Жанр: Драма
Исповедь сына века
...ал, что, если бы его
бледная статуя ожила, она была бы похожа на Марко.
- Какая ты - добрая или злая? грустная или веселая? - спрашивал я ее. -
Любила ли ты? Хочешь ли быть любимой? Что ты любишь - деньги, развлечения?
Лошадей, деревню, балы? Кто нравится тебе? О чем ты мечтаешь?
Но на все эти вопросы она отвечала все той же улыбкой, не веселой и не
грустной, улыбкой, которая говорила: "Не все ли равно?" - и ничего больше.
Я приблизил мои губы к ее губам. Она подарила мне поцелуй, рассеянный и
равнодушный, как она сама; потом поднесла к губам платок.
- Марко, - сказал я ей, - горе тому, кто полюбит тебя!
Она взглянула на меня своими черными глазами, затем возвела их к небу
и, подняв кверху палец непередаваемым итальянским жестом, тихо произнесла
любимое слово женщин своей страны: "Forse!" [Может быть! (итал.)]
Между тем подали десерт. Многие из гостей уже встали из-за стола: одни
курили, другие занялись картами; кое-кто остался сидеть. Некоторые женщины
танцевали, иные дремали. Снова начал играть оркестр; свечи догорали, их
заменили другими. Мне пришел на память ужин Петрония, когда лампы гаснут
вокруг уснувших гостей, а рабы, прокравшись в залу, крадут серебро господ.
При всем этом песни не умолкали; три англичанина, три мрачных субъекта,
для которых материк - это больница, продолжали тянуть одну из самых
зловещих баллад, какие когда-либо рождались в их болотах.
- Вставай, - сказал я Марко. - Поедем!
Она поднялась и взяла меня под руку.
- До завтра! - крикнул мне Деженэ.
Мы вышли из залы.
Когда я подходил к дому Марко, сердце мое учащенно билось; я не мог
говорить. Никогда еще я не видел подобной женщины. Она не испытывала ни
желания, ни отвращения, и я не знал, что думать, чувствуя, как дрожит моя
рука, прикасаясь к этому неподвижному существу.
Ее спальня, мрачная и полная неги, как и она сама, была едва освещена
матовой лампой. Кресла и кушетка были мягки, как постели, и, мне кажется,
все было сделано там из пуха и шелка. Войдя, я ощутил резкий запах
турецких курительных свечек, но не тех, какие продаются у нас на улицах, а
тех, какие привозят из Константинополя, - аромат их считается самым
опасным и самым возбуждающим из всех. Она позвонила. Вошла горничная. Не
сказав мне ни слова, Марко прошла вместе с ней в альков, и несколько минут
спустя я увидел ее в постели: опершись на локоть, она лежала в своей
обычной ленивой позе.
Я продолжал стоять и смотрел на нее. Странная вещь! Чем больше я
любовался ею, чем прекраснее она казалась мне, тем быстрее улетучивалось
желание, которое она мне внушала. Не знаю, быть может, то было действие
какой-то магнетической силы, но ее молчание и неподвижность сообщились и
мне. Я сделал то же, что она, - растянулся на кушетке напротив алькова, и
смертельный холод сковал мою душу. Биение крови в артериях - странные
часы, тиканье которых мы слышим только ночью. Человек, не отвлекаемый в
это время внешними предметами, углубляется в самого себя и слышит биение
собственного пульса. Несмотря на усталость и грусть, я не мог сомкнуть
глаз. Глаза Марко были устремлены на меня. Мы молча и, если можно так
выразиться, медленно смотрели друг на друга.
- Что вы там делаете? - спросила она наконец. - Разве вы не придете ко
мне?
- Приду, - ответил я, - вы так прекрасны!
Слабый вздох, похожий на жалобный стон, раздался в комнате: это лопнула
струна на арфе Марко. Я обернулся на этот звук и увидел, что первые
бледные лучи утренней зари уже окрасили окна.
Я встал и откинул портьеру. Яркий свет хлынул в комнату. Я подошел к
окну и остановился. Солнце сияло на безоблачном небе.
- Так что же - вы придете? - еще раз спросила Марко.
Я знаком попросил ее подождать еще немного. Не знаю почему, видимо из
осторожности, она выбрала квартал, отдаленный от центра города. Возможно,
что у нее была где-нибудь еще и другая квартира, так как иногда она
устраивала приемы: друзья ее любовника посещали ее. Та же комната, где мы
находились сейчас, была, очевидно, своего рода "гнездышком любви". Она
выходила на Люксембургский сад, который расстилался в отдалении перед
моими глазами.
Как пробка, погружаемая в воду, трепещет в держащей ее руке и скользит
между пальцами, стремясь всплыть на поверхность, так и во мне трепетало
нечто такое, что я не в силах был ни побороть, ни отогнать. Вид аллей
Люксембургского сада растревожил мое сердце, и все другие мысли исчезли.
Сколько раз, убежав с уроков, я лежал на этих маленьких пригорках в тени
деревьев, читая хорошую книгу и отдаваясь необузданной поэзии, - ибо, увы,
таковы были "оргии" моего детства! Сколько далеких воспоминаний всплыло в
моем сердце при виде этих оголенных деревьев, при виде поблекшей зелени
лужаек. Здесь, когда мне было десять лет, я гулял с братом и с гувернером,
бросая крошки хлеба бедным, застывшим от холода птичкам. Здесь, сидя в
уголке, я часами смотрел на маленьких девочек, которые водили хороводы, и
слушал их детские песенки, заставлявшие биться мое бесхитростное сердце.
Здесь, возвращаясь из школы, я тысячу раз проходил по одной и той же
аллее, погруженный в какой-нибудь стих Вергилия и подталкивая ногой
камень.
- О мое детство, ты здесь! - вскричал я. - О боже, ты со мной!
Я обернулся. Марко заснула, лампа погасла, при дневном свете комната
приобрела совершенно иной вид: обои, показавшиеся мне небесно-голубыми,
оказались зеленоватыми и поблекшими, а Марко, прекрасная статуя,
распростертая в алькове, была бледна, как смерть.
Невольно вздрогнув, я посмотрел на альков, потом посмотрел в сад. Моя
усталая голова отяжелела. Я сделал несколько шагов и сел перед открытым
бюро, стоявшим у другого окна. Я облокотился на него, и взгляд мой
случайно упал на развернутый листок письма, оставленный сверху: в нем было
всего несколько слов. Я машинально прочитал их несколько раз подряд, не
думая о том, что читаю, как вдруг, в силу повторения, смысл их дошел до
моего сознания. Я был потрясен, хотя понял далеко не все. Я взял листок и
еще раз прочитал следующие строчки, написанные с орфографическими
ошибками:
"Она умерла вчера. В одиннадцать часов вечера она почувствовала, что
слабеет. Она позвала меня и сказала: "Луизон, скоро я свижусь с моим
другом. Открой шкаф и достань простыню, что висит на гвозде; это точно
такая же, как..." Я заплакала и упала на колени, но она протянула руку и
крикнула: "Не плачь! Не плачь!" Она вздохнула так глубоко..." Конец был
оторван. Не могу передать, какое впечатление произвело на меня это
зловещее письмо. Я перевернул листок и увидел адрес Марко. Письмо было
помечено вчерашним числом.
- Она умерла? Кто же это умер? - невольно вскричал я, подходя к
алькову. - Умерла? Но кто же? Кто?
Марко открыла глаза, Она увидела, что я сижу на ее постели с письмом в
руке.
- Умерла моя мать, - сказала она. - Так вы не ляжете со мной?
И, проговорив это, она протянула ко мне руку.
- Молчи! - сказал я. - Спи, оставь меня.
Она повернулась к стене и снова заснула. Я смотрел на нее еще некоторое
время, пока не убедился, что она уже не услышит меня, и тихо вышел из
комнаты.
5
Однажды вечером я сидел с Деженэ у камина. Окно было открыто; был один
из первых дней марта, этих предвестников весны; незадолго перед тем прошел
дождь, нежное благоухание доносилось из сада.
- Что мы будем делать, друг мой, когда придет весна? - спросил я. - Мне
хочется попутешествовать.
- Я сделаю то, что сделал в прошлом году, - ответил Деженэ. - Я поеду
на дачу, когда настанет время туда ехать.
- Как? Вы каждый год делаете то же самое? Значит, вы начнете сначала и
будете жить так, как жили в этом году?
- Что же мне, по-вашему, делать?
- Вот именно! - воскликнул я и вскочил с кресла. - Да, вы хорошо
сказали, - что делать? Ах, Деженэ, как мне все это надоело! Неужели вы
никогда не устаете от жизни, которую ведете?
- Нет, - ответил он.
Я стоял перед гравюрой, изображавшей Магдалину в пустыне; невольно я
сложил ладони.
- Что это вы делаете? - спросил Деженэ.
- Если бы я был художник, - сказал я, - и если бы я хотел изобразить
меланхолию, я не стал бы рисовать мечтательную молодую девушку с книгой в
руках.
- На кого же это вы сегодня ополчились? - сказал он со смехом.
- Нет, в самом деле, - продолжал я. - У этой плачущей Магдалины душа
исполнена надежды; бледная и болезненная рука, которой она подпирает
голову, еще благоухает ароматами, которыми она умастила ноги Христа. Разве
вы не ведите, что в этой пустыне - целый мир зовущих мыслей? Это вовсе не
меланхолия.
- Это женщина, читающая книгу, - ответил он сухо.
- И счастливая женщина, - прибавил я, - и счастливую книгу.
Деженэ понял, что я хотел сказать. Он увидел, что мной овладевает
глубокая грусть, и опросил, нет ли у меня какого-нибудь горя. Я колебался,
отвечать ли ему, а сердце у меня надрывалось от муки.
- Полно, дорогой Октав, если что-то огорчает вас, доверьте это мне без
всяких колебаний. Говорите откровенно, вы найдете во мне друга.
- Я это знаю, - ответил я, - у меня есть друг, но у моей скорби друга
нет.
Он стал настаивать, чтобы я высказался.
- Ну, хорошо, - сказал я, - а если я выскажусь, какой для вас в этом
будет толк, раз вы ничего тут не можете сделать, да и я тоже? Предлагаете
ли вы мне открыть вам тайники сердца или только ответить первым попавшимся
словом, привести что-либо в оправдание?
- Будьте искренни, - сказал он.
- Ну, хорошо, - ответил я, - хорошо, Деженэ, вы в свое время давали мне
советы, и я прошу вас выслушать меня, как я слушал вас тогда. Вы
спрашиваете, что у меня на сердце, я вам скажу.
Позовите первого встречного и скажите ему: "Вот люди, которые проводят
свою жизнь в том, что пьют, катаются верхом, смеются, играют в карты,
доставляют себе все удовольствия; для них не существует никаких преград,
их закон - собственная прихоть, женщин у них сколько им угодно. Они
богаты, не знают никаких забот, и жизнь их сплошной праздник". Как вы
думаете, что вам ответит этот человек? Если только он не ханжа, он скажет
вам, что здесь - проявление человеческой слабости, а то и просто решит,
что это величайшее счастье, какое можно себе представить.
Теперь дайте этому человеку возможность вести такой же образ жизни;
посадите его за стол, и пусть в руке у него будет стакан вина, пусть
женщина сядет рядом с ним и пусть каждое утро пригоршня золота будет
пополнять его кошелек. А потом скажите ему: "Вот твоя жизнь. Пока ты
будешь засыпать возле твоей возлюбленной, твои лошади будут бить копытами
в конюшне; в то время как ты будешь гарцевать на коне по усыпанным песком
аллеям, вино будет доходить в твоих подвалах; в то время как ты будешь
пить ночи напролет, банкиры будут умножать твое богатство. Стоит тебе
пожелать, и твои желания станут действительностью. Ты счастливейший из
смертных. Но остерегайся, как бы в один прекрасный вечер тебе не выпить
сверх меры, остерегайся, как бы тело твое не лишилось возможности
наслаждаться. Это будет большим несчастьем, ибо все горести излечиваются,
кроме этой. В одну прекрасную ночь ты будешь нестись вскачь по лесу с
веселыми друзьями. Конь твой оступится, ты свалишься в ров, полный тины,
и, может быть, твои охмелевшие спутники не услышат твоих отчаянных криков
среди веселых фанфар. Остерегайся, как бы они не промчались мимо, не
заметив тебя, и как бы гул их веселых голосов не унесся в глубь леса, - не
то тебе придется ползти во мраке с разбитым телом. Наступит вечер, и ты
проиграешься в карты, - ведь удача непостоянна. Когда ты вернешься домой и
сядешь у камина, берегись - не стискивай руками лоб, не позволяй печали
увлажнять твои веки слезами и не озирайся с горечью в поисках друга;
главное же, будь осторожен, не думай в своем одиночестве о тех, у кого
где-то под соломенной крышей есть мирная семья, о тех счастливцах, которые
засыпают, держа в руке руку подруги. Ибо рядом с тобой, на твоей роскошной
постели, будет сидеть лишь одна наперсница - бледное создание, любовница
твоих денег. Ты наклонишься к ней, чтобы облегчить свою стесненную грудь,
и она решит, что твой проигрыш велик, раз ты так печален. Слезы, льющиеся
из твоих глаз, сильно встревожат ее: ведь они могут лишить ее нового
платья, могут сорвать перстни с ее пальцев. Не называй ей того, кто
обыграл тебя в этот вечер, - может случиться, что она встретится с ним
завтра и начнет кокетничать с виновником твоего разорения. Такова
человеческая слабость - достаточно ли ты силен, чтобы предаться ей?
Мужчина ли ты? Если так, бойся пресыщения; эта болезнь тоже неизлечима;
лучше стать трупом, чем живым человеком, пресыщенным жизнью. Есть у тебя
сердце? Берегись любви, для распутника это хуже всякой болезни, это значит
сделаться смешным: ведь распутник платит своим любовницам, и продажная
женщина имеет право презирать только одного мужчину - того, кто ее любит.
Есть у тебя страсти? Если так, бойся своего лица; для солдата считается
позорным сбросить свои доспехи, а для распутника показать, что есть в мире
хоть одна вещь, которой он дорожит; его славят именно за то, что ко всему
он прикасается мраморными умащенными руками, под которыми все должно
скользить. Может быть, ты вспыльчив? Если хочешь жить, научись убивать:
вино подчас вызывает ссоры. Есть у тебя совесть? Если так, бойся своего
сна; распутник, раскаивающийся слишком поздно, похож на корабль, в котором
открылась течь: он не может ни пристать к берегу, ни продолжать путь;
тщетно гонят его ветры. Океан засасывает его, он переворачивается вверх
дном и исчезает. Если у тебя есть тело, бойся страдания; если есть душа,
бойся отчаяния. О несчастный, бойся людей; когда ты будешь идти своей
дорогой, тебе почудится необъятная равнина, где, словно цветущие гирлянды,
развертываются хороводы фарандолы и танцующие держатся за руки, образуя
звенья одной цепи; однако это мираж; те, которые смотрят под ноги, знают,
что они кружатся на шелковой нитке, натянутой над бездной, и что эта
бездна безмолвно поглощает много жертв, не оставляющих на ее поверхности и
следа. Смотри не поскользнись! Сама природа закрывает перед тобой свои
божественные недра; деревья и камыши не узнают тебя; ты нарушил законы
твоей матери, ты уже не брат ее питомцев, и птицы умолкают при твоем
приближении. Ты одинок! Страшись бога! Ты одинок перед лицом его, ты
стоишь, как холодная статуя, на пьедестале твоей воли. Дождь, падающий с
неба, уже не освежает, а изнуряет, терзает тебя. Мимолетный ветерок не
шлет тебе поцелуя жизни, святого причастия всего живущего; он гонит, он
опрокидывает тебя. Каждая женщина, которую ты обнимаешь, отнимает у тебя
частицу твоей силы, но ничего не дает взамен; ты истощаешь себя, общаясь с
призраками; и там, куда упала капля твоего пота, вырастает одно из тех
печальных растений, какие встречаются только на кладбищах. Умри! Ты враг
всего того, что любит; согнись под бременем твоего одиночества, не жди
старости, не оставляй потомства на земле, не оплодотворяй своей
испорченной кровью; исчезни, как дым, и не отнимай солнечного луча у
колоса ржи!
Проговорив все это, я упал в кресло, и слезы потоком хлынули у меня из
глаз.
- Ах, Деженэ, - вскричал я, рыдая, - не это говорили вы мне. А разве вы
не знали об этом? Если же знали, то почему не сказали?
Но Деженэ сидел неподвижно, сложив руки, словно для молитвы. Он и сам
был бледен как смерть; слеза катилась по его щеке.
Несколько мгновений мы оба молчали. Раздался бой часов. И вдруг я
вспомнил, что ровно год тому назад, в этот самый день, в этот самый час я
узнал, что моя любовница изменяет мне.
- Слышите вы бой этих часов? - воскликнул я. - Слышите вы его? Я не
знаю, что он возвещает мне теперь, но это страшная минута, и она будет
решающей в моей жизни.
Я говорил это в страшном возбуждении, не понимая сам, что происходило
во мне. Но почти в ту же секунду в комнату поспешно вошел слуга. Он взял
меня за руку, отвел в сторону и сказал вполголоса:
- Сударь, я пришел сообщить вам, что ваш отец при смерти. С ним
сделался удар и доктора говорят, что он безнадежен.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Отец мой жил в деревне недалеко от Парижа. Приехав, я встретил на
пороге врача, и он сказал мне:
- Вы опоздали. Ваш отец хотел обнять вас в последний раз.
Я вошел в комнату и увидел своего отца мертвым.
- Сударь, - сказал я врачу, - распорядитесь, пожалуйста, чтобы все ушли
и оставили меня здесь одного. Отец мой хотел мне что-то сказать, и он
скажет это.
По моему приказанию слуги вышли. Тогда я подошел к кровати и осторожно
приподнял саван, которым уже успели закрыть лицо отца. Но едва я взглянул
на него и бросился к нему, чтобы его поцеловать, как тут же лишился
чувств.
Придя в себя, я услышал чей-то голос, говоривший:
- Если он будет просить об этом, придумайте какой угодно предлог, но не
позволяйте.
Я понял, что решено было не допускать меня в комнату покойного, и
притворился, что ничего не слышал. Увидев, что я спокоен, меня оставили
одного. Я дождался, чтобы все в доме улеглись, взял свечу и вошел в
спальню отца. Там я застал молодого священника, который сидел у его
кровати.
- Сударь, - обратился я к нему, - было бы слишком смело оспаривать у
сироты право провести последнюю ночь возле его отца. Я не знаю, что вам
могли сказать по этому поводу, но прошу вас - перейдите в соседнюю
комнату. Если что-нибудь случится, я беру это на себя.
Он вышел. Единственная свеча, стоявшая на столе, освещала постель. Я
занял место священника и еще раз открыл лицо, которое мне более не суждено
было видеть.
- Что вы хотели сказать мне, отец? - спросил я. - Какова была ваша
последняя мысль, когда вы искали взглядом вашего сына?
Отец мой писал дневник, в котором имел привычку изо дня в день
записывать все, что он делал. Дневник этот лежал сейчас на столе и был
открыт. Я подошел к столу и опустился на колени. На развернутой странице
было всего несколько слов: "Прощай, сын мой, я люблю тебя и умираю".
Я не проронил ни одной слезы, ни одно рыдание не вырвалось из моей
груди. Горло мое было судорожно сжато, а губы словно скованы. Не двигаясь
с места, я смотрел на отца.
Ему была известна моя беспорядочная жизнь, и поведение мое не раз
служило ему поводом для огорчений и упреков. Во время наших свиданий он
всегда говорил о моем будущем, о моей молодости и о моих безумствах. Его
советы нередко вырывали меня из рук злой судьбы, и сила их была особенно
велика потому, что его жизнь от начала и до конца могла служить образцом
чистоты, спокойствия и доброты. Я предполагал, что перед смертью он
пожелал меня видеть затем, чтобы еще раз попытаться убедить меня свернуть
с того пути, по которому я шел, но смерть слишком поторопилась, внезапно
он почувствовал, что успеет сказать одно только слово, и он сказал, что
любит меня.
Невысокая деревянная ограда окружала могилу моего отца. Исполняя его
волю, выраженную задолго до смерти, его похоронили на деревенском
кладбище. Я ежедневно приходил сюда и просиживал большую часть дня на
маленькой скамеечке, поставленной внутри ограды. Остальное время я
проводил в одиночестве в том самом доме, где он умер, и держал при себе
только одного слугу.
Каковы бы ни были страдания, причиняемые нам нашими страстями, нельзя
сравнивать горести жизни с горем, вызываемым смертью. Первое, что я
почувствовал, сидя у постели отца, было сознание, что я неразумный
ребенок, который еще ничего не изведал и ничего не знает. Вместе с тем эта
смерть вызвала в моем сердце ощущение чисто физической боли, и порой я в
отчаянье ломал руки, словно неопытный юноша, внезапно познавший все бремя
жизни.
В течение первых месяцев, проведенных мною в деревне, мне и в голову не
приходили мысли о прошлом или о будущем. Мне казалось, что это не я жил до
сих пор. То, что я испытывал, не было отчаянием и нисколько не походило на
ту яростную боль, какую я ощущал прежде. Это была лишь какая-то
нравственная разбитость, какая-то усталость и полное безразличие ко всему,
сопровождавшееся, однако, жгучей горечью, которая подтачивала меня
изнутри. Я по целым дням сидел с книгой в руках, но читал мало, или,
вернее сказать, вовсе не читал и о чем-то задумывался - не знаю и сам о
чем. У меня не было никаких мыслей, все во мне молчало. Удар, который меня
поразил, был так силен и действие его было так продолжительно, что я
превратился в какое-то пассивное существо, совершенно неспособное к
сопротивлению.
Ларив - так звали моего слугу - был очень предан моему отцу. Пожалуй,
после отца это был лучший человек, какого я когда-либо знал. Он был одного
с ним роста и, не имея ливреи, носил старое платье отца, которое тот дарил
ему. Он был почти одних лет с отцом, в волосах его тоже серебрилась
седина, и так как в течение двадцати лет они не расставались друг с
другом, то в его манере держаться появилось нечто схожее с манерами отца.
Расхаживая взад и вперед по своей комнате после обеда, я слышал, как
Ларив ходит взад и вперед у себя в передней. Несмотря на то, что дверь моя
была открыта, он никогда не входил ко мне, и мы не обменивались ни единым
словом, но время от времени я замечал его слезы, а он видел мои. Так
проходили вечера, и лишь после захода солнца, когда было совсем уже темно,
я вспоминал о том, что пора попросить зажечь свечи, а он - о том, что пора
принести их.
Все в доме оставалось без изменений, мы не тронули с места и листочка
бумаги. Большое кожаное кресло отца по-прежнему стояло у камина; его стол,
его книги - все было там же, где прежде. Я бережно относился даже к пыли,
которая покрывала его мебель, потому что он не любил, когда ее
переставляли при уборке. Пустынный дом, привыкший к тишине и полнейшему
покою, не ощутил никакой перемены. Мне казалось только, что иной раз,
когда, завернувшись в отцовский халат, я усаживался в его кресло, стены
дома с состраданием смотрели на меня и чей-то тихий голос спрашивал: "Куда
же ушел отец? Мы ясно видим, что тут сидит сирота".
Я получил из Парижа несколько писем и на все эти письма ответил, что
хочу провести лето один в деревне, как это обычно делал мой отец. Я
начинал проникаться той истиной, что во всяком несчастье есть какая-то
частица счастья и что большое горе, что бы там ни говорили, это вместе с
тем и большое успокоение. Каковы бы ни были вести, которые нам приносят
посланцы божий, предупредив нас своим прикосновением, они всегда делают
доброе дело, отвлекая нас от жизненных треволнений, и там, где раздается
их голос, смолкает все остальное. Мимолетные горести богохульствуют и
обвиняют небо, истинное горе не обвиняет и не богохульствует, оно внемлет.
По утрам я проводил целые часы, созерцая природу. Мои окна выходили на
широкую долину, посреди которой возвышалась деревенская церковь. Все
вокруг меня было бедно и спокойно. Зрелище весны, распускающихся цветов и
листьев не производило на меня того мрачного впечатления, о котором
говорят поэты, видящие в контрастах жизни глумление смерти. Мне кажется,
что эта вздорная мысль, - если только она не является нарочитым
противопоставлением, - на деле принадлежит тем людям, которые умеют
чувствовать лишь наполовину. Игрок, выходя утром, после безобразно
проведенной ночи, с горящим взглядом и пустыми руками, может чувствовать
себя врагом природы, но что дурного могут сказать зеленеющие листья сыну,
который оплакивает своего отца? Слезы, льющиеся из его глаз, - родные
сестры росы. Листья плакучей ивы - это те же слезы. Именно глядя на небо,
леса и луга, я понял, что представляют собой люди, которые воображают,
будто они нашли утешение.
У Ларива не было ни малейшей охоты утешать меня или искать утешения
самому. Когда умер мой отец, старик испугался, как бы я не продал дом и не
увез его с собой в Париж. Не знаю, была ли ему известна моя прежняя жизнь,
но вначале он обнаруживал беспокойство. Когда же он понял, что я прочно
водворился в доме, он только взглянул на меня, и его взгляд проник мне в
самое сердце. Это было в тот день, когда, по моему приказанию, привезли из
Парижа большой портрет отца и повесили его в столовой. Войдя в столовую,
чтобы прислуживать за столом, Ларив увидел его. Он остановился в
нерешимости, взглядывая то на портрет, то на меня. В его глазах была такая
грустная радость, что я не мог устоять перед ней. Казалось, он говорил
мне: "Какое счастье! Так, значит, мы будем страдать спокойно!" Я протянул
ему руку, и он, рыдая, покрыл ее поцелуями.
Он, так сказать, ухаживал за моим горем, как за хозяином своего
собственного. По утрам, подходя к могиле отца, я заставал его там за
поливкой цветов. Увидев меня, он тотчас же удалялся и шел домой. Он
сопровождал меня во время моих прогулок. Так как обычно я ехал на лошади,
а он шел пешком, то я не позволял ему следовать за мной, но не успевал я
отъехать и на сто шагов, как Ларив появлялся сзади, с палкой в руке,
отирая пот со лба. Я купил ему у одного из местных крестьян лошадку, и мы
стали вместе разъезжать по лесам.
В деревне жило несколько человек, которые прежде часто бывали в доме
отца. Моя д
...Закладка в соц.сетях
