перед Быстровым топчется какой-то
старикашка, судя по разговору, - мельник, и Степан Кузьмич убеждает его, что
гарнцевый сбор надлежит сдавать государству, и настроен Быстров сегодня даже
веселее обычного.
17
Точно кто толкнул его в бок. Славушка открыл глаза. Никого. Спал Петя.
Спала мама. Петя сопит, время от времени похрапывает, лицо сердитое, точно
серьезные заботы не оставляют его и во сне. Мама спит нежно, раннее утро
шелестит за окном, и мамино дыхание сливается с шелестом листвы.
Мальчик соскочил с дивана, - штаны, рубашка, туфли на веревочной
подошве, - скользнул в окно и был таков!
Возле исполкома все находилось в движении. Подвод стояло что-то много.
Славушка не мог сообразить сколько, да и не пытался сосчитать, мужики и
делопроизводители во главе с Дмитрием Фомичом таскали бумаги, всякие там
папки и пачки, миру на удивленье, сколько уже накопилось дел, навалом
складывали документы в телеги и опять несли.
Мальчик встал меж телег, Дмитрий Фомич не обратил на него внимания. Ни
Быстрова, ни Данилочкина, ни Еремеева нигде не было видно.
Он пошел прочь, чувствуя себя очень одиноким, - эвакуируются, а до него
никому никакого дела, ему даже эвакуироваться не нужно.
В доме все еще спали, но от коровника шаркала Надежда с ведром, ее
сопровождал Павел Федорович, впрочем, не ее, а молоко, обычно коров доила
Марья Софроновна, но иногда Павел Федорович жалел жену, не будил, посылал
Надежду, в таком разе вставал сам присмотреть за Надеждой, чтоб не отлила
Федосею, не отпила сама.
Павел Федорович осклабился:
- Удирают?
- Уезжают.
- Через час здесь от них ни следа.
- Нет, у них здесь еще дело.
- Дело?
- Жечь будут.
- Чего? Бумаги?
- Бумаги увезут, дома.
- Какие дома?
- Кулацкие. Не оставят ни одного хорошего дома, чтоб деникинцам негде
квартироваться.
- Брось, не может того быть...
Ничего похожего Славушка не слышал, да и Павел Федорович не поверил
ему, но тревога все-таки закралась: а вдруг...
- Поди, поди послушай, - деловито сказал Павел Федорович. - В случае
чего прибежишь.
Славушка никуда не пошел, и Павел Федорович успокоился, - значит, и
Славушка, если и слышал что, не принял такой угрозы всерьез.
Вера Васильевна тоже встала, она упрекнула сына:
- Ты бы хоть каким-нибудь делом занялся...
Петя собирался на хутор, ему всегда находились дела по хозяйству, но
что делать Славушке, она и сама не знала.
Напились чаю - вот уже с год вместо чая заваривали пережаренную
морковь, с молоком напиток получался не такой уж невкусный, особенно с
ржаным хлебом, с медом, мед подавали в сотах, потом воск собирали и
перетапливали.
Петя ушел на хутор. Пешком. Помогать сторожить сад. Яровые яблоки
поспели, подростки и девки лазали их воровать днем, ночью боялись собак и
дробовика.
Славушка еще раз сходил к исполкому. Дмитрий Фомич сидел на передней
подводе. Он опять не заметил мальчика. Обоз с бумагами тронулся и исчез под
горой.
Но и для Славушки нашел Павел Федорович дело.
- Не съездишь с Федосеем? Хочу послать с яблоками...
На этот раз Славушке предназначалась роль представителя торгового дома
Астаховых, утром Павел Федорович караулил, чтоб Надежда не украла молоко, а
теперь направлял Славушку с Федосеем, чтоб тот не прикарманил выручку.
- Смылись твои опекуны, теперь у тебя развязаны руки. Поедешь?
А почему бы и не поехать?.. Веселей, чем сидеть дома.
- Поеду.
Но тут "тук-тук, тук-тук...". Стучит-постукивает култышка дяди Гриши.
Он без спроса входит на чистую половину, без спроса открывает дверь в залу.
- Тебе чего? - недовольно спросил Павел Федорович, после эвакуации
исполкома Григорий мог прийти лишь от самого себя, можно перед ним не
заискивать.
Григорий пошевелил губами:
- Пест, пест...
Приложил палец к губам, подмигнул, показал куда-то себе за ухо.
- Чего? - хмуро переспросил Павел Федорович.
- Мне бы Вячеслав... Николаича! - с усмешкой произнес Григорий. -
Кролики.
- Чего кролики?
- Разбежались. Не поймать при одной ноге. Помочи прошу у Вячеслав
Николаича...
Славушка встрепенулся.
- Пойдем, дядя Гриша.
Выскочил опрометью, Григорий поскрипывал сзади деревянной ногой.
- Да погоди ты, Вячеслав... Славка!
- Ну?
- Степан Кузьмич приказал втихую позвать, в комитет партии созывает.
Славушка ворвался в помещение волкомпарта.
Там находились все комсомольцы, что жили в Успенском, и, конечно,
откуда его только черти принесли, всюду успевающий Саплин.
Быстров вошел вслед за Славушкой, стал у стола, невеселыми глазами
посмотрел на комсомольцев.
- Товарищи! - сказал он. - Нам приходится временно оставить Успенское.
Временно оставить нашу волость без Советской власти. Неизвестно, как скоро
придут деникинцы, но вы должны быть готовы. Первое ваше испытание...
В голубых глазах Быстрова отчаяние.
- Мы ушли... - Он поправился: - Уходим. А вы остаетесь. Будете вести
себя разумно, деникинцы не обратят на вас внимания. Если случайно услышат о
ком-нибудь, что он комсомолец, ответ прост: записывали всех, записали и
меня. Но вы коммунисты. Вы стали коммунистами раньше, чем стали взрослыми.
Жить надо тихо, но не идти на службу к врагу. Если что понадобится, вам
дадут знать. Мы хотим вас сохранить, и вы обязаны подчиниться. У коммунистов
еще большая дорога. А теперь - по домам... - Он подходит к каждому и каждому
пожимает руку. - Расходитесь. По одному.
- Задержитесь, - говорит Славушке Степан Кузьмич, подходит к двери,
закрывает плотнее. - Слушай внимательно. - Глаза все такие же, голубые и
печальные, но глядит он в твои глаза и, кажется, читает все твои мысли. -
Никуда мы не уходим, будем по логам да задворьям скрываться. Тебе - ждать.
Все примечай и на ус мотай. Поручения будут, а пока что через день за реку,
часов около пяти, на опушке, повыше усадьбы Введенского.
- А меня Пал Федорыч по деревням посылает, - пожаловался мальчик.
- Зачем?
- Яблоками торговать.
- Отлично, - похвалил Быстров. - Поезжай, прощупай настроение,
приглядись, кого куда клонит... Веди себя умненько, ни с кем не ссорься, не
спорь. Ваш дом обязательно под постой какому-нибудь начальству отведут...
Смекнул? Беги!
Теперь Славушке не скоро придется здесь побывать. Стены, выбеленные
серой известью, грубка о четырех углах, скамейки... Что хорошего? А
грустно...
Возле дома телега, накрытая выцветшим белесым рядном, с впряженным в
нее Орленком, старым мерином, на котором нельзя уже ни пахать, ни гулять,
можно только не спеша тащиться по деревням.
Федосей сидел на приступке, вытянув ноги по земле.
- Пришел? - незлобиво спросил он, моргая своими собачьими глазками. -
Пал-то Федорыч бесится, стал быть, не доверяет мне одновча.
Павел Федорович ждал Славушку, яблок в лавке гора, яблоко легкое,
яровое, даром сгниет.
- Яблоки набирай чохом, просом или рожью - мера за меру, на яйца -
гарнец десяток.
Орленок тронул с места иноходью, Федосей на облучке за кучера, Славушка
барином на возу.
Семичастная. Народу на улице нет. Но Федосей откидывает рядно и...
поет. Тоненьким сдавленным фальцетом:
Ой, полным-полна моя коробушка,
Есть и ситцы и парча.
Пожалей, моя зазнобушка,
Молодецкого плеча!
Только что никого не было, а девок уже видимо-невидимо, кто с рожью,
кто с пшеном, а кто и с яичками, всем хочется погрызть яблочков. "Стой,
мил-лай!.. Гарнец - десяток. Известно чего, яиц. Курячьих, курячьих..."
Откуда-то из-за изб высыпали ребятишки. Почем наливные? Завтра сгниют, а
сегодня сжуют. Федосей расхваливает товар, а его не надо хвалить. Яблочки
так себе, слабое яровое яблочко, да еще вперемежку с падалицей. Славушка
знай себе орудует гарнцем. Ссыпает зерно, накладывает яблоки. Вот тебе и
задание по изучению настроений. Торговля с возу! Эй вы, купчики-голубчики...
Тпру!
Быстров со Славушкой в исполкоме. До чего же здесь пусто! Все
поразъехались, поразбежались. Кто по обязанности, а кто и по трусости.
Никитину страсть как не хотелось уезжать, а потащился с документами к
Туле, бумага не золото, не ограбят, но оделся попроще, если где задержат:
"Мобилизовали, вот и везем".
Еремеев прощается с какой-нибудь девкой, а у самого ушки на макушке,
все слышит - где, что, откуда. Девка, сама того не ведая, докладывает обо
всем, что деется по деревне...
Константин Быстров - его почему-то считают двоюродным братом Степана
Кузьмича, хотя они только однофамильцы, - тихий мужичок, по должности
завсобесом, где угрозой, где уговором отнимает у мужиков коней, суля по
возвращении из эвакуации золотые горы: "Вернемся, прирежем тебе сверх нормы,
богом клянусь, три, нет, четыре десятины земли".
Зернов сидит дома, надеется, что его забыли... Но Степан Кузьмич никого
не забудет. Даже Зернова. Хоть и не любит его. Но во имя революции приемлет
и Зернова и Никитина.
И лишь немногим из тех, кто остается, он доверяет так, как Ознобишину.
Это его глаза и уши. Зайчонок, как поглядишь! Но от зайца в нем только
быстрота... Покажи, маленький, на что ты способен!
Сумерки. Быстров и Славушка в большой пустой комнате. Мальчик и
Революционер.
Степан Кузьмич поставил ногу на стул, обнял колено, голос приглушил,
точно сказку рассказывает.
- На Озерне, повыше омута, над поповским перекатом, вверх, в березняк,
за кустами... Умеешь по-перепелиному? Пиить-пить-пить! Пиить-пить-пить! - Он
втягивает губы и певуче нащелкивает тонкий перепелиный клич: -
Пиить-пить-пить! Пиить-пить-пить!
Славушка повторяет, но у него не получается.
Отвлекает их тарахтенье тарантаса.
- Есть кто?
Высокий небритый сероватый человек в потертой солдатской шинели и
черной суконной шапке-ушанке, подбитой заячьим мехом.
Быстров соскочил со стола.
- Афанасий Петрович? Здравствуйте, товарищ Шабунин!
- Здравствуй, Степан Кузьмич... - Приезжий взглядом обвел комнату. - А
где же остальные?
- Нормально, по огородам, за околицей.
- А это кто?
Шабунин оценивающими глазами смотрит на Славу.
- Руководитель местной молодежи.
Шабунин слегка улыбается.
- Не мал?
- Мал, да дорог, - серьезно отвечает Быстров.
- Цыпленок, - с сомнением, как кажется Славушке, произносит Шабунин и
задумчиво добавляет: - Что ж, посмотрим, цыплят считают по осени...
- А у нас как раз осень, - говорит Быстров. - Волкомпарт доверяет ему.
- Ну если волкомпарт...
- А к нам каким образом?
- Поделили уезд и разъехались, хотим знать, что оставляем и что найдем.
В комнате темнеет. На стенах белеют пятна. Портреты вождей Быстров
эвакуировал вместе с бумагами исполкома.
Славушке ужасно не хочется, чтоб его прогнали.
Шабунин опускается на диван, пружины сразу продавились.
- Докладывайте обстановку.
- Документы отправлены под Тулу с секретарем исполкома. Учителя
предупреждены, занятий не начинать. Население тоже. В случае, кто подастся к
деникинцам, ответит по всей строгости...
Шабунин нетерпеливо перебил:
- Ну а сами, сами? Коммунисты эвакуировались?
- Не проявившие себя оставлены по домам.
- А проявившие?
- Сформировали отрядик.
- Что будете делать?
- То здесь, то там. Советская власть не кончилась...
Шабунин пытливо смотрел за окно. Вдалеке кто-то кричал. Визгливо,
жалобно. То ли кто кого бьет, то ли жалеет.
- Уверены, что Советская власть не кончилась?
- Уверен.
- И я уверен.
Славушка слушал завороженно. Вот какие они - коммунисты: ни тени
сомнения!
Шабунин сжал губы, покачал головой, точно что-то сказал самому себе, и
лишь потом обратился к Быстрову:
- Должен сказать, что положение весьма катастрофическое... - Сердито
посмотрел на Славушку, точно тот во всем виноват, и пригрозил ему: - А ты
слушай, да помалкивай, партия языкастых не терпит.
Его учили помалкивать, но лишь много позже он узнал, что не болтать
языком и жить молча не одинаковые вещи.
- Малоархангельск мы сдадим. Сдадим Новосиль. И Орел, вероятно, сдадим.
Фронт откатится к Туле. Но Тулу не сдадим. Это не предположение. Так сказал
Ленин. Они рвутся к Москве, но мы отбросим их и погоним и, чем меньше
перегибов с крестьянами, тем скорее погоним... - Встал. - Мне еще в
Покровское.
Быстров тряхнул головой, льняная прядь наползла на глаза, рукою
взъерошил волосы.
- Разрешите обратиться... К уездному комитету партии.
- Обращайся. - Шабунин поморщился. - Знаю, что скажешь, и наперед
говорю: отказ.
- Много коммунистов ушло в армию?
- Послали кой-кого. Но кой-кого придержали. Тыл - фронт. Требуется
разумное равновесие.
- Архив отправлен, исполком эвакуирован, к появлению врага все
подготовлено. Разрешите на фронт? - Голос Быстрова сорвался. - Афанасий
Петрович, я очень прошу!
- Нет, нет, - сухо обрезал тот. - Мы не можем оголять тыл. В армию всем
хочется, а отодвинется фронт, кто здесь будет?
Он молча протянул Быстрову руку, потом Славушке.
Втроем вышли на крыльцо. На козлах тарантаса дремал парень в
брезентовом плаще.
- Селиванов!
Парень встрепенулся, задергал вожжами.
- Давай в Покровское.
На речке кто-то бил вальком, полоскали белье.
- Все нормально, - негромко сказал Шабунин и, сидя в тарантасе,
озабоченно спросил: - А в своих людях, Степан Кузьмич, вы в них уверены?
Вместо ответа Быстров сунул в рот два пальца и свистнул, и тотчас
издалека послышался такой же свист.
- Отлично, действуйте, - сказал Шабунин. - И запомните: от имени
уездного комитета я запрещаю вам даже думать о том, чтобы покинуть
волость... - Он легонько хлопнул кучера по спине. - Поехали.
- Кто это? - спросил Славушка.
Тарантас затарахтел.
- Самый умный коммунист во всем уезде, - похвастался Быстров. -
Председатель уездного совнархоза.
Свистнул еще раз, появился Григорий с лошадью, Быстров перехватил у
него поводья, вскочил в седло, наклонился к мальчику.
- Иди, не надо, чтобы тебя здесь видели.
Теперь, когда война приблизилась вплотную, подчиняться следовало
беспрекословно.
- А ну, как кричат перепела? - окликнул Быстров мальчика, когда тот
почти растворился во мраке. - Ну-ка!
Славушка подумал, что это очень неконспиративно, но подчинился опять.
- Пиить-пить-пить! - ответил он одним длинным и двумя короткими
звуками: - Пиить-пить-пить!
И задохнулся от предвкушения опасности.
Удивительный день, солнечный, прохладный, безлюдный. Небо голубое, лишь
кое-где сквозистые перистые облачка. Легкий ветерок приносит дыхание
отцветающих лип, а если вслушаться, то и жужжание какой-нибудь запоздалой
пчелы, еще собирающей нектар для своего улья.
Пахнет старым устоявшимся деревом и пылью, благородной пылью на полках
книжных шкафов.
В библиотеке тишина. Андриевский пишет. Славушка в громадном кресле
павловских времен, вплотную придвинутом к окну. На коленях у мальчика книги.
Он поглощен поисками пьесы. Какой-нибудь необыкновенной пьесы. Мольер,
Херасков, Луначарский. А за спиной Андриевский. И все пишет. Что он пишет?
Письма родственникам в Санкт-Петербург, как неизменно называет он
Петроград?.. А может быть, заговорщицкие письма? Любить Советскую власть ему
не за что...
Синее небо. Сладкие запахи. Зеленые тени. Тургеневский день. День из
какого-нибудь романа. Из "Руднева" или "Базарова". Впрочем, Базарова не
существует. "Отцы и дети". Отцов и детей тоже не существует. Андриевские не
отцы, и Ознобишины им не дети.
- Что это вы тут пишете?
Негромко, спокойно и неожиданно. Славушка поднимает голову. Откуда он
взялся? Быстров в дверях библиотеки. Похлопывает хлыстиком по запыленным
сапогам. Все думают, что он уехал, а он не уехал. Появляется то тут, то там,
даже вот в Народный дом завернул.
Небрежный взгляд на Славушку.
- А, и ты здесь...
И снова любезно, спокойно и негромко Андриевскому:
- Что пишете?
Андриевский встал, стоит.
- Письма.
- Интересно...
Быстров протягивает руку, и... Андриевский подает ему свою писанину.
- Мечтаете вернуться в Петроград?
- Родной город. "Годной гогод".
Письма возвращаются царственным жестом - мол, все в порядке.
- Не советую.
- Я вас не понимаю.
Быстров садится, и Андриевский тоже вынужден сесть.
- Проезжал мимо, нарочно завернул предупредить...
- Я весь внимание.
- Вы газеты читаете?
- Иногда.
- О положении на фронте осведомлены?
- Приблизительно. "Пгибгизитегно".
Грассирует точно гвардейский офицер. Но играть на сцене предпочитает
обездоленных героев Островского: Митю Коршунова, Тихона Кабанова, Григория
Незнамова, мы, мол, без вины виноватые.
- Н-да, положение того... - Быстров задумчиво смотрит на Андриевского,
а Славушка посматривает на Быстрова. - Может случиться, Деникин докатится и
до нас...
- Когда?
- Не торопитесь, может, и не докатится. А если докатится, ненадолго. На
всякий случай я и хочу предупредить...
Андриевский бросает на собеседника любопытный взгляд.
- Меня?
- Не вздумайте уехать ни в Петроград, ни вообще. Вы останетесь здесь,
будете охранять этот дом. Беречь народное имущество. Со стороны деникинцев
вам опасаться нечего, но в отношении Советской власти вести себя лояльно.
Понятно?
- "Пгостите"... Простите, я не вполне понимаю... - Андриевский,
кажется, действительно не понимает Быстрова. - Если придет Деникин, вы
хотите связать мне руки?
- Вот именно.
- Превратить в сторожа народного имущества?
С каким сарказмом это сказано: "нагодного имущества"!
- Вот именно.
- Ну, знаете ли... Слишком многого вы хотите.
- Я хочу сохранить этот дом.
- А вы не думаете, что этот дом возвратят владельцам?
- Не успеют!
- Но я-то предпочту Петербург.
- Тогда поплатятся все Пенечкины, откроем Народный дом в Кукуевке.
- Но если это вне моих сил...
Тут Быстров обращает внимание на Славушку.
- Слышал наш разговор? Мы поручим охрану...
Андриевский смотрит на Славушку уничтожающим взглядом.
- Ему?
- Не ему одному, молодежи...
Все-таки Быстров излишне доверчив. Неужели Степан Кузьмич не замечает
иронии Андриевского? Не столько к самому Быстрову, сколько ко всему тому,
что символизирует собою Быстров.
- Вы знаете, что отличает большевиков от всех политических партий? То,
что они вмешивают политику во все области человеческой жизни, никого не
хотят оставить вне политики. - Андриевский прислонился спиной к книжному
шкафу, книги - это его тыл. - Взрослые ответственны за свои поступки, да и
то не все. Но для чего вы позволяете играть в политику детям?
- Чтобы политикой не могли заниматься некоторые взрослые!
Он поворачивается к собеседнику спиной, теперь он обращается к
Славушке, хотя слова его предназначены Андриевскому.
- Слышал? Продолжайте посещать Нардом. Пользуйтесь библиотекой.
Устраивайте спектакли. Виктор Владимирович даст тебе вторые ключи...
- И не подумаю, - произносит за его спиной Андриевский.
- Даст, а не то у него будет бледный вид, как у того Карапета, -
продолжает Быстров. - Ты будешь здесь представителем молодежи, и если... -
Секунду медлит, раздумывает, как назвать Андриевского - господином или
товарищем. - Если товарищ Андриевский позволит себе какую-нибудь провокацию,
ты осведомишь меня. Ну а если по вине товарища Андриевского с твоей головы
упадет хоть один волос, меч революции обрушится не только на него, но и на
всех Пенечкиных...
- Нет, это уж слишком! - говорит за его спиной Андриевский.
- Понял? - спрашивает Быстров мальчика. - Нет никаких оснований
прерывать работу культурных учреждений, и пусть все, кого клонит то вправо,
то влево, помнят - у нас хватит сил поставить их...
Он не договаривает, но слушатели его понимают.
- Проводи меня, - говорит Быстров и добавляет, специально для
Андриевского: - Ключи!
- Нет, - говорит Андриевский за его спиной.
- Пошли, - повторяет Быстров. - Вечером еду в Тулу.
Славушка понимает, что никуда он не едет...
Спустились с крыльца, свернули в аллею, сирень давно отцвела, рыжие
кисти пошли в семена.
- Степан Кузьмич!.. - кричит позади Андриевский.
Славушка останавливается.
- Идем, идем, - говорит Быстров.
- Слава! Сла-ва-а-а!.. Товарищ Ознобишин!
- Иди, - говорит Быстров.
- Да постойте же...
Славушка слышит, как сзади их нагоняет Андриевский.
Добежал, идет сзади, запыхался.
- Степан Кузьмич...
Быстров шагает как шагал.
- Возьмите...
- Возьми, - говорит Быстров.
Андриевский сует ключи мальчику в карман.
- Идем, - говорит Быстров.
Андриевский отстал, Славушка не видит, но вид у того, должно быть, в
самом деле бледный.
- Ты с девчонками здесь еще не гуляешь? - спрашивает Быстров.
- Нет.
- А лягушками их пугаешь?
- Нет.
- Надо с тобой посоветоваться...
Если бы Славушка сказал, что гуляет с девчонками, Степан Кузьмич все
равно будет советоваться, но, если сказать, что терзаешь лягушек, вряд ли он
удостоится доверия Быстрова.
- Ума не приложу, что делать с Александрой Семеновной?
Только тут приходит Славушке на ум, что за всеми делами по эвакуации
Быстров забыл о собственной жене.
- Отправьте, отправьте ее, Степан Кузьмич, - умоляет Славушка.
Быстров хлыстиком почесал себе лоб.
- Красные будут знать, что она жена председателя ревкома, а белые -
дочь генерала Харламова.
- А если белые узнают, что она ваша жена, а красные, что она дочь
генерала?
- Тогда скверно.
- Так увозите!
- Я и хотел... - Он хлыстиком принялся сбивать рыжие султаны сирени. -
А она не хочет.
- Почему?
- А может быть, отправить и тебя? - неожиданно предлагает Быстров.
- Мне ничто не грозит.
- Вождь молодежи!
- Смеетесь?
- Мне, брат, не до смеха.
- Сами учили: спектакли, танцы...
- Вот и говорю: легко дотанцеваться.
- Но вы сами сказали, что нужно остаться.
- Нужно-то нужно, мальчик из богатого дома...
- А говорите - отправить!
- Ума не приложу...
Пахнет медом, душистым липовым медом, звенит пчела, вьется вокруг
головы. Славушка отмахивается, но пчела носится вокруг, как угорелая. Не
надо махать руками.
- Ну, прощай, - произносит Быстров.
Славушка не успевает ответить, Быстров ныряет в заросли сирени, и его
уже нет. Куда это он? Если в Семичастную, не миновать усадьбы Введенского.
Андрей Модестович не слишком-то обожает Советскую власть. Как это Степан
Кузьмич не боится?
Странное затишье. Точно все замерло - и в людях, и в природе. Близилась
осень, а никто о ней будто и не думал, неопределенность порождала леность
мысли, даже Федосей и Надежда двигались, как сонные мухи, даже Павел
Федорович меньше хлопотал по хозяйству, все уединялся с Марьей Софроновной.
Вера Васильевна по-прежнему заранее готовилась к занятиям, перечитывала
учебники, доставала книги, делала выписки.
Утром она выпросила у деверя лошадь съездить в Козловку, там
учительствовали две сестры - Ольга Павловна и Варвара Павловна, фамилия
одной Шеина, другой - Франк, Варвара Павловна замужем за бароном Франком, и
все в округе зовут обеих сестер баронессами. Франк, выйдя в отставку, был он
военным инженером, поселился в деревне, жена и свояченица, хоть и
происходили из дворянской семьи, в молодости встречались с Фигнер и Засулич,
сами едва не стали нар
...Закладка в соц.сетях
