Жанр: Драма
Богояр
... взываем к
Богу, кроем в бога, в душу, в мать, по-детски лепечем, умоляем, лаем, мычим,
блеем, не палата, а скотный двор. Просыпаемся от своего и чужого крика, но
никогда об этом не говорим. Наоборот, напускаем на себя постный вид и
степенно, фальшиво-истово вспоминаем минувшие битвы. Ох, уж эти битвы!.. Как
красиво на них ранят и калечат!.. Я как-то раз сказал, что подорвался
по-дурацки на своем же минном поле, так на меня наорали: "Заткнись! Нечего
шута из себя корчить!.."
Любопытно: никто не получил награды за свой последний бой. Тут дело
двоякого рода: далеко не все превратились в калек так героично, как
вспоминается сейчас, и другое - начальству не хотелось возиться с обрубками,
тратить на них благородный металл наград. Сколько в этом цинизма и холода!..
Но вот еще о чем надо сказать: кроме больного дня начала войны, никто у нас
не болтает о подвигах, тем паче о наградах. Разве что над Василием
Васильевичем иной раз посмеиваются: не добрал двух фрицев для круглого
геройского счета.
Ладно, что-то далеко занесло меня от "письма турецкому султану". Мы
потратили на него куда больше времени, чем надобно, наслаждаясь своим
единодушием, гражданской доблестью, остроумием и виртуозным матом. Это была
жизнь, а не бесцельное прозябание, и мы как-то забыли о цели наших усилий.
Вернул нас на землю, как уже сказано, Пашка. Он стал выкладывать тезисы
письма и до того четко, что я усомнился, действительно ли он не мог написать
это письмо без нашей - в частности моей - помощи. Наверное, Пашке хотелось
всех нас втянуть в дело. Так или иначе, мне лишь раз-другой удалось
расцветить его железные формулировки хорошим эпитетом или деепричастным
оборотом. Пашка высоко оценил мои скромные труды, ребята одобрили текст,
после чего мы пошли к "самоварам". Разбудили их, поставили на койках стоймя,
Пашка объяснил ситуацию и зачитал письмо. "Самовары" единодушно приняли
текст, а старший среди них - артиллерия - Егор Матвеевич предложил создать
стачечный комитет и подписать письмо его именем. Предложение было принято. В
комитет вошли: Пашка, Василий Васильевич, Михаил Михайлович, Николай
Сергеевич, то есть я, Егор Матвеевич и Аркадий Петрович - тоже "самовар" -
пехотинец.
У Пашки был многолетний роман с одной чистой женщиной из обслуживающего
персонала, прачкой Дарьей Лукиничной, через нее письмо передали главврачу, а
в Москву его отправит в следующую субботу Пашка...
...У нас происходят непонятные дела. От всех переживаний я плохо спал
ночью: часто просыпался, потом задремывал в полглаза, потом впал в какое-то
странное полубессознательное состояние: не то сон смотришь, не то явь
прикидывается сном. В этом полубреду мне мерещилась бурная ночная
деятельность. Пашка, Василий Васильевич, Михаил Михайлович, Алексей Иванович
и еще трое-четверо "мобильных" шушукались, колобродили, уходили, приходили,
потом вовсе исчезли. Когда я снова проснулся, они были в палате, но не
ложились, опять шебуршали сердитыми голосами. Я решил присоединиться к ним,
как-никак я член стачечного комитета, но тут меня будто молотком по затылку
ударили, и я враз отключился.
Утром я потребовал у Пашки отчета. Он все мне рассказал, но просил до
времени об этом не распространяться и даже не записывать - он знает, что я
веду хронику нашей жизни, надо быть крайне осторожными...
Ответа на письмо мы не получили. Главврач даже отказался разговаривать
с нами. Пашку, как и обещано было, выпустили за ворота, и он доверил наше
послание одному из пассажиров, ленинградскому инженеру, показавшемуся ему
человеком надежным. Сам он вернулся нагруженный, как поездной носильщик. В
основном бутылками с водкой и консервами. А еще принес конфеты-липучки,
печенье, сахар, много махорки. У нас же с понедельника, когда открыли
ворота, началась заготовительная кампания: собираем и сушим грибы,
консервируем ягоды. Каждую ночь совершаем набеги на огороды обслуживающего
персонала, а женщины наших орлов доставляют нам тайком хлеб, крупы,
картошку. Мы готовимся к осаде, похоже, что она не заставит себя ждать.
Вохровцы, с которыми у нас была стычка, отмылили, зато прибыли какие-то
очень внушительные пареньки, все на одно лицо: белоглазые, с квадратными
челюстями и крепкими шеями. Они к нам не приближаются, но мы постоянно
чувствуем их наблюдающий глаз. В остальном наша жизнь не изменилась, все
остается по-прежнему: и кормят, и поят, и уколы делают, и лекарства дают, и
в палатах убирают, и горшки подставляют. Врачи, правда, реже заглядывают и
держатся строго официально. И остальной персонал замкнулся, даже санитары и
уборщицы, с которыми у нас всегда были грубо-доверительные отношения. Или им
строго-настрого запретили вступать в разговор, или они сами не хотят
волновать нас непроверенными слухами. Но поведение их подозрительно...
... Теперь мне самому непонятно, зачем мы играли с собой в
неизвестность. Ведь Пашка с самого начала сказал, что нас ждет. То ли это
было слишком унизительно как полное и окончательное бесправие, то ли слишком
страшно, так что душа не принимала, но когда это случилось, будто столбняк
на всех нашел. А ведь готовились к обороне!..
Собрали нас во дворе, и главврач сделал объявление: государство
проявило о нас заботу. Чтобы улучшить наше содержание, убежище переводится в
другое место, а Богоярский монастырь возвращают церкви, законной владелице
святой обители. Вот так - ясно и просто. Все молчали. Никто даже не спросил,
куда нас переводят. Потому что не было для нас иного места, где бы мы могли
кончать нашу проклятую, жалкую, убогую, единственную и последнюю жизнь,
кроме Богояра.
И вот мы стоим посреди двора и молчим. Вокруг знакомые кирпичные серые
стены. По верху ограды, на почве, нанесенной ветром и птицами, растут чахлые
березки. Свечами торчат из-за ограды сосны с высоко обнаженными прямыми
стволами. Вчера я на них внимания не обращал, а сейчас знаю: жить без них не
могу. И без этих стен, и без этих березок, и без гудящего шмеля, нигде не
будет он так гудеть, как здесь. О нас думают: обобранные,- да мы и сами так
о себе думаем, а мы, оказывается, богачи, вон сколько у нас всего - глазом
не охватишь. Но завтра мы станем нищее нищих, пусть нам царские покои
подарят, мы их не возьмем. Тут наш Храм на крови, и нет для нас другого.
Я как-то со стороны увидел наше сборище: какие же мы маленькие и какие
они большие. В прямом смысле слова. Самый рослый из нас, Пашка, на метр от
земли возвышается, остальные вовсе воробьи. И сверху вниз взирают на
карликов великаны. И карлики молчат в тряпочку, подавленные своей
ничтожностью и бессилием.
Не поймешь, откуда прозвучал хриплый, будто зажатый в груди голос,
похоже, Василия Васильевича:
- А мы не просили...
- Не слышу,- сказал главврач. Он действительно не расслышал и потому
приветливо улыбался.
- Мы не просили нас переводить! - пискнул главный "самовар" Егор
Матвеевич.
Главврач сказал ласково, как ребенку:
- Вы не просили, а государство о вас подумало. И тут наконец раздался
голос, которого мы все ждали, звучный, жесткий, резкий, как высверк ножа:
- Пошли вы на х... с вашим государством! Мы никуда не поедем.
Пашкин голос нас сразу расколдовал. И перестали мы быть карликами,
заговорил в нас человеческий дух. Даже слишком заговорил. Теперь орали все,
вразнобой, не слушая друг друга. Главврач выделил из буйного хора одно:
кто-то крикнул, что мы будем жаловаться на самый верх.
- А вы думаете, т а м об этом не знают? Я, что ли, решил вас
переселить? За кого вы меня держите? Дети малые! Там,- он поднял глаза к
серому небу,- это решили. И хотите вы или нет, придется подчиниться.
- С какой стати? - снова послышался Пашкин голос, прорезав общий шум.-
Мы не каторжники, не заключенные, мы свободные люди, и нам решать, где жить.
И тут заговорил один из челюстных молодцов, уставившись на Пашку
белыми, как утренняя ладожская вода, глазами:
- Вы напрасно подзуживаете товарищей. Решение принято, и никто его не
отменит. Все делается для вашей же пользы. Нечего затевать волынку, себе же
сделаете хуже.
- А ты не грози! - высунулся Михаил Михайлович.- Что ты нам грозишь,
курья вошь? Это тебе есть что терять, а нам терять нечего. Все уже потеряно.
Сказали - не поедем, и точка. Нам переезда не выдержать и не прижиться на
новом месте. Так какого хрена будем мучиться, лучше здесь подохнем.
Пашка сказал уверенно и спокойно:
- Скажите все это тем, кто вас послал. И мы, в свою очередь, скажем
кому нужно.
Белоглазый коротко усмехнулся:
- Ваше дело. А поехать придется.
- У нас, что же, никаких прав нету? - спросил Алексей Иванович.
- У вас есть право на отдых, лечение, заботу государства. И все это вам
обеспечивается.
Он вовсе не издевался, но и не пытался быть убедительным, просто
талдычил по своей инструкции, поскольку твердо знал, что решать будут не
слова, а поступки.
- Значит, примените силу? - спросил Пашка.- А скандала не боитесь? Мы
окажем сопротивление. Не усмехайтесь. Думаете, мы такие слабые? Да мы на
весь мир о себе крикнем. На калек руку поднять - такое не простят. По горло
в дерьме закопаетесь, вовек не отмыться.
- Демагогия...- пробормотал белоглазый, но, похоже, его озадачили
Пашкины слова.
... Мне думалось, мы взяли верх, но в жизни все не так просто. И по
нашим рядам прошла трещина. Вот уж не думал, что дырку даст Михаил
Михайлович, один из самых отчаянных.
- Гиблое наше дело! - сказал он, когда укладывались спать.- Бодался
теленок с дубом. Кто мы, а кто они?
- Мы - люди, а они сволочи,- сказал Алексей Иванович.
- Это я и без тебя знаю. Только что мы можем против них?
- А то, что Пашка сказал,- вмешался Василий Васильевич.- Ты нешто не
видел, как он скис, когда Пашка на мировой скандал намекнул? Сразу хвост
поджал.
- Да кому до нас дело?..
- Это ты зря,- сказал Пашка.- Дело есть. У нас калеки хуже дерьма, а у
них - забота всей нации. Я видел журналы. Первые люди. Общество не знает,
как свою вину искупить. У нас нет общества, есть быдло, молчаливое и
покорное, и номенклатурные вертухаи. Но вокруг нашего свиного загона
пестрый, горячий, живой мир, и в нем наша поддержка.
- А как ты к тому миру прорвешься? - спросил Михаил Михайлович.- Кто
тебя услышит?
- Мы хоть и на острове, но от мира не отрезаны. И пароходы ходят, и
почта работает. Докричаться до людей можно. Нас хотят убрать тишком. И вот
этого нужно не допустить. Если мы проявим стойкость, мы отобьемся. Они
боятся скандала, в этом наш главный шанс. Только действовать надо всем, как
один, иначе ничего не выйдет. Если кто не согласен, пусть сразу уходит. Так
что определись, Михал Михалыч.
- Да я что?.. Я - как все... Просто спросил...
... Теперь, когда мы оказались на осадном положении, многое стало ясно.
Оказывается, Пашка, Василий Васильевич, Алексей Иванович и некоторые другие,
предвидя, как сложится дело, приняли некоторые меры. В ту ночь, когда мне не
спалось, они совершили весьма отважную операцию: утащили бочку бензина со
склада и бочонок с керосином. Как они справились, не знаю, возможно, им
помогли их женщины. Набегу, как оказалось, подверглось не только хранилище
горючего, но и аптечный склад. Вот тогда уже началась подготовка к блокаде.
О других заготовительных работах я писал, хотя, честно признаюсь, относился
к этому, как к детским играм взрослых людей. Думаю, что многие разделяли мое
отношение. Но Пашка-то действовал всерьез, и мы оказались неплохо обеспечены
не только едой, куревом, горючим, но и медикаментами. Конечно, надолго этого
не хватит, но мы рассчитываем, что рано или поздно отзовется Большая земля.
Мы написали много писем в самые разные организации и отправили их еще до
того, как нам пришлось запереться в нашей крепости. Но и сейчас, когда мосты
разведены, мы не находимся в полной изоляции. Пашкина Дарья находит
возможность держать нас в курсе вражеских намерений. Если б не это, они
взяли бы нас голыми руками. Да, в какой-то момент - от растерянности, что
ли, или от привычки к насилию - они решили осуществить принудительную
эвакуацию. Но мы были предупреждены и заперлись в нашем бастионе, бывшей
монастырской трапезной. Двери тут будь здоров, обиты жестью, с железными
засовами. Окна на первом этаже с дубовыми ставнями, запирающимися изнутри, к
тому же на всех окнах - железные решетки. Конечно, нет таких крепостей,
которых не взяли бы большевики, а именно к этой категории принадлежали
белоглазые челюстные оперативники, но без большого шума тут было не
обойтись. Тем паче что у нас опять оказалась берданка с набором патронов на
волка и откуда-то старый, несамовзводный, но вполне надежный наган.
Нескольких предупредительных выстрелов оказалось достаточно, противник
отступил на заранее подготовленные позиции. Штурмовать наш бастион они не
решились. Все-таки Богояр - обитаемый остров, и такую операцию не утаишь,
даже если наши письма не достигнут адресатов. Пашка снова оказался прав: им
надо действовать втихаря, в чем и состоит их слабина.
Снайперу Василию Васильевичу ужасно хотелось округлить счет, но Пашка
не позволил. Тогда он прострелил из нагана рупор у самых губ главного
обормота, призывавшего нас к добровольной сдаче в плен.
Пашка считает, что верховное командование осаждающих (мы перешли на
военную терминологию, вначале в шутку, а сейчас всерьез) не ожидало
серьезного сопротивления и потому не дало соответствующих инструкций
исполнителям, что привело тех в растерянность. Возможно, это сделано
сознательно: неохота брать на себя ответственность. С калеками славы не
наживешь. Белоглазые тоже боятся попасть впросак, отлично понимая, что в
случае огласки начальство подставит их. Выходит, с нами надо считаться, вот
какая мы сила. Ребята это чувствуют и, конечно, гордятся. Совсем иным духом
повеяло. Руки-ноги не отросли, а вот крылышки - точно. Взять хотя бы такой
случай.
Перед тем как мы заперлись в крепости, Пашка дал мне поручение:
объяснить "самоварам" обстановку и предложить им эвакуироваться. Мне это
поручение не понравилось.
- Почему именно я?
- Не заводись. Сам подумай почему. Я это знал, потому и злился.
- Ты мужик умный, обходительный. Они тебя скорее послушают, чем любого
из нас... Они не выносят никакого давления, принуждения. С ними надо только
на равных.
Вот он и проговорился: на равных! Своего, мол, они послушают... Это он
говорит летописцу Богояра (сам же так меня называет), человеку, который
самостоятельно передвигается, сам себя обслуживает. Но я не стал заводиться.
Черт с ним, раз надо, так надо. Конечно, меня там и слушать не стали, едва
поняли, куда я клоню. Заорали, заплевались, обложили матом, а пехотинец
Аркадий Петрович вдруг затянул высоким дребезжащим тенорком:
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой.
И все подхватили:
Пусть ярость благородная В
скипает, как волна.
Идет война народная,
Священная война.
Пусть это смешно звучит, но мы ощущаем наш бедный бунт как продолжение
войны, которая кончилась для нас до срока, без победы и возвращения, хотя мы
остались живы. Вернее сказать, наоборот: война для нас так и не кончилась,
она всегда продолжалась в наших изуродованных, не перестающих страдать
телах, в обрубленных членах и помутненных рассудках. Война, отвратительная
вдвойне,- окопная, безнадежная, когда фронт молчит, когда ни взад, ни вперед
и время остановилось. А сейчас заработали орудия, мы вырвались из окопов и
перешли в наступление. Мы ожили, забыли о боли, мы можем выбирать, решать,
отстаивать свое, и другие люди - здоровые, сильные, цельные, экипированные и
вооруженные - вынуждены считаться с нами.
...Они переменили тактику: от уговоров перешли к давлению. Нас почти
перестали кормить: только в обед подвозят котелок баланды, не дают ни
курева, ни лекарств. Хорошо, что мы всем запаслись. Конечно, установили
жесткое нормирование. Лекарства и курево в первую очередь "самоварам". Пока
мы ни в чем особом не испытываем нужды. Уборщиц и санитаров к нам не
пускают, но фронтовые подруги прорываются, устраивают постирушку, чего-то
подбрасывают: сухари, соль, спички, снотворное, медицинский спирт.
Разведданных - никаких, противник затаился и планов своих не выдает.
Пашка считает, что план у них самый примитивный - взять на измор.
Очевидно, начальство их умыло руки, а они не решаются на крайние меры. С
другой стороны, это не может длиться вечно: пойдут слухи о ленинградской
блокаде для калек - кому-то не поздоровится. Значит, надо держаться.
Удивительно, почему молчат "голоса". Михаил Михайлович каждый вечер крутит
свою игрушку - ни черта. Без конца болтают о русской церкви, передают
службы, как будто это кого-то интересует. Трещат о страстях Сахарова в
Горьком и муках Солженицына в штате Вермонт. Конечно, на фоне таких высоких
страданий наши богоярские болести ни хрена не стоят.
...Поскольку мы заперты в четырех стенах и занять себя нечем, стали
много разговаривать. И естественно, все больше о войне, а что еще у нас в
жизни было? Школа, пионерлагеря, а потом война, госпиталя и убежище. Есть
исключения, не без того: Аркадий Петрович часовщиком работал, в
самодеятельности пел, Алексей Иванович ходил рабочим в геологических
экспедициях, Егор Матвеевич - таежный человек, охотился на пушного зверя, у
Пашки была любовь и бурная жизнь между госпиталем и убежищем. Но для
подавляющего большинства война все перекрыла.
Раньше фронтовые воспоминания случались у нас редко, главным образом в
подпитии двадцать второго июня. И всегда тут присутствовал тот последний,
решительный, героический бой, когда от тебя осталась половина или того
меньше. Рассказам этим никто не верил, в том числе и сам рассказчик, тем
более что содержание их варьировалосъ от случая к случаю, обрастало
красочными деталями. Каждый творил свой фольклор, и это считалось в порядке
вещей, ведь и в самом деле могло быть и так и этак, а результат один - он не
придуман. Так стоит ли цепляться к подробностям, чего они стоят перед
последней истиной? Нынешние рассказы ничего общего не имеют с прежними. В их
откровенной, часто больной непривлекательности - голая правда. Ведь не
только газеты и литература врут о войне, врут - от чистого сердца - сами
участники, но это не охотничье вранье, хотя и такое бывает, все же оно не
главное. Можно быть участником трагедии, апокалипсического ужаса, но не
кровавого фарса. А именно фарс полез из всех щелей в нынешних воспоминаниях.
Я записал несколько историй по свежему впечатлению.
Из рассказа Василия Васильевича:
"...Не переживайте особо за меня, что я не округлил счета. Это все
лаферма*.Если снайпер взял больше десяти человек - брехня. Или ему
искусственные условия создавали, как стахановцам, или он просто бздит. Когда
ты на одном участке охотишься, фрицы тебя непременно выследят и уложат, они
тоже не пальцем сделаны. Они все твои хитрости, приемы, манеру насквозь
изучат и рано или поздно подловят. Вообще-то снайпер ходит на охоту со
свидетелем. В следующий раз снайпером идет свидетель. И оба, конечно,
химичат. Я на Карельском фронте был. Уже к сорок третьему году по сводкам
получалось: финнов не осталось ни одного человека. Это обнаружила Ставка и
выдала "разгонный" приказ. Стали ходить с двумя свидетелями и химичили
по-прежнему..."
* Чепуха.
Из рассказа Егора Матвеевича:
"...Окоп был глубоким, бруствер высоким. Два разведчика в полный рост
сопровождали ползущего на четвереньках смершевца. Он был в новеньком
полушубке и в новых бурках. Командир роты, стоя в рост, представился
смершевцу. Тот приказал освободить "для работы с людьми" землянку.
Единственную землянку освободили. Только в ней он встал в полный рост.
Началась "его работа". Когда уполз на четвереньках обратно, мы догадались,
что на троих стукачей в роте стало больше. Стукачей отгадывали по
провокационным вопросам, которые они задавали командиру взвода и командиру
роты. На солдат не стучали, а непременно на своих командиров. Свои "ксивы"
обычно передавали почтальонам. Бывало, и замполитам..."
Из рассказа Ивана Ивановича. У него поехала крыша, поэтому называю его
не своим именем. Мне кажется, что эту историю он или выдумал, или слышал от
кого-то. Но ребята уверены, что он говорит правду:
"... Я воевал уже три года, и мне надоело. Хотел руку себе прострелить,
но не решился. И тут в госпиталь попал с дизентерией. А там ребята попались
- исключительные специалисты, все про симуляцию знают. Они меня научили
сунуть крупицу медного купороса в канал члена. Меня с подозрением на гонорею
в специальный госпиталь направили. Там проверили - гонококков нет, назад
отвезли. А я опять купоросинку сунул. И тут меня один раненый заложил.
Судили показательным трибуналом в госпитале и дали высшую меру. Из госпиталя
увезли с конвоем расстреливать в другое место. Расстреляли и бросили, даже
не зарыли. Так, снегом закидали. Я очнулся. Но пока меня нашли, отморозил
ноги. Мне их ампутировали. Потом госпиталь разбомбили. Когда меня опять
подобрали, никто моим прошлым не интересовался..."
Из рассказа Константина Юрьевича, прожекториста, потом пехотинца на
Ленинградском фронте:
"...История была типично "градоглуповская", если бы при этом не было
столько жертв. Нами, прожектористами, усилили две пехотные роты. Ночью эти
роты повели куда-то по шоссе друг за другом на расстоянии примерно
полкилометра. Довели до моста через Вуоксу и скомандовали: одной роте
окопаться по левую сторону дороги, другой - по правую. Обеим ротам сказали,
что противник должен объявиться с противоположной стороны. Под утро, но пока
еще не рассвело, рота на роту пошла в атаку. Поводом к атаке послужил клич
Кольки - "Смахни пыль с ушей" (единственный, кстати, член ВКП(б):
"Белофинны! Вперед! За Сталина!" Через какое-то время рукопашной кто-то
сообразил, что атакующие друг друга густо матерят. Раздались крики: "Своих
бьем!" Стало рассветать, и драка прекратилась. Убитых обнаружили позже.
Занялись ранеными и поиском командиров взводов и обоих ротных. Все они
исчезли. И было решено, что они "переодетые" финны или фрицы. Похоронили
трех убитых, поколотили "большевика" Кольку. В знак особого к нему презрения
несколько человек на него помочилось, а когда двинулись в тыл, Кольку
прогнали. Он шел сзади. Кто-то выстрелил в его сторону, и Колька исчез... По
дороге умер еще один. Когда его хоронили, были окружены истребительным
батальоном (предшественники заградительных отрядов), который отконвоировал
всех в свой палаточный городок. Там сначала разоружили, потом долго
разбирались. Позже отдали оружие и отконвоировали в район сосредоточения
какого-то "коммунистического" батальона, состоявшего из ополченцев. Скоро
дали команду "Углом вперед!", и все пошли в наступление лесом. Шли
неорганизованно, и через какое-то время прожектористы соединились в одну
группу, плетущуюся в арьергарде. Некоторое время по лесной дороге, тарахтя,
ехали три танкетки. Позже они остановились как будто на починку, больше их
не видели. Шли долго. Периодически орали "Ура". Громче всех прожектористы -
для смеха и от скуки. Пришли на заброшенный хутор. Появился какой-то тип
(батальонный комиссар) и сказал, что "высоту Фасоль" мы взяли и можно делать
привал. Кто снял сапоги и стал сушить портянки, кто стал собирать и есть
бруснику. Дом хуторской никто осмотреть не удосужился. Вдруг с чердака нас
стали поливать из нескольких пулеметов, одновременно из-за леса, за пашней,
начался мощный артиллерийский и минометный обстрел. Я стал окапываться,
когда же кое-как зарылся в землю, ко мне подполз незнакомый старшина. Он
стал бодать меня каской в бок, приговаривая: "Пусти голову под живот!"
Разрыв меня оглушил. Когда очухался, от старшины половина осталась. Я
вскочил и не пригибаясь бросился в лес, который был в тылу. Проскочил зону
отсечного огня... Бежал долго по лесу, пока не свалился от изнеможения.
Лежа, удивился наступившей тишине и тут же услышал далекое недружное и
фальшивое пение "Интернационала". "Сдаются в плен",- подумал.
Встал и побежал дальше. И тут мне показалось, что на одном дереве
"кукушка". Я упал, спрятавшись за ствол дерева. Лежал долго, затем переполз
в ложбинку. Фигура не шевелилась. Через некоторое время заметил, что к
"кукушке" ползут двое. Они подползли совсем близко и вдруг вскочили. Это
были мои однополчане: Гошка и Жорка. Я свистнул и пополз к ним. Но тут
понял, что "кукушка" мертва, встал и подбежал к парням.
"Кукушка" оказалась повешенным Колькой, который спровоцировал ночную
атаку роты на роту. Колька был, видимо, сначала повешен, а затем снят и
посажен так, что издали можно было принять его за "кукушку". В глаза были
вбиты гильзы, торчал черный язык, вид жуткий... Сговорились пробираться в
Питер, теша себя мыслью, что нас примут назад в прожекторный полк. Скатились
с дороги вниз, в овраг. Подъехал отряд мотоциклистов, остановился. Слышна
была немецкая речь, финс
...Закладка в соц.сетях
