Жанр: Драма
Доводы рассудка
...реньях и трудах. Вдали дома,
отечества, вдали друзей. Ни время ваше, ни
здоровье, ни самая ваша жизнь вам не принадлежат. Несправедливо было бы
(дрогнувшим голосом), когда бы ко всему вы
были наделены и нежной женскою душою.
- Нет, тут мы никогда не согласимся... - начал было капитан Харвил, но их
внимание вдруг отвлеклось легким
шумом в дотоле совершенно тихом углу, где сидел капитан Уэнтуорт. Это всегонавсего
упало на пол перо; но Энн
вздрогнула, обнаружа, что он ближе к ней, чем она полагала, и склонна была
подозревать, что и перо упало оттого, что он
прилежно вслушивался в звуки, вовсе не предназначенные для его слуха.
- Кончил ты свое письмо? - спросил капитан Харвил.
- Не совсем, осталось еще несколько строк. Через пять минут я с ним
разделаюсь.
- Я и не тороплю. Я надежно стал на якорь (улыбаясь Энн) и снаряжаюсь
всем, чем следует. Не спешу выходить в
море. Так вот, мисс Эллиот (понижая голос), как я уже сказал, тут мы никогда не
согласимся. И, верно, никогда мужчина не
согласится тут с женщиной. Однако, позвольте вам заметить, сочинители все против
вас - все сочинения против вас, в
стихах и в прозе. Будь у меня память, как у Бенвика, я вмиг нашел бы вам
пятьдесят цитаций в подтверждение моей мысли,
и я в жизни своей не открывал книги, где не говорилось бы о женском
непостоянстве. Да ведь вы скажете небось, что
книги-то сочиняют мужчины.
- Быть может, и скажу. Нет, нет, с вашего дозволения, книги мы уж лучше
оставим в покое. У мужчин куда более
средств отстаивать свои взгляды. Образованность их куда выше нашей; перо издавна
в их руках. Не будем же в книгах
искать подтверждений своей правоте.
- Но в чем же тогда нам искать их?
- Да ни в чем. И надеяться нечего их найти. Каждый, я думаю, грешит
снисхождением к своему полу; и уж к
снисхождению этому притягиваются кое-какие события, случившиеся в собственном
нашем кругу; ну, а на многие из этих
событий (быть может, сильнее всего нас поразивших) как раз и невозможно
ссылаться, не обманывая чужой доверенности
и не высказывая того, чего высказывать бы не следовало.
- Ax, - воскликнул капитан Харвил, и голос его выдавал глубокое волнение.
- Когда б вы знали чувства мужчины,
который, простясь с женою и детьми, глядит вослед увозящей их лодке, покуда она
не скроется из глаз, а потом говорит,
отвернувшись: "Бог весть, суждено ли еще свидеться!" Когда б вы знали, как
томится душа его ожиданьем; как, воротясь
после года, проведенного в дальних морях, перемещенный в новый порт, считает он
дни до встречи и сам себя обманывает,
говоря "нет, до такого-то дня им здесь быть невозможно", а сам-то надеется, что
они будут хоть на день, да раньше, и,
наконец, видит их даже до этого дня, будто провидение наделило их крыльями!
Когда бы я мог объяснить вам все это и все,
что готов терпеть и счастлив терпеть мужчина ради драгоценнейшего сокровища
жизни своей! Я говорю, разумеется, про
тех мужчин, у кого есть сердце! - И он с чувством прижал руки к собственному
своему сердцу.
- О! - живо отозвалась Энн. - Мне хочется верить, я умею отдать должное
таким чувствам. Боже упаси
преуменьшать способность к верности и нежности у своих собратьев! Я заслуживала
бы презрения, посмей я
предположить, будто одни женщины только и способны на постоянство. Нет, я знаю,
ради близких вы способны на многое,
на великое. Вы никаких не боитесь трудов, и терпение ваше безмерно, покуда -
если мне позволительно будет так
выразиться, - покуда вам есть для кого терпеть и трудиться. Я хочу сказать:
покуда любимая женщина жива, и рядом, и
предана вам. По мне, единственное преимущество женщины (преимущество весьма
незавидное; и врагу бы не пожелала) -
это способность наша любить дольше, когда у любви уж нет надежды на счастье или
возлюбленного уж нет в живых.
Она не могла больше говорить; сердце ее было слишком полно; дыхание у нее
прерывалось.
- Добрая вы душа, - воскликнул капитан Харвил и с нежностью коснулся
рукою ее плеча. - Я не хочу с вами
ссориться. А как подумаю о Бенвике - я и вовсе немею.
Здесь внимание их было отвлечено. Миссис Крофт собралась уходить.
- Ну, Фредерик, мы с тобой, кажется, расстаемся, - сказала она. - Я иду
домой, а у тебя дела с твоим другом. Нынче
вечером все мы, надеюсь, будем иметь удовольствие встретиться у вас (кивая Энн).
Мы вчера получили приглашение от
вашей сестры, и Фредерик, кажется, тоже получил карточку, хоть сама я ее не
видела; и ты ведь тоже свободен вечером,
Фредерик?
Капитан Уэнтуорт с великой поспешностью складывал свое письмо и то ли не
мог, то ли не хотел дать прямого
ответа.
- Да, - сказал он. - Правда. Мы расстаемся, но скоро мы с Харвилом тебя
догоним; ведь ты готов, Харвил? Я иду
через минуту. Я знаю, ты тоже идешь. Еще минуту - и я в твоем распоряжении.
Миссис Крофт ушла, и капитан Уэнтуорт, тотчас запечатав письмо, в самом
деле собрался идти, и весь вид его
выражал нетерпение. Энн не знала, что и подумать. Капитан Харвил простился с нею
самым нежным образом ("Всего вам
доброго. Храни вас Господь!"), а капитан Уэнтуорт не подарил ее ни словом, ни
взглядом! Он вышел из комнаты, даже не
взглянув на нее!
Но не успела она подойти к столу, за которым только что он писал, как
послышались приближающиеся шаги; дверь
отворилась; то был он. Он просит прощения, но он позабыл перчатки, и, перейдя
через всю комнату к письменному столу и
стоя спиною к миссис Мазгроув, он вынул из-под разбросанных бумаг письмо,
положил его перед Энн, устремив на нее
заклинающий взор, схватил перчатки и сразу исчез, так что миссис Мазгроув даже
почти не заметила его появления. Все
свершилось в один миг!
Не станем и пытаться описать тот переворот, который произвел сей миг в
сердце Энн. Письмо, не очень внятно
адресованное "Мисс Э. Э.""По правилам этикета времен Джейн Остен молодым людям,
если только они не были
официально помолвлены, считалось неприличным состоять в переписке. Однако
влюбленные в романах Джейн Остен, даже
если они и не помолвлены, переписываются, что, в свою очередь, показывает, каких
свободных и широких взглядов по этому
поводу придерживалась писательница", и было, без сомнения, то самое письмо,
которое складывал он с такой
поспешностью. Он писал не только к капитану Бенвику, он писал и к ней! От этого
письма зависело все счастье жизни ее,
вся ее будущность. Все могла она вытерпеть сейчас, все могла снесть, кроме
неизвестности. У миссис Мазгроув сыскались
какие-то дела, и, надеясь на их прикрытие, Энн опустилась на тот самый стул, где
только что сидел он, и принялась
безотлагательно пожирать глазами следующие строки:
"Я не могу долее слушать Вас в молчании. Я должен Вам отвечать доступными
мне средствами. Вы надрываете
мне душу. Я раздираем между отчаянием и надеждою. Не говорите же, что я опоздал,
что драгоценнейшие чувства Ваши
навсегда для меня утрачены. Я предлагаю Вам себя, и сердце мое полно Вами даже
более, чем тогда, когда Вы едва не
разбили его восемь с половиной лет тому назад. Не говорите, что мужчина забывает
скорее, что любовь его скорее вянет и
гибнет. Я никого, кроме Вас, не любил. Да, я мог быть несправедлив, нетерпелив и
обидчив, но никогда я не был неверен.
Лишь ради Вас одной приехал я в Бат. Я думаю только о Вас. Неужто Вы не
заметили? Неужто не угадали моих мечтаний?
Я и девяти дней не ждал бы, умей я читать в вашем сердце, как Вы, полагаю, умели
читать в моем. Мне трудно писать.
Всякий миг я слышу слова Ваши, которые переполняют, одолевают меня. Вот Вы
понижаете голос, но я слышу нотки его и
тогда, когда они недоступны для любого другого слуха. Слишком добрая! Слишком
прекрасная! Вы справедливы к нам. Вы
верите, что мужское сердце способно на верную любовь. Верьте же неизменности ее
в сердце навеки преданного Вам Ф. У.
Я принужден уйти, не зная судьбы моей; но я ворочусь и последую за вами,
едва найду возможность. Одно слово
Ваше, один взгляд - и я войду в дом отца вашего нынче же - или никогда".
После такого письма - кто бы сразу опомнился? Полчаса тихих размышлений
могли бы ее успокоить; те же десять
минут, которые удалось ей побыть наедине со своими мыслями, не принесли
успокоения. Покамест каждая минута несла
новые тревоги. Счастье ее переполняло. И не успела она хоть немного прийти в
себя, явились Чарлз, Мэри и Генриетта.
Напрасно боролась она с собой, стараясь себя не выдать; скоро ей пришлось
сдаться. Не понимая ни слова из того,
что ей говорили. она принуждена была сослаться на нездоровье. Тогда они
разглядели, какой больной у нее вид, и
приступили к ней с сочувствием и заботой. А уж это было несносно. Догадайся они
уйти и оставить ее одну, лучшего бы ей
не нужно лекарства; но они обступили ее. не отступали, и в смятении она
объявила, что должна идти домой.
- Господи, милая моя, - вскричала миссис Мазгроув. - Ступайте же, идите
скорее и хорошенько отдохните до
вечера. Жаль, Сары нет, она бы вас живо вылечила, а сама-то я лечить не умею.
Чарлз, вызови-ка ты портшез. Ей нельзя
идти пешком!
Какой портшез! Хуже ничего и придумать нельзя было. Отказаться от
возможности поговорить с капитаном
Уэнтуортом, тихо бредя по городу (а она очень подозревала, что встретила бы его)
- нет, это было немыслимо. Портшез был
решительно отринут, и миссис Мазгроув, которая могла думать о болезни лишь
одного-единственного свойства, тщательно
удостоверясь, что Энн не упала и не ушиблась, что нет, в последние дни ей не
случалось поскользнуться, упасть, ушибить
голову, да, она совершенно убеждена, что не падала, - отпустила ее наконец с
легким сердцем, в надежде увидеть вечером
совершенно оправившейся.
Переборов смущение, Энн на всякий случай сказала:
- Я боюсь, сударыня, что мы плохо условились. Не будете ли вы добры
напомнить остальным, что мы ждем вас
всех у себя сегодня вечером. Как бы не вышло ошибки. Вы уж убедите капитана
Харвила и капитана Уэнтуорта, что мы
надеемся видеть их обоих.
- Ах, милая моя, мы очень хорошо условились, вот вам моя порука. У
капитана Харвила и в мыслях ничего другого
нет.
- Вы полагаете? Но я неспокойна; а я бы так огорчилась. Вы обещаете мне
об этом упомянуть, когда увидите их?
Вы ведь их еще до обеда увидите. Обещайте же мне.
- Да скажу я им все, скажу, коли вы просите. Чарлз, если встретишь где
капитана Харвила, не забудь исполнить
поручение мисс Энн. Но право же, моя милая, вам не к чему тревожиться, капитан
Харвил считает, что он дал слово,
уверяю вас. И капитан Уэнтуорт тоже, я убеждена.
Больше делать было нечего; но сердцу Энн чудились недоразумения, которые
вдруг могли омрачить ее радость.
Впрочем, и всякое недоразумение ведь должно было тотчас рассеяться. Если он и не
явится на Кэмден-плейс, она может
подать ему явственный знак через капитана Харвила. Тут, однако, случилось еще
одно досадное обстоятельство.
Сердобольный Чарлз, искренне озабоченный ее недугом, вознамерился сопровождать
ее до дому, и никакими силами
нельзя было его отговорить. Это было на редкость некстати. Но Энн не умела долго
оставаться неблагодарной; он
пожертвовал ради нее свиданием с оружейных дел мастером, и она отправилась
вместе с ним, не выказывая никаких иных
чувств, кроме признательности.
Они шли по Юнион-стрит, когда быстрые шаги сзади, такие знакомые шаги,
дали ей возможность подготовиться к
встрече с капитаном Уэнтуортом. Он догнал их, но, словно в нерешительности,
подойти ли ему или пройти мимо, ни слова
не сказал и лишь посмотрел на нее. Энн успела овладеть собой настолько, что
отважно и отнюдь не сурово встретила его
взгляд. И щеки, только что бледные, вспыхнули румянцем, и движения из
неуверенных стали решительными. Он пошел с
нею рядом. Вдруг Чарлз сказал, пораженный внезапной идеей:
- Капитан Уэнтуорт, а вы куда направляетесь? До Гей-стрит или дальше?
- Я сам не знаю, - в недоумении отвечал капитан Уэнтуорт.
- Вы до Бельмонта не дойдете? Вы не будете близко от Кэмден-плейс? Потому
что, если так, я без зазрения совести
оставил бы Энн на ваше попечение. Она нынче переутомилась и не может идти одна,
а мне бы надо к этому малому на
Маркет-плейс. Он обещался мне показать одно отменное ружьецо, которое он как раз
отсылает; сказал, не станет его
паковать до самой последней минутки, чтоб я, стало быть, на него поглядел; а
если я сейчас не поверну, мне не поспеть.
Судя по описанию, очень похоже на ту двустволку, из которой вы, сами помните,
как-то стреляли в Уинтропе.
Могли ли тут быть возражения? Лишь самая живая готовность, самое любезное
согласие могли быть явлены взору
наблюдателя; и удерживались улыбки, и тайком ликовали сердца. В один миг Чарлз
оказался в самом начале Юнион-стрит,
а парочка наша проследовала далее; и после немногих вступительных слов они
отправились в сторону более тихой и
пустынной аллеи, дабы ничем не нарушаемой беседой сделать сей час поистине
благословенным и достойным тех
счастливейших воспоминаний, которых надлежало ему стать неиссякаемым источником.
Там вновь обменялись они
завереньями и обещаньями, какие некогда уже, казалось, решили их участь, но
сменились долгими, долгими годами
разлуки и отчуждения. Там вновь воротились они в прошедшее, еще более
счастливые, быть может, обновленным своим
союзом; чувства их сделались нежнее, испытанней, они лучше узнали душу,
верность, любовь друг друга. И там, неспешно
бредя вверх по пологому склону, никого не видя кругом, ни важных мужей
государственных, ни суетливых хозяек,
кокетливых барышень, нянек с детьми, они обменивались признаньями и
воспоминаньями, более же всего о том, что
прямо предшествовало сей прогулке и было, уж разумеется, самым важным и
занимательным. Перебирались
самомалейшие подробности событий минувшей недели; о вчерашнем и нынешнем дне
было говорено без конца.
Энн не обманывалась на его счет. Ревность к мистеру Эллиоту была тяжким
грузом, вечным сомнением, пыткой.
Она начала его терзать в тот самый час, когда он встретил Энн в Бате; после
недолгой передышки она сгубила ему радость
концерта; она же отзывалась во всем, что говорил он и о чем он умалчивал в
последние двадцать четыре часа. Незаметно
начала она уступать место надежде, какую ободряли в нем иные взоры Энн, слова и
поступки; и наконец была вовсе
побеждена теми суждениями, какие достигли его слуха во время беседы Энн с
капитаном Харвилом; под их-то неодолимым
воздействием и схватил он лист бумаги, дабы излить свои чувства.
Он готов был повторить каждое написанное там слово. Он никого, кроме нее,
не любил. Он никогда и не надеялся
заменить ее другою. Он не встречал женщины, ей равной. Да, в этом он принужден
был признаться: он был верен ей
невольно, нет, против воли; он хотел забыть ее, он верил, что ее забыл. Он
казался себе равнодушным, а он бесился; он
знать не желал ее необыкновенных качеств, ибо жестоко от них пострадал. Образ ее
неизгладимо запечатлелся в душе его,
как само совершенство, чистейший образец стойкости и нежности; но он принужден
был признаться, что лишь в
Апперкроссе узнал он ей настоящую цену, что лишь в Лайме начал он понимать
самого себя. В Лайме получил он не один
важный урок.
Восхищение мистера Эллиота его подстрекнуло, а сцены на набережной и в
доме у Харвилов показали ему, как
высоко стоит она надо всеми.
Старания его полюбить Луизу Мазгроув (старания уязвленной гордости) и
ранее, уверял он, были безнадежны;
никогда не задевала Луиза, да и не могла она задеть его сердце; но лишь в тот
печальный день, и потом, когда у него явился
досуг для размышлений, понял он все превосходство души, до которой так далеко
было Луизиной, и неоспоримую власть ее
над собственной его душою. Тогда-то сумел он отличить постоянство убеждений от
своенравной ветрености, сумасбродное
упрямство от решимости строгого ума. Тогда-то понял он все недосягаемое величие
женщины, для него утраченной; и
начал проклинать гордость и безумство напрасных обид, удержавших его от стараний
вновь ее завоевать, когда случай свел
их снова.
Он был наказан жестоко. Едва оправился он от ужаса и угрызений совести
через несколько дней после несчастья,
едва почувствовав себя живым, он почувствовал себя живым, но не свободным.
- Я понял, - сказал он, - что Харвил почитает меня связанным. Ни у
Харвила, ни у жены его не было сомнений в
нашей обоюдной склонности. Я был обескуражен, был растерян. Разумеется, я мог
тотчас развеять их заблуждение, но вдруг
мне представилось, что и прочие - семья ее, она сама - глядят на меня теми же
глазами, и уж я не мог располагать собою. Я
принадлежал ей по чести, ежели ей угодно было избрать меня. Я поступал
неосторожно. Я был беспечен. Я не видел
опасных последствий наших слишком коротких отношений. Глупые мои потуги
влюбиться то в одну из барышень, то в
другую грозили пересудами и толками, если еще не худшими бедами, а я об этом не
догадывался. Я был кругом виноват и
должен был поделом расплачиваться.
Словом, он слишком поздно понял, что он запутался; и с очевидностью
удостоверясь, что Луиза ему не нужна, он
обязан был считать себя с нею связанным, если чувства ее к нему были таковы, как
полагали Харвилы. А потому он и решил
покинуть Лайм и ждать вдали полного ее выздоровления. Желая по возможности дать
роздых ей и самому себе, он
отправился к своему брату, намереваясь затем вернуться в Киллинч и действовать
так, как обстоятельства того потребуют.
- Шесть недель провел я с Эдвардом, - сказал он, - и радовался его
счастью. Иной радости было мне не дано. Я ее и
не заслужил. Он расспрашивал о вас с пристрастием; расспрашивал, переменились ли
вы, не подозревая, что в моих глазах
вы никогда не можете перемениться.
Энн улыбнулась и промолчала. Можно ли корить кого за промах столь милый?
Приятно женщине в двадцать
восемь лет узнать, что она не утратила очарованья первой юности; но Энн стократ
было приятней сравнивать сие суждение
с прежними его речами и видеть в нем следствие, но не причину воротившейся
любви.
Он отсиживался в Шропшире, кляня свою слепую гордость, свои нелепые
расчеты, как вдруг нежданное
благословенное известие о помолвке Луизы с Бенвиком его развязало.
- Тут кончалось для меня худшее, - сказал он. - Отныне я мог добиваться
счастья; я мог предпринимать к нему
шаги. Слишком долго мучился я бездействием и дурными предчувствиями. В первые же
пять минут я себе сказал: "В среду
я буду в Бате". И я был в Бате в среду. Разве не вправе я был приехать? Разве
непозволительны были мои мечты? Вы не
вышли замуж. Вы могли сохранить прежние чувства, как я их сохранил. Еще одно
обстоятельство меня ободрило. Я не
сомневался, что вы окружены искателями, но и с уверенностью знал, что вы
отвергли одного из них, более достойного, чем
я; и невольно задавался я вопросом: "Не из-за меня ли?"
Можно было много рассуждать о первой встрече их на Мильсом-стрит, еще
более можно было рассуждать о
концерте. Тот вечер, кажется, весь состоял из незабвенных минут. На той минуте,
когда она вошла в Осьмиугольную
гостиную и к нему обратилась, той минуте, когда появился мистер Эллиот и ее
отторгнул, на последовавших затем минутах
отчаяния и надежды он с особенной пылкостью остановился.
- Видеть вас, - воскликнул он, - среди тех, кто, уж разумеется, не желает
мне успеха, видеть, как ваш кузен
разговаривает с вами и улыбается, чувствовать все преимущества этого брака!
Знать, что только о том и помышляют все,
кто умеет на вас повлиять! И допуская даже, что вы к нему равнодушны, сознавать,
какой заручился он сильной
поддержкой. Не довольно ли было всего этого, чтобы я выставил себя глупец
глупцом? Мог ли мой взгляд не выражать
моих мучений? А глядя на ту, что сидела с вами рядом, помня прошедшее, зная
воздействие ее на вас, не умея забыть, как
повлияли на вас уже однажды доводы рассудка - на что я мог и надеяться?
- Вы могли понять разницу, - отвечала Энн. - Вы могли иметь ко мне более
доверия; теперь иные обстоятельства, и
я сама иная. Пусть мне тогда и не следовало уступать доводам рассудка,
вспомните, однако, что убеждали меня в пользу
благоразумия и против превратностей неверной участи. Я уступила, казалось мне
тогда, чувству долга, но о каком же долге
говорить теперь? Выйти замуж за человека, мне безразличного, значило бы
непростительно пренебречь чувством долга
ради участи самой темной.
- Мне бы следовало об этом догадаться, - отвечал он. - Но я не мог. Я не
умел вывести должных следствий из
недавних наблюдений моих о вашей природе. Я не умел призвать их себе на помощь;
их заслонили, их затмили былые
чувства, много лет меня томившие. Я думал о вас как о женщине, которая отринула
и предала меня, на которую я менее
всех имел влияния. Я видел вас в обществе особы, руководившей вас в тот страшный
год. Я не имел оснований полагать,
что власть ее над вами уменьшилась. И я не мог так вдруг себя преодолеть.
- А мне казалось, - отвечала Энн, - что обращение мое с вами могло бы вас
избавить от сомнений.
- Нет, нет! Непринужденное обращение ваше могло быть всего лишь
следствием помолвки вашей с другим. В
таком убеждении я вас и покинул; и однако ж, решился снова искать с вами
встречи. Утром надежда вернулась ко мне, и
потому я позволил себе еще задержаться в Бате.
И вот Энн снова была дома, и куда счастливее, чем подозревали ее
домашние. Все утренние страхи, все тревоги
рассеялись после этого разговора, и она ступила в дом, полная такого
непереносимого счастья, какое даже приходилось ей
умерять минутными опасениями, что оно не может продолжаться. Ей непременно надо
было побыть одной, чтобы немного
успокоиться, и она пошла в свою комнату и там в тихих благодарных мыслях
почерпала стойкость и бесстрашие.
Настал вечер, в гостиных зажглись огни, съезжались гости. То был обычный
светский раут, сборище тех, кто
никогда прежде не встречался, тех, кто встречался слишком часто, пустая суета,
круг, слишком широкий для беседы
дружеской и слишком узкий для многообразия суждений; но, по мненью Энн, никогда
еще ни один вечер не пролетал так
скоро. Сияющая, прехорошенькая от счастья, вызывая общее восхищение и ничуть его
не сознавая, она для каждого
находила добрые и милые чувства. Был тут мистер Эллиот, она избегала, но она
жалела его. Были Уоллисы, она забавлялась,
зная их мысли, леди Дэлримпл и мисс Картерет - скоро им предстояло сделаться
всего лишь безвредными кузинами. Она не
замечала миссис Клэй, и обращение отца и сестрицы с гостями ничуть ее не
задевало. С Мазгроувами она болтала просто и
весело, с капитаном Харвилом задушевно, как с братом; с леди Рассел пыталась
завести разговор, которому мешала
восхитительная тайна; к адмиралу и миссис Крофт испытывала нежное расположение и
особенный интерес, который та же
тайна побуждала ее скрывать; и то и дело встречалась она на минутку с капитаном
Уэнтуортом, и все время надеялась
встретиться снова, и все время сознавала, что он близко.
В который раз случайно оказавшись рядом с ним и поглощенная, по-видимому,
как и он, созерцанием
очаровательных тепличных растений, она ему сказала:
- Я думала о прошедшем и старалась судить беспристрастно о том, верно или
нет поступила я сама; и мне кажется,
я поступила верно, послушавшись дружеских увещаний той, кого вы непременно еще
полюбите. Она заменила мне мать.
Поймите меня правильно. Я вовсе не утверждаю, будто, давая свой совет, она не
ошибалась. Быть может, то был случай,
когда советовать и вовсе невозможно.
Сама я в подобных обстоятельствах такого совета не дала бы. И все же я
была права, послушавшись ее, и поступи я
иначе, не порви я помолвки, я страдала бы даже еще более, ибо совесть моя была
бы неспокойна. Сейчас (если только такое
согласно с природой человеческой) мне не в чем себя упрекнуть; и если я не
ошибаюсь, строгое чувство долга - в женщине
вовсе не худшее свойство.
Он взглянул на нее, взглянул на леди Рассел и, снова взглянув на нее,
отвечал, словно по зрелом размышлении:
- Покамест нет, но для нее есть еще надежда на мое прощение. Я надеюсь,
мы с нею полюбим друг друга. Но я тоже
думал о прошедшем, и невольно мне представился вопрос, не был ли кое-кто еще
злейшим врагом моим, даже чем эта
дама? И это я сам. Скажите, если б, воротясь тогда, в осьмом году в Англию с
несколькими тысячами фунтов и получив
"Лаконию", если б я писал к вам тогда, ответили б вы на мое письмо? Согласились
бы вы возобновить нашу помолвку?
- Согласилась бы я? - таков был весь ответ; но голос выразил остальное.
- Боже милостивый! - воскликнул он. - Вы б согласились! Разве я о том не
думал, не мечтал, как о венце всех моих
успехов! Но я чересчур был горд, и гордость мне мешала. Я не понимал вас тогда.
Я не желал понять вас, я гнал от себя
мысли о вас. Кого же мне винить, как не себя! Могло не быть шести напрасных
горьких лет разлуки. И это мученье,
сознаюсь, для меня внове. До сей поры пребывал я в завидной надежде, что всеми
милостями судьбы я сам себе обязан. Я
кичился тем, что честными трудами добивался я заслуженной награды. Как иным
великим людям в обратных
обстоятельствах, - прибавил он с улыбкою, - придется мне покориться своей
блаженной участи. Мне должно научиться
выносить счастье, какого я не стою.
ГЛАВА XXIV
Кто же не догадается о том, что было дальше? Если уж молодые люди забрали
себе в голову соединиться, они
непременно добьются своего, будь они даже самые бедные, самые безрассудные и
менее всего способны составить счастье
друг друга. Пусть мораль наша и мало поучительна, она зато верна; а если даже и
такие браки удаются, то отчего бы Энн
Эллиот и капитану Уэнтуорту, при благословениях зрелого ума, чистой совести и
располагая вдобавок независимыми
средствами, было не одолеть всех препятствий? Они одолели их тем более, что им
немногое пришлось и претерпеть, ибо
сухая сдержанность родных - одна только их огорчала. Сэр Уолтер не спорил против
выбора Энн, а Элизабет всего и
позволила себе вид холодности и безразличия. Капитан Уэнтуорт, имея двадцать
пять тысяч фунтов и достигши самого
высокого положения, какое могли доставить дарования и заслуги, уже не был теперь
пустое место. Ему прости
...Закладка в соц.сетях
