Жанр: Драма
Сильнее всех иных велений
...ая,
чтобы несдержанный Голицын позволил себе хоть одну дурную выходку. Молодая
княгиня убеждалась в доброте и бесхитростности большого сердца мужа и любила
его, как в первый день.
Отношения князя с крестьянами и дворней хорошо наладились из-за музыки.
По приезде в Салтыки вхождение в помещичий круг не обошлось, конечно, без
жарких карточных баталий, в которых горячий князь не знал удержу, как и во
всем ином. Азарт в сочетании с доверчивостью сделал его легкой добычей
поседевших за ломберными столами заядлых картежников, а также
профессиональных шулеров, слетавшихся в его гостеприимный дом, будто
стервятники на падаль. Князь оглянуться не успел, как проиграл двадцать
тысяч. Не выдержала кроткая и покорная княгиня. Чувствуя под сердцем трепет
новой жизни и с ужасом думая о том, что наследнику или наследнице останутся
одни голые стены, если князь будет и дальше столь удачно вистовать,
понтировать и держать банк, так умело загибать углы и отписывать мелом, она
явилась в разгар очередной жаркой и бесчестной баталии и громко сказала, к
досаде и гневу князя:
- Неужто, милый друг, тебе не надоело быть дойной коровой этих людей?
- Что вы говорите, княгиня? - попытался разыграть возмущение один из
ловцов удачи. - Счастье может улыбнуться вашему мужу.
- Нет, - жестко сказала княгиня, - не может. Вам все равно нечем будет
расплатиться.
Партнер тут же испарился, а князь, глубоко оскорбленный и униженный,
спросил жену, как могла она, такая деликатная и добрая, жестоко обидеть
достойного человека, к тому же гостя.
- У тебя странное представление о достоинстве, мой друг, - спокойно
сказала Екатерина Николаевна. - И он не гость, а жулик, забравшийся в дом.
Его следовало бы сдать в полицию. Впрочем, он и так больше никогда не
появится.
Княгиня не ошиблась. Через некоторое время Юрка признался, что терпеть
не может карт, а любит только ее и музыку. Тут он говорил правду: его
молодое чувство к жене переживало наивысший расцвет, а безотчетная тяга к
музыке, сродни назойливому капризу, которому охотно поддаешься, становилась
истинной страстью. И сейчас, укрепившись в своих феодальных правах, покончив
с картами, попойками и охотами, Юрка всерьез занялся теорией музыки и
принялся собирать крестьянский хор.
На этот раз он остановил выбор на женских голосах, привлекавших
глубиной и проникновенностью интонации. С детьми, подростками и взрослыми
мужиками он уже работал, а с женщинами было для него ново. Впереди ему
мерещился громадный, человек на полтораста, смешанный хор, но прежде надо
было обучить певунов-милостью-божьей музыкальной грамоте да и самому
основательно подучиться.
Юркин слух вел как бы самостоятельное существование. Его рассеянный
владелец мог предаваться любой житейской суете, а чуткое ухо улавливало даже
самую тихую, далекую музыку в пространстве. Сквозь грубые бытовые шумы ему
звучала песня птицы и молодицы, усталое бормотание нищего на дороге,
переплач колоколов за краем зримого простора, шорох опавшей листвы в
перелеске за бугром, змеиный шип тающих снегов, первая звень капели. Он
любил всю дивную озвученность мира, но более всего любил песни, рождающиеся
в груди человека. И те, что помогают работать в поле и на току, и те
печальные, бесконечные, как степная дорога, что тоскуя поют ямщики, и
хмельной песенный галдеж загулявших на праздники мужиков, и песни девичьих
посиделок, вечёрок дворовых людей, лихие, часто непристойные, запевки под
балалайку или ливенку, мальчишеские самозабвенные оры на неоседланных
лошадях, старушечий гугнеж на завалинках, песни ярмарочных игрищ, обрядовые
песни, отпевания, свадебные - до изумления разные; от невыразимой грусти до
невыносимой гнуси, но и тут прекрасные безмерностью народного характера. А
как славно поют солдаты на марше, вздымая сапогами дорожную пыль, а гусары -
под гитару семиструнную, о цыганах и говорить не приходится, даже жиды
сопровождают свой шабаш поразительными по древней горькой печали и тончайшей
музыкальности стонами. А как дивно поют в церквах, коли хорошо подобран хор
и регент - артист в душе! Хуже всего поют в гостиных: не по-русски скованно,
жеманно, но и тут случаются чудесные голоса, чаще всего женские, и
неподдельное чувство. А вообще хорошо поют в России, во всех четырех
сторонах света, - Юрке же казалось, что нигде нет таких чистых, звонких,
богатых голосов, как на Тамбовщине, такого свободного дыхания и чувства
песни. А в самой Тамбовщине всех за пояс заткнет Усманский уезд, а в уезде
том - большое торговое село Салтыки.
И дворня, а местные крестьяне и подавно не могли взять в толк, зачем
молодой барин, картежник и выпивоха, отважный всадник и юбочник, как все
грешники, но не зловредный, не прижимистый, даже приметчивый к чужой
нужде, - все в девичью норовит, хотя до сих пор не завел себе Цецилию,
почему, ни уха ни рыла не смысля в землепашестве, так часто бывает в поле,
на скотном дворе, на птичнике, где, правда, ни во что не суется. "Работайте,
работайте, я - так!.." - постоит да и пойдет прочь; и на посиделки
заглядывает, и в гости к мужикам охотно ходит, и в церкви ни одной службы не
пропускает, всегда поет на клиросе. Скучно ему, что ли, с тихой молодой
княгинюшкой? Она, и верно, тяжелая ходит и ничем его развлечь не может, а
он, сердешный, видать, до того в доме своем затомился, что любому
развлечению рад, любой запевке-нескладехе. Но вообще-то ни личность князя,
ни его музыкальные поползновения не слишком занимали работящих и ушлых
салтыковских мужиков - своих забот хватало.
Но все всполошились, когда бурмистр стал ходить по избам и требовать
девок на барский двор. Все попытки откупиться, просто заменить одну девку
другой, менее нужной в хозяйстве, ни к чему не вели: бурмистр набирал по
списку, составленному самим князем. И как только смог он запомнить всех по
именам? Но запомнил, люди сразу приметили, что косомордые, кривоглазые,
хромые и увечные князю не требовались, подбирал он женский пол для неведомых
надобностей, как жемчуг на нитку: одну к одной. В деревне поднялся ропот.
Старая Галчиха, слывшая по завиральной глупости прорицательницей, которой
ведомы все тайные помыслы и намерения человеческие, брусила, что
затомившийся богатырь князь набирает себе цельный "гарей", так называют у
турков бабью садовню для любовного увеселения салтана Махмуда под
тихоструйную течь. Загадочная "тихоструйная течь" всех убедила. Если
поначалу Галчихе не очень верили, уж больно много девок потребовали на
барский двор, это ж никакого резона нету, каким бы усилком ни был молодой
ядреный помещик, но под "тихоструйную течь" чего не натворишь.
Зашевелился, заволновался народ. "Не отдадим на поругание наших
голубок!"... Особо лютовали чернобородые красногубые братья-близнецы Елфим и
Прохор Прудниковы, хотя у них не имелось в семье девок. Были они до того
схожи, что родная мать их путала. И в трудный час испытаний явили братья
единый характер: дерзкий, отважный, решительный. Все же именно тут выявилась
разница между ними: Елфим, который на полчаса раньше из мамки вылез,
оказался первым горлом, верховодом, атаманом, а братан его Прохор работал на
подхвате. "В топоры пойдем!" - призывал Елфим. "И пойдем!" - эхом отзывался
Прохор. "Берись за вилы, мужики!" - надрывался Елфим в кабаке, ставшем
штаб-квартирой назревающего бунта. "А хушь бы и за вилы!" - поддерживал
Прохор.
И мужички начали прикидывать к руке вилы, колья, вострить топоры. Из
соседних селений являлись гонцы с заверениями в полной поддержке
салтыковцев. В Сиваках побили и зачем-то связали выжигу бурмистра, в
Липинках сожгли ничейную ригу. Елфим, осаживаясь зорной водкой, которую
перепуганный кабатчик отпускал задарма, туманно намекал, что, судя по
некоторым признакам, он - то ли сам таинственно сгинувший в Таганроге
император Александр I, то ли его сын и законный наследник. В этом Елфим явил
дальновидный ум и глубокое понимание стихии русского бунта: чтобы восстать,
народу необходим самозванец, и непременно царского рода. Этим объясняется
великий успех обоих Лжедмитриев и Емельяна Пугачева. Прохор, как всегда, с
малым опозданием подхвативший государственную мысль брата, обернулся великим
князем. Мужикам понравилось, что среди них оказались царственные особы, но
они хотели бы точно знать, кто такой Елфим - сам ли Александр
Благословенный, победитель злодея Бонапарта, или цесаревич, незаконно
лишенный трона. Подумав, Елфим склонился к первому. И тут связной принес
жуткую весть, что женский табун погнали в баню. К чему бы это? - недоумевали
мужики, но Галчиха сразу дала объяснение: перед тем как Цецилией обрядить,
непременно в баню гонят, чтобы отбить навозный дух, который баре страсть не
любят, особо в постельном деле. Дальше тупейный художник им волосы уложит,
оденут в виссон и поведут в барскую опочивальню. Такая осведомленность
Галчихи казалась подозрительной: то ли ей самой в стародавние времена
довелось побывать Цецилией, чему поверить трудно - уж слишком страхолюдна,
то ли бабушка, как верная Личарда, одевала в виссон барских наложниц.
Но разбираться в этом не стали, да и кому важно, что было при царе
Горохе, когда сейчас такое лютство затевается. Решено было выступать
немедля, но его императорское величество Елфим вдруг сковырнулся под стол, а
за ним, чуть припозднившись, последовал великий князь Прохор. Восстание
осталось без вождя, ватага - без атамана.
Пока судили да рядили, кому вести полки, примчался новый связной и
сообщил, что отмывшихся девок причесали, облачили в белые хитоны и отвели в
зало, где князь Голицын принялся разучивать с ними старую песню "Во лузях".
"Так это он хор собрал! - осенило мужиков. - А мы чуть в топоры не
пошли!", "Могли и красного петуха подпустить, очень свободно", "А посля бы в
остроге сгнили", "Али б в Сибирь потопали". - "В Сибирь - что! И в Сибири
люди живут. В Нерчинские рудники не хошь? Там с живого мясо сползает". Новая
весть окончательно повернула настроение салтыковцев. Князь положил хористкам
после спевок обед, как для своих дворовых, деньгами сколько-то, одежу
справную и послабление ихним семьям в барской отработке.
"И такого барина чуть не порешили! - сокрушались мужики. - Он нам отеч
родной, а мы супостаты окаянные!", "Это братаны Прудниковы, в рот им дышло,
накрутили. Вечно от них смута: летошний год конокрада-цыгана чуть насмерть
не убили, а он и не цыган вовсе, а жид со скрипочкой". Решили намять бока
близнецам, но оказалось, это уже сделал кабатчик, к тому же снял с них
сапоги и запер в чулане впредь до возмещения убытков.
Тут салтыковцы вовсе успокоились и разошлись по домам, не забыв
оповестить соседние селения, что бунт отменяется по отсутствию причины, и
стали с нетерпением ждать своих девок. Те вернулись к вечеру в настроении
разном, поскольку не всех взяли в хор, но все с подарками. Князь произвел
добавочный отбор и оставил тридцать девок, самых чистоголосых и остроухих. С
ними он будет заниматься, обучать нотной грамоте и разным песням: старинным,
какие народ еще при Иване Грозном певал, духовным и светским. Был он ласков,
терпелив и, хотя злился порой до бычьих глаз и скрежета зубовного, когда кто
фальшивил, или вперед вылезал, или подхватить запаздывал, ни разу не
матюкнулся, даже укора резкого не сделал. И сам показывал, как петь надо,
как дыхание держать, чтобы дольше тянуть и не задохнуться. А голос у него
красивый, сочный, конечно, с дьячковской октавой не сравнить, а слушать
приятно. Потом он разные закорючки на черной доске мелом рисовал, которые
нотами называются, но тут никто ничего не понял, а князь улыбался добродушно
и уверял, что они оглянуться не успеют, как постигнут всю эту премудрость. И
будет их хор ездить по другим имениям и даже в Усмань, Тамбов, может, в саму
Москву для музыкальных представлений перед самой чистой публикой. А под
конец княгиня из своих ручек каждой по ленте в косу подарила и по ниточке
бусиков на шею.
Тут кто-то из мужиков в умилении княжескими милостями предложил
покарать братьев-самозванцев усекновением главы. Предложение понравилось, но
бабы отговорили: зачем портить такой хороший день.
Старики, правда, опасались, что князь сведает о черном умысле, и не
миновать расправы. Они не угадали, как показало ближайшее будущее. Князь уже
на другой день все знал о волнении, всколыхнувшем Салтыки и окрестные земли
по причине умыкания девок, но не только не гневался, а хохотал до слез.
И на всех последующих спевках не изменял князь своей доброй манере.
Позже, работая за границей с капризными профессионалами, он мог выйти из
себя, вспылить, наорать и даже хуже, но, памятуя наказ Ломакина, с
земляками, людьми подневольными, неукоснительно держал в узде свой характер.
С годами, распустившись, он стал щедро одаривать вниманием гувернанток и
компаньонок жены, равно помещичьих жен, тамбовских светских дам, столичных
львиц и демимонденок, но сроду не обижал своих певиц, как и всех других
крепостных девушек и женщин, разве что раз-другой не устоял перед чарами
истосковавшейся в одиночестве солдатки.
Голицына удивляло, как быстро и толково пошло у него с обучением
хористок музыкальной грамоте. Запомнить молитвы и поучения святых отцов они
никак не могли, ему пришлось прибегнуть к самым крутым мерам, чтобы
заставить их удержать в памяти несколько простых религиозных текстов, а
нотные знаки осваивали с поражающей быстротой и легкостью. С голоса они и
так умели, но он хотел привить им профессиональные навыки, сохраняя всю
чистоту и подлинность народного исполнения. Помимо общих спевок, он
занимался с певицами отдельно, открывая у них порой удивительные ноты. Он не
признавал пения открытым звуком, а потому тщательно ставил хористам голоса.
В репертуаре преобладали старинные песнопения в обработке Бортнянского,
Дегтярева, Ломакина, позже - и самого Голицына, а это требовало школы,
одного нутра было мало.
Музыкальные увлечения сблизили его с семьей Рахманиновых, чье имение
находилось в селе Знаменке, в сорока верстах от Салтыков. Знакомство вскоре
перешло в тесную и преданную дружбу, украсившую жизнь Голицына, но из
теплого, радостного, нежного дома пришло к нему и горчайшее страдание.
Как все переплетено в жизни! Аркадий Александрович Рахманинов -
прекрасный пианист, ученик Фильда - родил музыкального, но никчемного
Василия, пустоцвет Василий родил гениального Сергея. Князю Юрке Голицыну не
хватило ровно года, чтобы подержать на руках будущего создателя "Всенощного
бдения" и "Литургии св. Иоанна Златоуста". Как сложны пути искусства: лучшую
духовную музыку России создал атеист.
Рахманиновы были люди, редко встречавшиеся в провинциальном дворянстве.
Не чуждых просвещения помещиков было тогда предостаточно, что не мешало им
сечь своих крепостных, забривать мужикам лбы за малые провинности,
естественно сочетая отличное французское произношение, начитанность, глубину
суждений и либеральный душок с феодальным хамством. Знаменитые стихи Дениса
Давыдова, высмеивающие "русского Мирабо", ничуть не потеряли свежести и в
сороковые годы. Слова "интеллигент" тогда не существовало, но если б оно
было, то подавляющее большинство просвещенных помещиков не подымалось выше
полуинтеллигентности, а вот Аркадий Александрович Рахманинов был настоящий
интеллигент. Духовность и нравственность составляли его суть. Под стать ему
была и жена его, чистая, как горный хрусталь, Варвара Васильевна, и все
остальные члены семьи. Они сразу поняли здоровую и добрую натуру Голицына,
прощали ему все его сумасбродства, ведь он был еще так молод и не ведал
самого себя. А Екатерину Николаевну, душевно куда более зрелую,
ответственную и морально стойкую, полюбили, как самого родного человека.
Прекрасны были семейные встречи, исполненные музыки, поэзии, серьезных
разговоров, милых шуток, веселия и доброты.
Дружба старших по возрасту людей облагораживала Юрку Голицына, но,
конечно же, не могла дать новую душу этому мясному, кровяному, раскаленному
человеку. Нимб святости не давил ему на чело.
С неописуемым размахом Юрка отпраздновал свое совершеннолетие.
Приглашено было все усманское дворянство (Рахманиновы сказались больными),
на стол разве что жареных павлинов не подавали, шампанское лилось рекой,
крымские коллекционные мускаты соперничали с итальянской лозой, густым
самосским и горьковатым испанским хересом. Пел хор, которым дирижировал
сперва сам хозяин, а потом обученный им регент, под окнами водили хороводы;
приглашенный из Харькова струнный квартет наигрывал полонезы, мазурки и
вальсы. Ели, пили, танцевали, спали, окатывались холодной водой и снова ели,
пили, танцевали, ухаживали за дамами, читали стихи, пели романсы, кричали
"ура" хозяину, падали под стол. На исходе второго дня гости посолиднее и
постарше, расцеловавшись с хозяином щека в щеку, отбыли восвояси, но
выносливая и отважная дворянская молодежь еще только вошла во вкус, и
княгиня с немногими оставшимися дамами предпочли не показываться на мужской
половине, где уже затевался банчок, кто-то стрелял по бутылкам, кто-то
показывал силу, подымая одной рукой отягощенное бронзой ампирное кресло,
которое и сдвинуть-то с места мудрено; другие рубились на кривых горских
саблях, снятых со стены, и хохоча заливали раны бальзамом, но не целебным, а
тем, что добавляют к водке. И все же сквозь весь шум-гам до женской половины
донеслись звуки двух звонких пощечин и громовой голос князя:
- Вон из моего дома!
Княгиня хотела кинуться к мужу, но ее удержали, а на разведку послали
шуструю девчушку, дочь одной из горничных, проныру и невидимку. И вот что
оказалось.
Когда подъем чувств и отваги достиг высшего накала и каждый напропалую
хвастался кто ратными подвигами, кто охотничьими, кто победами над
женщинами, кто умыканием красавицы цыганки из знаменитого хора Ваньки
Джалакаева; кто борзыми, опережавшими собственный лай, кто орловскими
рысаками, кто сорванным в Лебедяни небывалым банком, кто, наоборот, -
невиданным проигрышем, разорившим дотла и оставившим при трех полуживых
душах, старой легавой суке и тульском ружье, кто родством с Державиным, чье
перо так легко скользило по бумаге, но тяжелело в соприкосновении с
непоэтической материей: его указы и распоряжения в пору "тамбовского
сидения" остались жутью в народной памяти, - словом, у каждого было чем
похвалиться, покрасоваться перед обществом, молчал лишь один долговязый,
унылоликий дворянин, но едва в шуме и гаме случился провал тишины - так
почему-то всегда бывает в звуковом хаосе - и в грозу, и в битве, и в галдеже
ярмарочной толпы, - он громко заявил, что может съесть живую мышь. Почему-то
краснобайство других гостей нисколько не трогало крепко выпившего хозяина,
видимо, сознававшего свое полное превосходство над уездными хвастунами (он,
правда, не бывал в сражениях, но не раз доказал свою храбрость под дулом
пистолета), а вот сожрать живьем мышь не мог и не хотел верить, что другой
на это способен.
Ему наперебой стали рассказывать, как во время последних выборов
губернского предводителя дворянства, когда неизменно сопутствующие сему
важнейшему мероприятию сумасбродства и желание удивить общество достигли
апогея, этот вот скромный дворянин публично съел живую мышь со шкуркой и
хвостом.
Кровяные бычьи глаза князя выкатило от омерзения, все выпитое и
съеденное подступило к горлу, и тут дворянин вынул из кармана заранее
пойманную мышь и хотел отправить в рот. Он не успел этого сделать: первый
удар выбил у него мышь из руки, второй - по скуле - поверг наземь.
- Вон из моего дома, мышеед! - заорал князь. - Чтоб духу твоего
поганого не было!..
Вбежали слуги и вынесли несчастного дворянина.
Это необычное происшествие разделило общество на два враждебных лагеря.
Одни считали - дворянин-мышеед стал невозможен: что хорошо один раз, нельзя
превращать в обычай, и если поедание живой мыши станет непременным ритуалом
всех дворянских сборищ, то лучше дома сидеть. Другие - пожалуй, большая
часть - нашли в поступке князя ущемление исконных дворянских вольностей: ни
в одном царском указе не возбранялось дворянству есть мышей - живых или
мертвых, и князь своим поступком узурпировал власть, ему не принадлежащую.
От этого пахнуло удельным самовластьем. Решительное разделение мнений
наметилось еще в доме князя, и разъезжались гости в смутных чувствах.
Хорошо выспавшись, восстановив ясность духа и мыслей посредством кваса
и холодных кислых щей, Голицын понял, что перегнул палку. Как ни гадок
гость-мышеед, он был в своем праве, а поступили с ним вовсе не по-дворянски.
И наконец, в каждом событии должна быть точка.
Он послал к обиженному нарочного с письмом, в котором предлагал решить
возникшее недоразумение единственно приемлемым способом; считая его
обиженной стороной, князь заранее давал согласие на любое оружие: горячее
или холодное и на любые условия - хоть через платок. На это дворянин с
достоинством ответил, что удовлетворен посланием князя и, учитывая
состояние, в котором оба находились во время ссоры, не видит повода к дуэли,
да и нельзя лить благородную кровь по такому пустому поводу, как мышь. Тогда
князь послал ему в подарок дивную гончую суку, английское ружье и мышеловку.
Дворянин благодарно принял дары, не усмотрев насмешки в последнем из них.
Эта история получила широкую огласку и привлекла к Голицыну все честные
сердца. "Истинно княжеский поступок, - таков был общий глас. - Мужество и
щедрость". На ближайших выборах уездного предводителя дворянства князь
прошел единогласно. Никогда еще ни в одном уезде государства российского не
было у дворян столь юного вожа. Голицын оправдал доверие земляков. Он
всячески заботился об их нуждах, особое внимание уделял дворянским сиротам.
У него в доме постоянно воспитывалось несколько детей, одних он в положенный
час устраивал в гимназии, других - в военные училища, а кого - постарше и
потупее - определял в должность, были у него стипендиаты и в высших учебных
заведениях. То же самое он делал для детей малоимущих или разорившихся
дворян.
Великодушная и энергичная деятельность князя не осталась без внимания в
масштабе губернии, и по прошествии немногих лет он был избран губернским
предводителем - опять же юнейшим в России.
Ему приходилось бывать по делам в Петербурге, где его импозантная
фигура, большая красивая голова, горячая деловитость, необыкновенная
щедрость и простодушие, благодаря которому он оставался для всех Юркой,
обратили на него милостивое внимание двора. Особенно растрогал коронованных
особ обед, который он дал обучающимся в Петербурге детям своих земляков. Он
объездил директоров всех учебных заведений, где набиралось уму-разуму
тамбовское юношество, получил одобрение своему необычному замыслу, - к пяти
часам вечера у дверей превосходного ресторана Демута собралась полуголодная,
радостно взволнованная толпа. Преобладали юные правоведы, - в бесправной
стране усердно изучали законы, что не сулило в будущем подвигов милосердия и
справедливости, зато обеспечивало сносные доходы. Кстати сказать, не за
горами было время, когда порог школы Правоведения перешагнет миловидный и
грустный юноша, который станет величайшим музыкальным чудом России. Но Петру
Ильичу Чайковскому, чуждому тамбовских степей, все равно не гулять было за
этим столом, где тороватостью князя Голицына молодые люди с берегов Упы,
Вороны и Воронежа, разбросанные по всему Петербургу, почувствовали себя
единой семьей.
После обеда были поданы кареты, и ватага, предводительствуемая князем,
отправилась в оперетту, где заняла весь бельэтаж.
У Юрки не было иных целей, кроме самых простых и человечных: накормить,
напоить бедных ребят, дать им послушать Оффенбаха не с галерки, но
бесхитростный его поступок имел неожиданные последствия. О нем заговорили в
царской семье, и Николай вдруг вспомнил очаровательного "красного" пажа,
которого когда-то облагодетельствовал. Пренебрегая нежелательным, память
услужливо скользнула дальше: мальчика, ставшего юношей, пытались оговорить
перед ним, но он отверг наветы и, как всегда, оказался прав: хорошим
человеком стал Голицын, хоть не пошел в военную службу. Но такие вот
молодые, бескорыстно-деятельные люди полезны и на гражданской стезе.
Голицына зачислили в штат императрицы, высокая должность не налагала никаких
обязательств.
Князь Голицын был равнодушен к чинам и званиям, не собирался делать
придворной карьеры, но в силу артистичности своей натуры, еще пребывающей в
поиске, талантливо, хотя и со срывами, играл разные роли: сейчас его увлек
образ рачительного губернского деятеля, человека нужного, хотя и не
стремящегося к власти, одного из тех, кто, напрягаясь всеми мышцами, толкает
в гору тяжелое орудие, имя которому Россия. Эта поза, не исключавшая
искренности, иначе он был бы бездарным актером, пришлась по вкусу, совпала с
умонастро
...Закладка в соц.сетях
