Жанр: Драма
Человек без свойств
...тым улицам предместья и, окутывая
обоих седоков сетью механической тряски, лишал их способности говорить.
пускала в свои мысли имя супруга тоже без какого-либо беспокойного чувства,
просто для обозначения определенного времени и содержания; но теперь, без
особого к тому повода, ее медленно пробрал бесконечный ужас: ведь Хагауэр же
был с нею во плоти! Объективность, с какой она думала о нем до сих пор,
исчезла, и горечь сдавила ей горло.
Он приехал в утро похорон, с любовной настойчивостью пожелал, несмотря
на свое опоздание, увидеть тестя, отправился в морг, отсрочил закрытие
гроба, был, проявляя при этом такт, искренность и строгую сдержанность,
очень взволнован. После похорон Агата сослалась на усталость, и Ульриху
пришлось закусить с зятем вне дома. Как он потом рассказал, длительное
общение с Хагауэром привело его в неистовство, как слишком тесный воротник,
и уже поэтому он сделал все, чтобы выпроводить его как можно скорее. Хагауэр
предполагал поехать на педагогический конгресс в столицу и посвятить там еще
один день переговорам в министерстве и осмотру достопримечательностей, а до
этого он собирался провести, как внимательный супруг, два дня с женой и
позаботиться о ее доле наследства; но Ульрих, по уговору с сестрой, придумал
какую-то историю, из-за которой Хагауэра якобы нельзя было устроить в доме,
и сообщил, что ему заказано пристанище в лучшей гостинице города. Хагауэр,
как и ожидали, заколебался: гостиница окажется, конечно, неудобной, дорогой,
а платить за нее придется для приличия ему самому; с другой стороны,
переговорам и осмотру достопримечательностей в столице можно посвятить и два
дня, а если поехать ночью, то сэкономишь и на ночевке. И, лицемерно выразив
сожаление, что ему очень трудно будет воспользоваться предупредительностью
Ульриха, Хагауэр в конце концов сообщил о своем уже едва ли отменимом
решении уехать в этот те вечер. Оставалось, таким образом, уладить только
наследственные дела, и тут Агата улыбнулась опять, ибо по ее желанию Ульрих
сказал ее мужу, что завещание может быть вскрыто лишь через несколько дней.
Ведь в конце концов есть Агата, сказал Ульрих, чтобы отстаивать его,
Хагауэра, права, и, во всяком случае, он получит полагающееся по закону
уведомление, а что касается мебели, сувениров и подобного, то у Ульриха нет
никаких притязаний, которыми он, как холостяк, не был бы готов поступиться,
если того пожелает сестра. Наконец, он спросил Хагауэра, будет ли тот
согласен, если они захотят продать дом, которым никто ведь не собирается
пользоваться,- ориентировочно, конечно, ведь еще никто из них не видел
завещания, и Хагауэр заявил - ориентировочно, конечно,- что в данный момент
у него никаких возражений против этого нет, но на случай, если дело и правда
пойдет на то, он должен, конечно, резервировать свое мнение. Все это
придумала Агата, и брат говорил по ее подсказке, совершенно бездумно, желая
только избавиться от Хагауэра. Но вдруг Агата снова почувствовала себя
несчастной, ибо, когда они все это уже так славно уладили, муж в обществе ее
брата пришел и ней попрощаться. Агата была донельзя нелюбезна и заявила, что
никак нельзя сказать, когда она вернется. Зная его, она сразу заметила, что
он не был ютов к этому и его обидело то, что из-за своего решения уехать
тотчас же он представал теперь человеком черствым; он вдруг разозлился,
спохватясь, на то, что ему предложили остановиться в гостинице, и на
прохладный прием, который ему оказали, но, будучи человеком планомерных
действий, он ничего не сказал, решил, что поставит все это на вид жене
позднее, и поцеловал ее, взяв шляпу, как положено - в губы. И этот поцелуй,
при котором Ульрих присутствовал, сейчас убивал Агату. "Как
получилось,смущенно спрашивала она себя,- что я так долго выдерживала этого
человека? Но разве я не принимала безропотно всю свою жизнь?!" Она страстно
упрекнула себя: "Если бы я хоть чего-то стоила, до этого, бы я никогда не
дошла!"
Агата отвернула лицо от Ульриха, которого дотоле рассматривала, и
выглянула в окно. Низкие дома предместья, замерзшие улицы, закутанные люди -
все это, проносясь мимо, казалось безобразной пустыней, укоризненным
напоминанием о той пустыне жизни, куда она попала из-за своей
опрометчивости. Она сидела уже не прямо, а чуть соскользнув на пахнувшие
старостью подушки автомобиля, чтобы удобнее было смотреть в окно, и уже ке
меняла этой неизящной позы, в которой тряска машины отдавалась у нее грубыми
толчками под ложечкой. Это тело, когда его трепало, как тряпку, вызывало у
нес какую-то жуть, ибо оно было единственным ее достоянием. Порой, когда
она, пансионеркой, просыпалась в утренней полутьме, ей казалось, будто она
плывет в своем теле, как между дощечками лодки, навстречу будущему. Сейчас
она была приблизительно вдвое старше, чем тогда. И в машине было так же
полутемно, как тогда. Но она все еще не могла представить себе свою жизнь и
понятия не имела, какой она должна быть. Мужчины были дополнением и
довершением твоего тела, но не духовным содержанием; ты брала их, как они
брали тебя. Ее тело говорило ей, что всего через несколько лет оно начнет
терять свою красоту - терять, стало быть, чувства, которые, возникая
непосредственно из его самоуверенности, поддавались выражению словами или
мыслями лишь в небольшой степени. Тогда все минуло бы, хотя ничего так и не
было. Ей вспомнилось, что Ульрих говорил что-то похожее о бесполезности
своих занятий спортом, и, принуждая свое лицо оставаться повернутым к окну,
она решила расспросить брата об этом.
¶10"br"Дальнейший ход экскурсии на шведский редут. "br"Мораль следующего шага§
У последних низких и уже совсем деревенских домов на краю города брат и
сестра вышли из машины и пошли в гору пешком по широкому, в колдобинах,
полого поднимавшемуся проселку, замерзшие колеи которого превращались в пыль
у них под ногами. Обувь их вскоре покрылась унылой серостью этого кучерского
и крестьянского паркета, составившей заметный контраст с их изящной
городской одеждой, и хотя было нехолодно, сверху им дул в лицо резкий ветер,
от которого у них горели щеки и коченели, так что трудно было говорить,
губы.
Воспоминание о Хагауэре толкало Агату объяснить себя брату. Она была
убеждена, что этот неудачный брак непонятен ему во всех отношениях, даже по
простейшему социальному счету; но хотя внутри у нее слова были уже готовы,
она не решалась преодолеть сопротивление подъема, холода и бьющего в лицо
воздуха. Ульрих шагал впереди ее, по широкой колее, которая служила им
тропинкой; она видела его широкие, крепкие плечи и медлила, Она всегда
представляла себе его жестким, неподатливым и несколько авантюристичным,
возможно, лишь по неодобрительным замечаниям о нем, которые слышала от отца,
а норой и от Хагауэра, и стыдилась перед этим совсем отколовшимся от семьи
братом собственной податливости в жизни. "Он был прав, что не заботился обо
мне!" - подумала она и снова смутилась оттого, что так часто мирилась с
неподобающим положением. Но на самом деле в ней была та же бурная,
противоречивая страсть, что заставила ее в дверях комнаты, где лежало тело
отца, прочесть те дикие стихи. Она догнала Ульриха, отчего запыхалась, и
вдруг раздались, вырвавшись, вопросы, каких, наверно, никогда не слыхала эта
целесообразная дорога, и ветер разорвали слова, не звучавшие ни на одном
ветру этих сельских холмов.
- Помнишь...- воскликнула она и назвала несколько знаменитых примеров
из литературы.- Ты не сказал мне, можешь ли ты простить вора. Но ведь эти
убийцы, по-твоему, люди хорошие?
- Конечно! - крикнул Ульрих в ответ.- То есть... нет, погоди. Может
быть, это люди с хорошими задатками, полноценные люди. Это остается у них и
потом, когда они уже стали преступниками. Но хорошими людьми они перестают
быть!
- Но почему же ты любишь их и после их злодеяния?! Не ради ведь их
прежних хороших задатков, а потому, что они все еще тебе нравятся!
- Так ведь всегда бывает,- сказал Ульрих.- Человек придает поступку тот
или иной характер, а не наоборот! Мы различаем добро и зло, но в душе знаем,
что они составляют одно целое!
Агата покраснела еще сильнее, чем от холода, когда для страсти ее
вопросов, которая в словах одновременно выражалась и пряталась, у нее
нашлись только ссылки на книги. "Образованностью" так злоупотребляют, что
могло возникнуть чувство, будто она неуместна там, где дует ветер и стоят
деревья, словно человеческое образование не есть обобщение всего, что творит
природа! Но, храбро совладав с собой, Агата взяла брата под руку и почти на
ухо, благодаря чему не нужно было больше кричать, ответила ему с какой-то
особенной, изменившей ее лицо заносчивостью:
- Поэтому, наверно, мы уничтожаем злых людей, но любезно угощаем их
перед казнью последним обедом!
Немного догадываясь о кипевшей рядом с ним страсти, Ульрих наклонился к
сестре и сказал ей на ухо, хоть и достаточно громко:
- Каждый готов думать о себе, что он-то уж не учинит зла, потому что
он-то человек хороший.
Тем временем они вышли наверх, где проселок шел уже не в гору, а
наперерез волнам широкого, безлесного плато. Ветер вдруг улегся, и было уже
не холодно, но в этой приятной тишине разговор умолк, словно потеряв нить, и
продолжить его не удалось.
- Что навело тебя на этом ветру на мысли о Достоевском и Бейле? -
спросил Ульрих немного спустя.- Если бы кто-нибудь наблюдал за нами, он
принял бы нас за сумасшедших!
Агата засмеялась.
- Он так же не понял бы нас, как птичий крик!.. Кстати, ты совсем
недавно рассказывал мне о Моосбругере...
Они прибавили шагу.
Через некоторое время Агата сказала:
- Но мне он не нравится!
- Да я уже почти забыл о нем,- ответил Ульрих.
Они еще некоторое время шли молча, потом Агата остановилась.
- Как же так? - спросила она.- Ты ведь, кажется, тоже совершал
безответственные поступки? Помню, например, что однажды ты лежал в госпитале
с пулевым ранением. Ты тоже, конечно, не все обдумываешь вовремя?..
- Ну и вопросы задаешь ты сегодня! - сказал Ульрих.- Что же мне на это
ответить тебе?!
- Ты никогда не раскаиваешься в том, что сделал? - быстро спросила
Агата.- У меня такое впечатление, что ты никогда ни в чем не раскаиваешься.
Что-то похожее ты и сам как-то сказал.
- Боже правый,- ответил Ульрих, зашагав снова,- в каждом минусе есть
свой плюс. Может быть, я и говорил что-то подобное, но не надо это понимать
так уж буквально.
- Во всяком минусе - плюс?
- Во всем плохом - что-то хорошее. Или хотя бы во многом плохом. Обычно
в отрицательном с точки зрения человека варианте заключен нераспознанный
положительный вариант. Это я, вероятно, и хотел сказать. А если ты в чем-то
раскаиваешься, то ведь именно это может дать тебе силу сделать что-то так
хорошо, как у тебя иначе не получилось бы. Решающее значение имеет не то,
что ты делаешь, а только то, что ты делаешь затем!
- А если ты кого-то убил, что можешь ты сделать затем?!
Ульрих пожал плечами. Ему хотелось, просто для последовательности,
ответить: "Может быть, это дало бы мне способность написать стихотворение,
которое даст тысячам людей духовную жизнь, или сделать какое-нибудь великое
открытие!" Но он сдержался. "Никогда бы этого не произошло! - подумал
он.Только душевнобольной мог бы это вообразить. Или восемнадцатилетний
эстет. Это мысли,- бог знает, откуда они берутся,- противоречащие законам
природы. Впрочем,- поправился он,- у первобытного человека так оно и было:
он убивал, потому что человеческая жертва была великим религиозным стихом!"
Он не сказал вслух ни того, ни другого, но Агата продолжала:
- Может быть, мои возражения глупы, но когда я в первый раз услыхала от
тебя, что важен не тот шаг, который делаешь, а всегда только следующий, я
представила себе: если бы человек мог внутренне лететь, лететь, так сказать,
в нравственном смысле, непрестанно становясь все лучше и лучше, он не знал
бы раскаянья! Я страшно позавидовала тебе!
- Это чепуха,- решительно возразил Ульрих.- Я сказал: важен не
неправильный шаг, а тот, что за ним последует. Но что важно после следующего
шага? Опять-таки, очевидно, шаг, следующий за ним? А после энного - энный
плюс единица, не так ли?! Человеку пришлось бы жить без окончательных
решений, по сути - без реальности. И все-таки важен всегда только следующий
шаг. Истина состоит в том, что у нас нет способа верно обходиться с этим
неостанавливающимся рядом. Дорогая моя,- закончил он без перехода,- я часто
раскаиваюсь во всей своей жизни!
- Но ведь именно это у тебя не должно получиться! - сказала сестра.
- Почему же? Почему именно это?
- Я,- отвечала Агата,- никогда ничего по-настоящему не делала, и
поэтому у меня всегда было время раскаяться в своих немногочисленных
начинаниях. Я уверена, что тебе это неведомо - такое омраченное состояние!
Приходят тени, и то, что было, приобретает власть надо мной. Оно оживает в
мельчайших подробностях, и я не могу ничего ни забыть, ни понять. Это
неприятное состояние...
Она сказала это без аффектации, очень скромно. Ульриху и правда был
неведом такой обратный поток жизни, потому что его жизнь всегда стремилась
стать шире, и это просто напоминало ему, что сестра уже несколько раз как-то
странно жаловалась на себя самое. Но он не стал ни о чем спрашивать, ибо тем
временем они взобрались на холм, который он выбрал целью их прогулки, и
шагали к противоположному его склону. Это была внушительная возвышенность,
которую предание связывало со шведской осадой в Тридцатилетнюю войну, ибо он
походил на редут, хотя и был слишком велик для редута, этот зеленый, без
кустов и деревьев, бастион природы, обращенный к городу высоким, светлым
скалистым обрывом. Пустой мир низких холмов окружал это место; не было видно
ни деревень, ни домов, кругом были только тени облаков да серые луга
выгонов. Ульриха опять захватил этот запомнившийся с юности пейзаж:
по-прежнему далеко впереди и внизу лежал город, испуганно сгрудившись вокруг
нескольких церквей, которые до того походили в нем на наседок с цыплятами,
что невольно возникало желание достичь их одним прыжком и примоститься среди
них или схватить их гигантской рукой.
- Славное, наверно, чувство было у этих шведских авантюристов, когда
они после многонедельной тряски в седле достигли такого места и с коней
увидели впервые свою добычу! - сказал он, объяснив сестре, что это за холм.-
Тяжесть жизни - наше тайное недовольство тем, что все мы умрем, что все так
кратко и так, наверно, напрасно! - эта тяжесть слетает с нас, собственно,
только в такие мгновения!
- В какие мгновения, по-твоему?! - сказала Агата.
Ульрих не знал, что ответить. Он вообще не хотел отвечать, Он вспомнил,
что в юности каждый раз испытывал на этом месте желание сжать губы и
помолчать. Наконец он ответил:
- В авантюристические мгновения, когда происходящее песет нас, как
закусившая удила лошадь, то есть, по существу, в бессмысленные!
При этом ему показалось, что на плечах у него вместо головы пустой
орех, а в нем всякие старые присловья, вроде: "костлявая", "безносая" или
"все трын-трава"; и одновременно он почувствовал отзвучавшее фортиссимо тех
лет, когда еще не встало стены между надеждами на жизнь и самой жизнью. Он
подумал: "Что было у меня с тех пор определенного и счастливого? Ничего".
Агата ответила:
- Я всегда поступала бессмысленно, от этого бываешь только несчастна.
Она подошла к самому обрыву; слова брата не доходили до ее сознания,
она не понимала их, она видела перед собой суровый, голый ландшафт, печаль
которого отвечала ее собственной печали. Обернувшись, она сказала:
- Вот местечко для самоубийства,- и улыбнулась.- Пустоту моей головы
бесконечно мягко вобрала бы в себя пустота этого пейзажа! - Она сделала
несколько шагов назад к Ульриху. - Всю мою жизнь,- продолжала она,- меня
упрекали в том, что у меня нет силы воли, что я ничего не люблю, ничего не
чту,- словом, что я не тот человек, у которого есть настоящая воля к жизни.
Папа корил меня за это, Хагауэр ставил мне это в вину. Так скажи мне ты,
ради бога, скажи наконец, в какие мгновения нам что-нибудь в жизни
необходимо?
- Когда ворочаешься в постели! - отрезал Ульрих.
- То есть?!
- Извини,- сказал он,- за вульгарный пример. Но так оно и есть. Ты
недоволен своим положением. Ты непрестанно думаешь о том, чтобы его
изменить, и принимаешь одно решение за другим, но не выполняешь их. Наконец,
тебе это надоедает - и на тебе: ты повернулся. По такому же в точности
образцу мы поступаем и тогда, когда нами движет страсть, и тогда, когда мы
долго взвешиваем свои решения.
Он нс смотрел на нее при этом, он отвечал себе самому. Он все еще
чувствовал: "Здесь я стоял и хотел чего-то, я это желание так и не было
удовлетворено".
Агата улыбнулась и теперь, но рот ее искривился, как от боли. Она
вернулась на прежнее место и стала молча глядеть в авантюристическую даль.
Ее меховое пальто казалось на фоне неба особенно темным, а стройная ее
фигура настойчиво спорила с широкой тишиной этого простора и тенями летящих
над ним облаков. Зрелище это наполнило Ульриха неописуемо острым чувством
происходящего. Он чуть ли не устыдился, что стоит здесь в обществе женщины,
а не рядом с оседланным конем. И хотя он ясно сознавал, что причиной тому
спокойствие всей этой картины, исходившее сейчас от сестры, ему казалось,
что не с ним, а где-то в мире что-то происходит и он это промаргивает. Он
сказал себе, что он смешон. И все же было что-то верное в его наобум
сорвавшемся с языка утверждении, что он раскаивается в своей жизни. Он часто
мечтал о том, чтобы ввязаться в какое-то дело как в спортивный бой, и пусть
оно будет бессмысленно или преступно, было бы оно только настоящим,
окончательным, а не тем постоянно временным делом, при котором человек
остается выше того, что с ним происходит. "В дело, иными словами, настоящее
тем, что оно завершается в себе самом",- размышлял Ульрих, ища какой-то
формулы, и мысль эта внезапно перестала кружить вокруг воображаемых дел, а
сосредоточилась на зрелище, являемом самой Агатой, которая казалась в эти
мгновения зеркалом себя самой. Так стояли они долгое время порознь, каждый
сам по себе, и наполненная противоречиями нерешительность не позволяла им
сойти с места. Но самым, наверно, странным было то, что Ульриху и в голову
не пришло, что к этому времени уже все-таки что-то случилось, поскольку, по
поручению Агаты и чтобы отвязаться от Хогауэра, он наврал своему ничего не
подозревавшему зятю, будто существует запечатанное завещание, вскрыть
которое можно будет лишь через несколько дней, и, опять-таки покривив душой,
заверил его, что Агата соблюдает его интересы,- позднее Хагауэр назвал это
пособничеством.
Все же они как-то сошли с этого места, где каждый был погружен в себя,
и вместе пошли дальше, так и не выговорившись. Ветер опять посвежел, и,
видя, что Агата устала, Ульрих предложил передохнуть в домике пастуха,
находившемся, как он знал, неподалеку. Они быстро нашли эту каменную хижину,
входя в которую им пришлось наклонить головы, и жена пастуха уставилась на
них в почти враждебном смущении. На смешанном немецко-славянском наречии тех
мест, которое Ульрих еще смутно помнил, он попросил разрешения погреться и
перекусить в доме захваченными с собой припасами и так щедро подкрепил свою
просьбу деньгами, что женщина стала клясть мерзкую нищету, не позволяющую ей
оказать "таким славным гостям" лучший прием. Она вытерла засаленный стол,
стоявший у окна хижины, затопила печь хворостом и поставила козье молоко на
огонь. Агата, однако, сразу протиснулась мимо стола к окну, не обращая на
все эти действия никакого внимания, словно само собой разумелось, что
где-нибудь найдется пристанище, а где - безразлично. Она глядела сквозь
мутный маленький квадрат окна из четырех стеклышек на местность,
простиравшуюся за "редутом" и без широкого кругозора, который давала его
высота, напоминавшую скорее ощущения пловца, окруженного зелеными гребнями
воды. День хоть и не клонился еще к концу, но уже перевалил за свою вершину
и потускнел. Агата вдруг спросила:
- Почему ты никогда не говоришь со мной серьезно?!
Как мог Ульрих ответить на это правильнее, чем бросив на нее взгляд,
изображавший невинность и удивление?! Он как раз раскладывал ветчину,
колбасу и яйца на листке бумаги между собой и сестрой.
Но Агата продолжала:
- Нечаянно столкнувшись с тобой, ощущаешь боль и пугаешься огромной
разницы между твоим телом и моим. Но когда я хочу добиться от тебя
какого-нибудь решающего ответа, ты растворяешься в воздухе!
Она нс прикоснулась к еде, которую он ей пододвинул, больше того, в
своем нежелании завершить сейчас день сельской пирушкой она держалась так
прямо, что не касалась даже стола. И тут повторилось нечто похожее на то,
как они шагали в гору. Ульрих отодвинул в сторону кружки с козьим молоком,
только что поданным на стол с печи и распространявшим очень неприятный для
тех, кто не привык к нему, запах; и трезвая, легкая тошнота, которую он при
этом почувствовал, подействовала так же упорядочивающе, как порой внезапная
горечь.
- Я всегда говорил с тобой серьезно,- возразил он.- Если тебе это не
нравится, не моя вина, ибо то, что тебе не нравится в моих ответах, есть,
стало быть, мораль нашего времени.
В эту минуту ему стало ясно, что он хочет как можно полнее объяснить
сестре все, что ей нужно знать, чтобы попять себя самое, а немного и брата.
И с решительностью человека, считающего любые оттяжки излишними, он начал
довольно длинную речь:
- Мораль нашего времени, что бы там ни говорили, это мораль достижения
цели. Пять более или менее ложных банкротств вполне хороши, если за пятым
следует пора благословения и благодать. Успех может предать забвению все.
Достигнув точки, когда ты даешь деньги на избирательную компанию и покупаешь
картины, ты обеспечиваешь себе снисходительность государства. При этом
существуют неписаные правила: если даешь деньги на церковь,
благотворительные дела и политические партии, можешь ограничиться не более
чем десятой долей того, что тебе пришлось бы выложить, вздумай ты доказать
свою добрую волю покровительством искусству. Есть еще и границы успеха: еще
нельзя достигать любом цели любым путем. Некоторые принципы монархии,
аристократии и общества оказывают какое-то тормозящее действие на
"выскочку". Но, с другой стороны, когда дело касается его собственной, так
сказать, сверхличной персоны, государство откровенно держится принципа, что
можно грабить, убивать и обманывать, лишь бы из этого возникали мощь,
цивилизация и блеск. Я, конечно, не утверждаю, что все это признается и
теоретически, нет, теоретически это как раз очень неясно. Но я назвал тебе
сейчас лишь самые обычные факты. В свете их моральные доводы - это только
еще одно средство достижения цели, боевое средство, которым пользуются
примерно так же, как ложью. Так выглядит мир, созданный мужчинами, и я хотел
бы быть женщиной, если бы женщины... не любили мужчин!
Хорошим сегодня считается все, что дает нам иллюзию, что оно приведет
нас к чему-то. Но эта убежденность есть в точности то, что ты назвала
летящим, не знающим раскаянья человеком, а я определил как проблему, решить
которую у нас нет способа. Будучи человеком научного мышления, я всегда
чувствую, что мои знания неполны, что они - только указатель пути и что,
может быть, уже завтра у меня будет какой-то новый опыт, который заставит
меня думать иначе, чем сегодня. С другой стороны, и человек, целиком
захваченный своим чувством, "человек в полете", как ты его расписала, тоже
будет ощущать каждый свой поступок как ступеньку, через которую он
поднимается к следующей. Значит, есть в нашем уме и нашей душе что-то такое,
что можно назвать "моралью следующего шага", но есть ли это просто мораль
пяти банкротств, проникает ли предпринимательская мораль нашего времени так
глубоко внутрь, или это только видимость тождества, или мораль карьеристов -
это урод, преждевременно рожденный более глубокими феноменами,- дать тебе на
это ответ я сейчас не могу!
Маленькая передышка, которую сделал в своей речи Ульрих, была чисто
риторической, ибо он собирался продолжить свои рассуждения. Но Агата,
слушавшая дотоле со свойственной ей иногда смесью живости и безжизненности,
продвинула разговор вперед и перевела его на другое простым замечанием, что
ответ этот ей безразличен, ибо ей хочется только знать, как считает сам
Ульрих, а охватить все, что можно представить себе, она не в состоянии.
- Но если ты в какой-либо форме потребуешь от меня. чтобы я чего-то
достигла, то пусть лучше у меня не будет никаких моральных
принципов,прибавила она.
- Слава богу! - воскликнул Ульрих.- Я ведь каждый раз радуюсь, когда
гляжу на твою молодость, красоту и силу, а потом слышу от тебя, что у тебя
совсем нет энергии! Наша эпоха и так насквозь пропитана активностью. Она не
хочет больше мыслей, а хочет видеть только дела. Корень этой ужасной
активности в том, что людям
...Поділитися у соцмережах
