Жанр: Драма
Золотые кресты
...че просто не
встану...
- Я принес уже. Я с утра о вас озаботился: теперь уж не рано. - Он
налил и протянул Кривцову большую рюмку. -Это всегда бывает так, знаю сам, -
добавил старик.
Кривцов посмотрел на него, ничего не сказал и выпил. Протянул рюмку и
выпил еще. И еще протянул, но отвел руку назад.
- Не хочу. Странный вы человек! И отвернулся к стене.
Так лежал с полчаса, потом встал, сел на кровати. Старик сидел возле.
- А вы знаете, зачем мне нужно встать и быть бодрым, быть трезвым,
даже, может быть, привлекательным... насколько это дано мне?
Старик молча глядел на Кривцова.
- Вы мне припасли эту водку, позаботились обо мне, несмотря на всю мою
скверность, и вам не стану я лгать. Может быть, то скажу, что себе самому
сказать боюсь. Дайте еще! Поставил старик возле него и бутылку, и рюмку.
Кривцов выпил две рюмки подряд, помолчал и продолжал, точно собравшись
внутренне с силами:
- Хочу я сегодня, наконец, добиться-таки своего. Неправду я говорил, и
себя, и других обманывал, когда называл первым бесом среди других бесов -
власть. Это для них, для толпы. А для избранных душ есть другой, - бес
власти ничто перед демоном сладострастия. Круглый нуль и ничто
совершеннейшее. Зачем и власть, и богатство, и почести, ничего мне не нужно,
все тлен, все прах, призрак, мираж, а вот это... Этот живой червяк, может
быть, он-то и есть один живой во всем мире, гложет самую нежную нежность
души, и вот нас-то особенно любит... таких, что пришли к чистоте, к небесам,
к чистому Богу, не отходит от нас, сторожит, в самую святость вливает тонкий
свой яд. Скажите, если все это дико вам; если вас оскорбляет, я замолчу.
- Нет, нисколько, - все также спокойно ответил старик. - Говорите, я
слушаю все, что вы скажете. Мне кажется, нет ничего, что бы сейчас могло
меня возмутить.
- Вот как! - усмехнулся Кривцов. - Тогда, пожалуй, можно себе
разрешить. Слушайте...
Налил и выпил еще - опять сразу две рюмки.
- Перед вами христианин не какой-нибудь, не из тех, что верят в Бога,
не сознавая хорошенько веры своей, не зная вовсе сомнений, и не из тех, что
к Нему пришли хотя и через сомнения, но теперь спокойной душой верят в Него
и могут жить какой-то другой еще жизнью, иметь семью, служить, писать
хорошие книжки. Я ничего такого совсем не могу. Я болею, веря в Христа, я
горю, я ни единой минуты, что бы ни делал и что бы ни говорил, не забываю о
Нем, о крестных муках Его, о благодатной кротости Его небесного Образа. Он
живой для меня, ношу Его в сердце своем непрестанно. В этом поверьте мне.
Это так же верно, как то, что я перед вами сижу, и как то, что выпью сейчас
еще.
Он слабо поморщился, вытер усы:
- Ведь гадость! Но только так и могу теперь жить. Нося Его в сердце,
надо или на небо живым взойти, или здесь ходить так, как будто бы это -
повел рукою вокруг - было небом вторым... А если не можешь так... Если...
Ужас! Невыносимый ужас - последний! Говорил я вчера, народ бунтовал. От
боли, от скорбящей души моей это. Вправду тоскую, что здесь, на земле
потопаем в крови, - столько крови, что самую душу грозит она пропитать, и
горячи, правдивы слова мои были, но все это, знаю, и горячность моя, и к
людям такая любовь, и та душа, что этим болеет, все это... как вам сказать?
- второго сорта, не настоящее. Не потому, что неправда, нет, все это самое
подлинное, но есть под этим иное, другая душа, глубинная, та, что в вечность
перейдет, в ином бытии будет жить. И вот для той-то души, для моей вечной
души, верящей в Бога живого, в Христа распятого, дышащей Его муками
крестными, ежесекундно носящей запечатленный Образ Его, для нее-то и есть
всего единый бес, один, противостоящий Ему, противоборствующий. Я говорил
вчера в кабаке, а он гнусавил перед распятым Христом: "а отчего нет здесь
Наташи? Отчего не прельщаешь ее своей пламенной верой?., на нее это
действует"... И рисовал мне бес худенькие члены ее, этой девочки, и
мерзостным перстом своим указуя, скакал у подножья распятия и шептал:
"девственница, девственница еще, погляди"... И вот этот- то ужас ношу я в
душе. Как мне не пить, как не стонать от боли невыразимой моей?..
Вряд ли и видел Кривцов старика. Забыл, есть ли кто здесь или нет, но
говорил, находя какую-то опору в режущей остроте своих слов. Когда говоришь,
как-то идет все же время... Когда говоришь, что-то живое трепещется, будто
вдруг за словами начнется другое, глянет новая жизнь. Пусть бессознательно,
но все еще что-то бьется, дрожит, если бы даже знал уж будто последним
сознанием, что выхода нет. Но никогда не бывает ничего окончательно,
непоправимо последнего, хоть малая кроха чего-то, но прячется, но живет
потайной своей жизнью - невидная и неслышная, неразгаданная.
Была ли она у Кривцова? Он не знал. Думал, что нет, но чем объяснить
эту страсть в обнажении ран своих сокровенных? Зачем бы слова, если асе уже
умерло?
Слушал старик все молча, но сердце тревожно стучало уже в ответ на речи
Кривцова. Но еще застучало тревожней, когда Кривцов вдруг замолчал. От
молчания этого сразу жуть, мертвая зыбь безысходности наполнила комнаты.
Там, за черепной тонкой коробкой, совершается в тишине что-то
превосходящее все слышанные, все найденные тем, кто говорил, все, казавшиеся
самыми последними, слова и понятия. И вот за ними встает уже и новое что-то
еще.
Хочется крикнуть:
- Да говори же! Говори! Не молчи!
Но Кривцова и самого охватило, сжало кольцо ледяного молчания, и,
торопясь его сбросить, чтобы дышать, чтобы жить, начал опять.
XXXVI
- Та девочка, о которой я вам помянул, эта Наташа, которую неотступно
вижу перед глазами моими, опять теперь в городе. Она исчезала куда-то на
время и вот появилась, и опять обнажились все раны мои. Послушайте, -
зашептал он с испугом, - сегодня ночью привиделось мне так, как бы только
что было - все это страшное дело. Откуда попала она в монастырь, не знаю.
Несчастную где-то подобрали ее, и так осталась она - девочка в монастыре
мужском. Но ведь дитя - беспризорное, покинутое дитя. Оставили пока, хотели
потом отослать в какую-нибудь женскую обитель. Кое-что помогала она по
двору, но слаба была, и больше все в церкви молилась, худенькая и бледная,
прозрачная до такой степени, что вся душа ее светилась сквозь черты лица.
И пошли у нас об этой девочке слухи очень скоро. У нас в монастыре - я
в ту пору тоже там был, муки мои загнали меня в это проклятое место, не знал
еще тогда ему настоящей цены, - слухи в монастыре идут от одного к другому,
как на базаре. Кто-то пустил про девочку странный рассказ о том, что
крестным отцом ее дьявол был, что и мысль о зачатии ее внушена им же, но
якобы под ликом Божиим явился он к отцу ее и соблазнил его, а старик теперь
ходит и кается, скитается по монастырям по всем. Стали звать ее дьявольской
дочкой, стали чураться ее, тихонько креститься под рясами, те, кто
побоязливей. А я с этих самых пор глаз от нее отвести не мог, такой
нетленной красотой оделась она в очах моих со своим худеньким тельцем, с
усмешечкой около детских губ, с небесною кротостью в очах ее.
Разврат у нас был в монастыре необычайный. Грязный, противный разврат,
такой, что меня даже от него воротило. Было так грубо все, так обнаженно,
что к нему совсем не тянуло, - не было там остроты, не было ужаса,
святотатства не веяло, просто было пошлое свинство. А это все не по мне. И
так выжил я больше года, как настоящий, не бутафорский монах, со всеми
страстями, погребенными в недрах души, с вулканом, клокочущим в глубях, но
на поверхности все было тихо, хоть райский сад разводи.
Но тут-то и ждал меня час моего испытания.
Пасха была тогда поздняя. Пост великий, изнуряющий приближался к концу,
обострились до последних пределов нервы больные, а тут весна подходила - с
ее ароматом, с ее незримыми, разлитыми в море воздушном движениями, где все
дышит тоскою любви, где вес жаждет зачатия. Вечер и утро, и день, и особенно
ночь - все об одном мне твердило, рисовало одну детскую эту, с усмешечкой,
невинную наготу. Дьявольскую или святую, не знал.
Разные слухи шли про ту девочку и роились, множились, создавали
легенду.
Пришел один инок под вечер из дальнего монастыря, и там о ней знали
уже, и в подробностях передал мне всю историю зачатия этого ребенка. И
нельзя было вправду понять, от Бога она или от дьявола. "И еще, - добавил
он, - зарождается мнение, что как особым путем она рождена, так и назначение
в мире особое выпало ей. Как Христос родился от Девы, зачатой тоже в
благословенной неведомой тайне, хотя и не открыта еще никому тайна сия, так
и Антихрист должен чудесно родиться от девы, и тоже появившейся в свет
особенным образом, якобы с благодатью Господней. И должен найтись человек, в
котором дьявол с рожденья обитал бы незримо, но богомольный и набожный, но
верящий в Бога, и должен сойти на нее и противоестественным образом дать
семя грядущего на битву с Христом".
Говорил он мне ночью, не видел, как весь я дрожал. Сидели у храма. Не
знаю, инок ли вправду то был, или бес в его образе, но неотступно стал
думать я об одном - овладеть этой девочкой. И такие приходили мне в голову
мысли, что не знал, как мог вынести их. И рисовались они мне обнаженные,
явные, как бы уже были. Я не смею сказать, не смею намеком дать понять о тех
мыслях, но что-то сверлит, что-то хочет хоть малый уголок открыть из
безумств моих, приоткрыть смрадный и нелепый гроб, в котором разлагается
заживо в преступных, кощунственных мыслях душа.
Не только что мерзость собственных, предстоящих мне дел рисовал в
последних деталях и с холодным ужасом смаковал их, но проводил параллели, но
представлял себе, как это там могло быть И, представляя, сливался с
воображаемым мною. И уже не мог различить ничего, и там находил последние
бездны падения.
Закрыв лицо руками, простонал Кривцов:
- Страшно мне, страшно подумать... Ах, страшно!.. Но слушайте, слушайте
все. Не только что делал мысленно все, но и все называл про себя, точно сам
себе еще и рассказывал, и такими словами... Ах, не могу! Не могу больше! И
это - имея образ Христов живой, непрестанно, нетленный.
Тишину мертвых минут опять нарушил Кривцов немного спустя.
- И вот в великую пятницу, в пустом храме, с нею только вдвоем, перед
ликом икон...
И вдруг закричал, вскочив:
- Убейте, убейте меня! Не слушайте! Убейте меня, ради Хряста. Сам себя
не могу я убить! Ударьте меня! Возьмите крест и ударьте крестом, как она
ударила... Вот смотрите, смотрите здесь! Схватила тяжелый крест золотой и
ударила,..
Глубокий был шрам на руке. Выше локтя к плечу. На левой руке.
- Это мой знак навеки. С ним и на суд Господень явлюсь. Точно успокоил
немного его вид этого шрама.
- И вот, что теперь перед бесом моим бесы ли власти или те домашние
бесы обыденности, что кружат возле тех христиан, что вас взмутили вчера?
А теперь прогоните меня от себя, как последнего пса, потому что я
все-таки к ней, к Наташе пойду. Опять ведь встречаемся... Вчера не была она,
я сам к ней пойду. Я знаю все и пойду. Мысли мои - все одни, и со мною
всегда.
Кривцов встал и оделся. Похмелье прошло. В голове была обнаженная
страшная ясность. С такой головой можно пойти на все. В сердце горел ад,
оттененный очарованием близкого рая.
Молча хотел он уйти, но встал и старик.
- Вчера меня назвали дьяволом, - раздельно сказал он Кривцову, - вчера
же я принял тебя за Христа. Сегодня я понял, как далеко мне до дьявола...
- А мне до Христа? - перебил Кривцов. - Да?
И быстро бросил в дверях, со вспыхнувшим пламенем глаз, с яркой краскою
гнева на изможденном лице:
- Потому что я больше Христа! Так не страдал и Христос! От этого
взгляда и слов старик не сразу опомнился. Слышно
было, как стукнула внизу входная дверь, и вот уже умерли отзвуки стука
на лестнице. Тогда быстро схватил шляпу и бегом бросился следом за уходившим
Кривцовым.
XXX VII
Все три женщины сидели грустные и задумавшись; две из них говорили.
- Нет, - сказала та, что и днем куталась все в ту же шаль, в которой
была вчера, - нет, он святой человек. Разве кто говорит еще так, как он
говорит? Сердце плачет, когда его слушаешь. Только святая душа может такие
слова источать.
И она смотрела своими печальными, глубокими глазами, не понимая никаких
возражений, почти не слыша их. Девушка в красном шарфе была беспощадна:
- Я смеялась в душе, когда его били. Мне было радостно. Но теперь
жалею, что мало били его, что я не добавила своего, что хотела.
И глаза ее были прозрачны стеклянной прозрачностью, и было нельзя
угадать, есть ли за ними что или так-таки ничего и нет.
- Глаша, не следует так говорить. Он много вынес в жизни своей. Он
несчастный.
- А если несчастный, тем хуже. Пусти веруют сколько хотят те, кто
счастливы, это их дело. Может быть, мы также поверили бы. Пусть себе верят,
только нас-то в покое оставят со своими проповедями. А если страдает, как вы
говорите, то как не понять, что нечестно своих же обманывать? Бог! Желала б
я знать, что Он - открылся ему в видении, что ли?
- Может быть, что и так. Ты многого, Глаша, не понимаешь еще.
- Ах, понимаю... Оставьте меня! Разве слишком хорошо все понимаю.
- Несчастный ты мой! - тихо шепнула женщина в белом платке.
Живая грусть за Кривцова охватила ее. Увлажнились глаза, подернулись
дымкой чувствительной, тоже окутались шалью, как все ее тело, благородно
задумчивое в своем отцветании, в своей незабывающей грусти.
Стало тихо.
Узкой полоской проникал и комнату свет. Беззаботно роились пылинки в
радости солнцу. Было их много, весело было пылинкам в детской невинности их.
Короток их век, а может статься, так же и вечен, как век нашей бессмертной
души... Что им до того - толпящимся в светлом, посланном Богом луче?
А вот три женщины были грустны.
Сложней, чем грустны. Глаша с застывшей стеклянностью глаз, в душу к
себе не допускающая, эта другая, чья жизнь одна длящаяся, в покорности
просветленная скорбь; сидела, руки сложив на коленях, третьей Наташа -
молчала затаенным, ушедшим в себя, нелюдимым молчанием.
Три затерянных в мире пылинки, три женских души.
Где же их солнечный луч? Что он мешкает? Какие тучи небо скрывают, если
есть оно - это небо и солнце на нем?..
- Я уж пойду, мне пора. Ты, Глаша, еще посидишь?
- Скоро и я за тобой, но еще посижу.
Закуталась в шаль с головой, ушла, простилась с Наташей до вечера.
Вечером к ней еще забежит. Непременно.
Была эта женщина в шали свободная женщина, жила вдвоем с Глашей, был у
нее маленький, совсем крохотный, - от родителей перешел - капитал, однако,
все же жила на него кое-как. Случалось - работала. Глаша ей приходилась
племянницей, сирота, одинокая. Познакомился как-то с ними Кривцов, вся
отдалась ему, точно молитву свершала в умилении сердца, когда отдавалась. А
Глаша не могла его видеть, и был в этом пункт разногласия для двух женщин,
связанных между собою родством и затаенной глубокой приязнью.
Наташа все неподвижно сидела, уронив свои руки.
Сегодня 8 сентября - день Рождества Богородицы - исполнилось ей ровно
шестнадцать лет. С сегодняшним днем что-то она собиралась связать в своей
жизни. И вот он пришел, а у нее такое оцепенение мыслей и чувств: пусть
будет, как будет.
Началось с того времени, как получила письмо о возможном приезде отца.
Была одна женщина возле села, где они жили; завела переписку с ней, каждый
месяц посылала по три рубля денег. И вот получила известие: едет отец. Так
забилось ее, все еще детское сердце. Помнила и любила она старика. Какою-то
чудесною, через все уцелевшею памятью помнила ранние детские годы - старый
плетень, пчельник, медовые праздники, яблочные - душистое спелое лето, запах
конопли за садом, прозрачные вечерние зори.
Мать не помнит, но отца... Отец баловал ее, отец щекотал за шейкой
жестковатым усом, нянчил, мурлыкал какие-то песенки. Ах, это письмо все
взбунтовало в ней снова!..
Но тут же жесткие мысли, жестокие думы. Не прежнюю малую девочку, - он
ищет распутную взрослую дочь... А если так... если так... то не все ли
равно?..
Но на вокзал пошла, побежала - была в лихорадке.
Увидала отца - сутки пролежала, с места не двигаясь, все думала,
металась в жару и решила: пусть будет, что суждено, и пусть будет именно в
этот день, в день рождения, в любимый праздник осенний. Если не верит, если
погибшую презирает дочь, будет так, как велит ей судьба.
А судьба ей шептала о кофточке.
Слышала раз мимолетно, - Глаше сказал Кривцов про ее красный шарф:
- Красный цвет волнует меня. Не носите красный цвет.
- Буду носить, - ответила Глаша упрямо.
И целый вечер не отрывал он глаз от ее шарфа.
У нее не было красного. Но ведь для каждого разный должен быть цвет? У
Глаши черные, пышные волосы, у нее - цвета ржи. Но если красный цвет Глашин,
какой же ее? Или нет для нее никакого цвета из тех, что волнуют:
К концу уже вечера шутливо стянула себе красный шарфик.
Кривцов перевел глаза на нее и тотчас же сказал:
- К вам нейдет.
- А что же мне надо? - смеясь, спросила она.
- Ваши волосы, - сказал он, подумав, - как воск перед иконой, или
нет... может быть, мед... пчелиный, густой, вечерний...
Наташа смутилась и встала, заходила по комнате.
- Душистый, вечерний мед, -подтвердил Кривцов еще раз. "Душистый,
вечерний", - стояло в ее голове.
" Медовый, душистый"... - запомнила это.
И вот девическая глупая мысль вошла с того вечера в сердце и жила там,
и что-то шептала крови ее, и билась кровь беспокойно, чего-то просила, и
вдруг на последние деньги купила Наташа вчера "пчелиных" духов. Долго понять
не могли в магазине. И сама не знала, как быть. Но в последнюю минуту все же
придумала.
- Запаха отцветающей липы? Не было.
- Белой акации? Дали.
Побежала за кофточкой. Долго искала. Нашла. Но медлила брать, чего-то
ждала. Сердце билось на всю ее грудь, Вся грудь трепетала. Кровь говорила:
"Купи и уйди". Но ноги стояли. Образ Кривцова мелькнул: "Купи и уйди. Это
твой цвет - пчелиный, цвета вечерней зари, цвета свеч восковых. Волнует меня
этот цвет"... Свеч восковых... Руки упали, лежат неподвижно. "Чудесно, к вам
так пойдет"... Но Кривцов заглушает приказчика: "Этот цвет волнует меня...
Ты для меня выбираешь его. Купи и уйди". "За ночь сошью, за ночь сама
сошью"... - думает девушка. Дрожат ее руки и ноги. Но вот в лавку вошел
господин. Сразу узнала. Сразу сердце упало. Точно отец подослал его. Слушает
плохо, не может понять. Что-то неясное. Три рубля. Три рубля за часы.
"Скажите, можете вы мне дать три рубля?" Ему не дают. Да, тот самый, тот: он
видел отца, ему поклонился отец. Чего же он ждет? Ему не дают этих денег...
Но все-таки ждет. Ах! "Вам же нравилось, барышня?.." Вот: "Возьмите у меня
три рубля". И еще раз: "Возьмите!"
И со вчерашнего вечера сидит Наташа почти недвижима. Забегала к ней
Глаша, звала. Точно болезнь - ходить его слушать в кабак. Не пошла и туда,
Всю ночь просидела без сна. Как выжженный, горел в эту ночь образ
Кривцова, запечатленный навеки, - вновь переживался тот перед всенощный час,
когда она ударила в храме святым крестом искусителя. Каждую ночь целый год
снился ей все один незабываемый сон; асе в мелочах одинаково, до последней
драгоценной бусинки на образе Богоматери.
С лишним четыре минуло года. Целая жизнь. Она научилась людей узнавать,
разбирать их, под усмешкою губ скрывать свое горе, ранами детское сердце
покрылось; но было оно - ах - все еще детское!..
И плакало это сердце целую ночь, и к утру последние силы покинули
девушку. Она ничего не знала уже. Знала одно: он придет. И пусть будет так.
Пусть придет и возьмет, сегодня пойдет она, куда ее поведут. Или отыщет
отец, возьмет ее за руку, скажет ей - нет, невозможно! - скажет: "Наташа,
чистая девочка, дочка моя, поедем домой". И поцелует ее. О, и за ним пойдет,
но как радостно, с какою светлой душой!
Утром пришли Глашина тетка и Глаша. Говорили о нем, - о Кривцове, - и
опять, как во все эти последние дни, но только неизмеримо сильнее еще,
почувствовала девочка его странную власть над собой, его неотразимое
действие. И так ждала, сидела все время, не двигаясь. Если погибать, так уж
с ним. Миг один. А потом умереть...
А потом пусть придет на могилу отец, а на могиле расцветут цветы и
расскажут ему своим ароматом, качанием белых головок своих, как умерла его
дочь. И от жалости к старику и к себе, и от предчувствия неизбежности
надвигающегося она вдруг закричала слабым и сдавленным голосом, как кричат
во сне, когда уже нельзя дальше спать, ибо ужас раскрыл свою темную пасть
над душой и - еще мгновение - поглотит ее навсегда. Этим нечеловеческим
внутренним голосом кричит нас душа, ибо когда онемеет язык, кричит сама уже
наша последняя сущность перед громадой небытия - бесформенного, не имеющего
лика колосса, в сравнении с кем вечность и бесконечность, и Бог едва
различимо мерцают небольшим, только лишь возгоревшимся, еле светящим,
полуслепым огоньком.
Глаша сразу встрепенулась от дум, когда услышала этот задушенный крик.
Она подбежала к Наташе, взяла ее за руки, схватила, трясла ее плечи, трогала
волосы.
- Наташа, Наташа, ты что?
Наташа молчала. Неохотно отступал из глаз ее ужас, но отступил. Она
озиралась вокруг, точно ища выхода. Машинально дала свою руку подруге, та
больно, крепко сжала детские пальцы и все напряженней глядела в глаза своей
вдруг загоревшейся скорбью. И был прекрасен неотразимо из стекла брызнувший
Бог, и все отходил, слепо ворча, темный, неведомый призрак.
И вот опустила Наташа глаза свои, и взор упал на их вместе сжатые руки;
легкие тучки золотистых пылинок толпились вокруг этих рук. В тихом светящем
луге прозрачен и легок был танец пылинок. И вдруг между них капнули две-три
слезы - два-три прозрачно божественных мира родились из пересохшего водоема
души, вновь оживили его, упали на бледные руки и скользили по тонким, крепко
сжатым - на жизнь и на смерть - по девичьим пальчикам. Луч засиял в них
приветною музыкой солнечных брызг.
- Наташа, ты любишь его? Вопрос прозвучал едва слышно. Наташа молчала и
плакала.
- Скажи мне. Правду скажи мне в сегодняшний день. - Девушка покачала в
ответ головой. - Ты ненавидишь его?
Тоже нет, - тоже качнула желтеющей, цвета душистого меда головкой
своей.
- Но ты... ты пойдешь за ним, если придет?
- Наташа, к вам гость.
Хозяйка просунула голову в дверь. Она улыбалась и даже чуть подмигнула:
целый месяц живет, не ходил ни один. Но на свете нет исключений.
- Я ухожу.
- Глаша, побудь, побудь со мной.
- Я скоро приду.
- Ты не придешь!
- Я наверное и скоро приду.
- Побудь хоть немного со мной. Глаша!
Быстро схватила она и поцеловала Глашину руку. Вскочила, вспыхнув,
зардевшись, смущенная девушка.
- Так я скажу, что ты дома.
Никто ничего не ответил хозяйке, и она скрылась за дверью.
- Ты останешься?
- Останусь. Но я скоро уйду.
- И не придешь?
- О, нет, возвращусь, и наверное. - Снова взгляд ее стал холодным и
острым.
В дверь постучали.
- Войдите, - слабо сказала Наташа.
XXXVIII
- Вы на меня не рассердитесь, что я так к вам зашел?
- Как так? - спросила Наташа.
- Так, не спросясь. Вы не звали меня.
- Нет, ничего, - сказала она.
Поздоровавшись, Кривцов опустился на стул. Лицо его было бледно, но
казалось спокойным. По дороге оправил костюм, причесался.
- Сегодня необычайный день. Кажется, что природа готовит какое-то
светлое празднество.
Обе девушки промолчали.
- Я уверен, что сегодня праздник какого-нибудь святого, неизвестного
нам.
- Разве не знаете вы, что за праздник сегодня?
- Знаю. Но все же мне кажется, что сегодня какой-то еще особенный
праздник. Раньше не чувствовал так. Ночевал я не дома и вчера провел ужасную
ночь, утро было больное, а вышел на улицу, такое сияние охватило мне душу,
как перед смертью.
- Не вы ли святой? - резко спросила вдруг Глаша.
- Я еще жив, Глафира Филипповна, - грустно ответил Кривцов. И,
помолчав, добавил чуть слышно:
- Но осеннее солнце звало меня. Оно смирило мне душу, не знаю, надолго
ли. Но с таким примирением хорошо умереть.
- Не говорите сегодня о смерти, - попросила Наташа. - Просто сегодня
день моего рождения. Оттого и праздник в природе.
Она улыбнулась.
- В самом деле?
Кривцов приподнялся и тотчас же сел и потер свои руки. Слабая краска
проступила на бледном лице.
- Да. Вы не знаете, кажется, Лизы? Это подруга моя, Лиза Палицына...
- Дочь Николая Платоновича?
- Да - девочка с моря, как она себя называет, а я называю ее: девочка с
неба, мне кажется, это верней... Так Лиза мне говорила, что там, около моря,
еще в сентябре, во второй или в третий раз зацветают акации. Я вдруг это
вспомнила, представилось, если бы там быть сегодня...
Наташа заговорила доверчиво, мягко.
Что, в сущности, плохо? Разве нельзя уже жить? Милая Глаша была еще
здесь. Кривцов сидел тоже простой, легкость осенняя легла на его измученный
лоб. Ах, все-таки праздник сегодня, все-таки, радостный день!
Наташа мечтала:
- И вот Лиза, и Глаша, и я, и... все другие, кто хочет, мы бы сидели у
моря, а над нами акация - мой любимый цветок. И вот мы сидим и смотрим на
море, а над нами плывут облака... Плывут... и, знаете, так...
Наташа качнулась сама. Чуть-чуть закрыла глаза. Вся будто летящая.
- Так незаметно, совсем потихонеч
...Закладка в соц.сетях
