Жанр: Драма
Человек без свойств
...чтобы
покончить с собой, делают притворные попытки самоубийства до тех пор, пока
одна из них нечаянно не удается,- она уже несколько раз приводила к себе
Солимана, у которого на случай, если его там обнаружат, была приготовлена
ссылка на какое-то поручение, и дала ему понять, что в ее каморку можно
проникнуть и этим путем, а не только по наружной стене. Но парочка так и
продолжала зевать в передней и, прислушиваясь, наблюдать за обстановкой,
пока в один из вечеров, когда голоса в гостиной следовали друга за другом
так равномерно, как Звуки при молотьбе, Солиман, пользуясь великолепной
романной фразой, не объявил, что терпеть он больше не может. Он же в каморке
и дверь закрыл на задвижку; но потом они не могли решиться зажечь свет и
сперва стояли друг перед другом слепые, как статуи в темном парке, словно
вместе со зрением лишились и всех других чувств. Солиман подумал, правда,
что надо бы сжать руку Рахили или ущипнуть ее за бедро, чтобы она
вскрикнула, ибо таковы были до сих пор его мужские победы, но он должен был
держать себя в руках, ведь шуметь им не следовало, и когда он все же робко
предпринял одну небольшую грубую попытку, от Рахили хлынуло на него лишь
нетерпеливым' равнодушием. Ибо Рахиль почувствовала руку судьбы, руку,
которая легла на ее поясницу и толкала вперед, а нос и лоб ее стали вдруг
ледяными, словно она уже сейчас утратила все свои иллюзии. И тут Солиман
тоже почувствовал себя совершенно опустошенным и предельно неловким, и
неясно было, как прекратить это стояние в темноте друг перед другом. Наконец
все-таки благородной, но несколько более опытной Рахили пришлось сыграть
роль совратителя. И при этом ей помогла злоба, которую она питала к Диотиме
вместо прежней любви, ибо с тех пор, как Рахиль перестала довольствоваться
участием в высоких восторгах своей госпожи и завела собственный роман, она
очень изменилась. Она не только лгала, чтобы скрыть свои встречи с
Солиманом, но и рвала гребенкой, причесывая Диотиму, ее волосы, чтобы
отомстить за бдительность, с какой охраняли ее, Рахили, невинность. Пуще же
всего злило ее теперь то, что прежде больше всего воодушевляло,- ношение
рубашек, штанов и чулок, которые дарила ей Диотима, когда они отслуживали
свой срок,- ибо хотя Рахиль ушивала это белье на две трети и полностью
переделывала его, она казалась себе в нем узницей и чувствовала ярмо
приличий надетым прямо на голое тело. Но именно это внушило ей на сей раз ту
находчивую мысль, в которой она нуждалась в сложившейся ситуации. Ведь она
уже раньше рассказывала Солиману о давно замечаемых переменах в белье
госпожи, и ей достаточно было показать ему это белье, чтобы найти отправную
точку, которой требовала ситуация.
- Можешь судить по этому, какие они плохие,- сказала она, показывая в
темноте Солиману серебристую оборку своих штанишек,- и если между ними
что-то есть, то, уж конечно, они обманывают хозяина и в этой истории с
войной, которую у нас готовят! И когда мальчик осторожно ощупал нежные и
опасные штанишки, она, немного задыхаясь, прибавила: - Держу пари, Солиман,
что твои кальсоны такие же черные, как ты; мне всегда так говорили!
И Солиман обиженно, но мягко вдавил свои ногти в ее ляжку, и Рахили
пришлось придвинуться к нему, чтобы освободиться, и пришлось еще что-то
сказать и сделать, что, однако, не принесло подлинного успеха, пока,
наконец, она не воспользовалась своими острыми зубками и не обошлась с лицом
Солимана,- по-детски прижавшимся к ее лицу и при каждом движении снова
по-мальчишески ловившим его,- как с большим яблоком. И тогда она забыла
устыдиться этих усилий, а Солиман забыл устыдиться своей неловкости, и
сквозь мрак пронесся ураганный ветер любви. Он резко спустил любовников на
землю, когда отпустил их; он исчез сквозь стены, и темнота между ними была
как кусок угля, которым зачернили себя грешники. Они не знали, сколько
прошло минут, они переоценили истекшее время и боялись. Последний
нерешительный поцелуй Рахили был для Солимана обременителен; ему хотелось
зажечь свет, и он вел себя как грабитель, захвативший добычу и теперь
направляющий все силы на то, чтобы улизнуть. Рахиль, стыдливо и быстро
приведшая в порядок свою одежду, глядела на него взглядом, у которого нет ни
цели, ни дна. Над глазами у нее висели растрепанные волосы, а в глубине глаз
ей впервые снова предстали все громадные образы ее любви к чести, которые
она до этой минуты забыла. Кроме всех возможных собственных добродетелей,
она желала себе красивого, богатого и необыкновенного возлюбленного, а перед
ней стоял Солиман, не очень пристойно одетый, пугающе безобразный, и она не
верила ни одному слову из всего, что он ей рассказывал. Может быть, в
темноте она была бы не прочь еще несколько мгновений подержать в объятиях
его толстое, напряженное лицо, прежде чем им оторваться друг от друга; но
сейчас, когда горел свет, он был ее новым любовником, и ничем больше,
сжавшимся из тысячи мужчин в немного смешного паренька и в того, кто
исключает всех прочих. А Рахиль снова была служанкой, позволившей себя
соблазнить и очень боявшейся ребенка, из-за которого это выйдет на свет. Она
была просто слишком испугана этой метаморфозой, чтобы застонать. Она помогла
Солиману одеться, ибо в смятении тот сбросил свой узкий китель со множеством
пуговиц, но помогла ему не из нежности, а чтобы поскорее управиться. Все
казалось ей оплаченным ужасающе дорого, и разоблачение было бы невыносимо.
Тем не менее, когда они привели себя в порядок, Солиман повернулся к ней и,
осклабившись, заржал, ибо был как-никак очень горд; а Рахиль быстро схватила
коробку спичек, погасила свет, тихо отомкнула задвижку и, прежде чем
отворить дверь, шепнула ему:
- Ты должен еще поцеловать меня!
Ибо так полагалось; но на вкус этот поцелуй показался обоим таким,
словно на губах у них был зубной порошок.
Когда они вернулись в переднюю, они очень удивились, что успели прийти
вовремя и разговоры за дверью продолжались по-прежнему; когда гости стали
расходиться, Солиман исчез, а полчаса спустя Рахиль расчесывала волосы своей
госпожи с величайшим старанием и чуть ли не с прежней смиренной любовью.
- Я рада, что мои увещания подействовали на тебя!- одобрительно сказала
Диотима, и она, не нашедшая настоящего удовлетворения в столь многом,
ласково похлопала по руке свою маленькую служанку.
¶118"br"Ну, так убей его!§
Сменив костюм, в котором он ходил на службу, на лучший, Вальтер
завязывал галстук перед зеркалом над туалетным столиком Клариссы, которое,
несмотря на извилистую, в новейшем вкусе рамку, давало искаженное,
неглубокое отражение из-за дешевого, вероятно пузырчатого, стекла.
- Они совершенно правы,- сказал он сердито,- эта знаменитая акция -
сплошной обман!
- А какой им смысл кричать?!- ответила Кларисса.
- А какой сегодня вообще смысл в жизни! Когда они выходят на улицу, они
хотя бы образуют шествие; каждый чувствует тело другого! Они хотя бы не
думают и не пишут: из этого что-то выйдет!
- И ты действительно думаешь, что параллельная акция заслуживает этого
возмущения?
Вальтер пожал плечами.
- Ты не читала в газете о резолюции немецких делегатов, переданной
премьер-министру? Оскорбления и дискриминация немецкого населения и так
далее? И об издевательском постановлении чешского клуба? Или маленькое
сообщение, что депутаты-поляки разъехались по своим избирательным округам?
Если уметь читать между строк, то оно говорит очень многое, ведь поляки, от
которых всегда зависит решение, бросают правительство на произвол судьбы!
Положение напряженное. Не время было разжигать страсти общей патриотической
акцией!
- Когда я сегодня была в городе,- сказала Кларисса,- я видела конную
полицию на марше; целый полк; одна женщина сказала мне, что их где-то
прячут!
- Конечно. Войска в казармах тоже наготове.
- Ты думаешь, что-то будет?!
- Кто же знает!
- Они тогда врежутся в толпу? Ужасно, как представишь себе, что кругом
одни крупы и холки!
Вальтер еще раз развязал галстук и стал завязывать
его снова.
- Ты когда-нибудь уже видел такое? - спросила Кларисса.
- Когда был студентом.
- А с тех пор нет?
Вальтер отрицательно покачал головой.
- Ты ведь сказал, что Ульрих виноват, если что-то будет?- попыталась
Кларисса еще раз удостовериться.
- Этого я не говорил! - запротестовал Вальтер.- Политические события
его, к сожалению, не волнуют. Я только сказал, что он вполне способен
легкомысленно накликать что-нибудь такое; он вращается в кругу, который
несет вину!
- Мне бы тоже хотелось быть сейчас в городе! - призналась Кларисса.
- Ни в коем случае! Это чересчур взволновало бы тебя! - Вальтер
возразил очень решительно; он наслышался на службе о том, чего ждали от
демонстрации, и хотел оградить от этого Клариссу. Ведь это не для нее -
истерия, исходящая от огромной массы людей; с Клариссой надо было обращаться
как с беременной. Он чуть не поперхнулся на этом слове, неожиданно внесшем в
неприступную раздражительность его уклоняющейся от ласк возлюбленной глупую
теплоту беременности. "Но такие связи между вещами, выходящие за пределы
обычных понятий, на свете есть!" - сказал он себе не без гордости и
предложил Клариссе: - Если хочешь, я тоже останусь дома.
- Нет,- ответила она,- по крайней мере уж ты побывай там.
Ей хотелось остаться одной. Когда Вальтер рассказал ей о предстоящей
демонстрации и описал, как это выглядит, у нее перед глазами возникла змея,
сплошь в чешуйках, которые шевелились порознь. Ей хотелось самой убедиться,
что так оно и есть, а не вести долгие разговоры.
Вальтер обнял ее одной рукой.
- Я тоже останусь дома? - повторил он вопросительно.
Кларисса смахнула его руку, взяла с полки книгу и перестала обращать на
него внимание. Это был том ее Ницше. Но Вальтер, вместо того чтобы теперь
покинуть ее, попросил:
- Дай-ка взглянуть, что тебя занимает!
Дело шло уже к вечеру. Неопределенное предчувствие весны было в
квартире; словно бы слышался щебет птиц, приглушенный стеклом и стенами;
обманчиво поднимался аромат цветов - от запаха покрывавшего полы лака, от
обивки мебели, от начищенных медных ручек. Вальтер потянулся к книге.
Кларисса обхватила книгу обеими руками, заложив ее пальцем в том месте, где
она была открыта.
И тут разыгралась одна из тех "ужасных" сцен, которыми был так богат
этот брак. Все они шли по одному образцу. Надо представить себе театр с
погруженной во мрак сценой и двумя освещенными ложами, одна против другой; в
них находятся Вальтер на одной, Кларисса - на другой стороне, они выделены
из всех женщин и мужчин, между ними глубокая черная пропасть, теплая от
невидимых человеческих существ; Кларисса открывает рот, а потом отвечает
Вальтер, и все слушают, затаив дыхание, ибо это такое зрелище, такая игра
звуков, какие еще никогда не удавались людям.
Так произошло и сейчас, когда Вальтер просительно протянул руку, а
Кларисса, в нескольких шагах от него, зажала палец между страницами книги.
Она наобум напала на то прекрасное место, где мэтр говорит об обеднении
из-за упадка воли, которое во всех формах жизни выражается в том, что
частности разрастаются в ущерб целому. "Жизнь оттеснена в мельчайшие формы,
остаток беден жизнью" - эта фраза была у нее еще в памяти, а смысл более
широкого контекста, который она пробегала глазами в тот миг, когда Вальтер
прервал ее, дошел до нее лишь приблизительно; и тут, несмотря на
неблагоприятность момента, она сделала великое открытие. Хотя мэтр говорил в
этом месте обо всех искусствах, даже обо всех формах человеческой жизни,
примеры он приводил только из литературы; а поскольку общих принципов
Кларисса не понимала, она открыла, что Ницше недооценил всей широты своих
мыслей, ибо они были применимы и к музыке!! Она слышала сейчас больную
фортепианную игру мужа, словно та воистину звучала рядом, его эмоциональные
замедления, запинки и непременные выпадения звуков из строя, когда мысли его
уносились к ней и, как говорит мэтр в другом месте, "побочная моральная
тенденция" подавляла в нем "художника". Кларисса умела слышать это, когда
Вальтер безмолвно ее желал, и могла видеть музыку, когда та уходила с его
лица. Тогда на нем светились лишь губы, и он выглядел так, словно порезал
себе палец и упадет в обморок. Так же он выглядел и сейчас, когда, нервно
улыбаясь, протянул руку к книге. Всего этого Ницше, конечно, не мог знать,
но было символично, что случайно она открыла то место, которое имело к этому
отношение, и когда она все это вдруг увидела, услыхала и поняла, ее ударила
молния наития, и она очутилась на высокой горе под названием Ницше, которая
погребла под собой Вальтера, а ей доходила как раз до подошв! "Прикладная
философия и поэзия" большинства людей, не обладающих творческими
способностями, но не вовсе чуждых духовности, состоит из таких проблесков,
из таких слияний маленькой личной перемены с большой чужой мыслью.
Вальтер тем временем встал и приблизился теперь к Клариссе. Он решил
плюнуть на демонстрацию, в которой собирался участвовать, и остаться с
женой. Он видел, что при его приближении она строптиво стоит прислонясь к
стене, и эта нарочитая поза женщины, отпрянувшей от мужчины, к несчастью, не
заразила его отвращением, а пробудила в нем такие мужские порывы, которые
как раз и могли бы послужить причиной ее отвращения. Ведь мужчина должен
уметь приказывать и навязывать сопротивляющемуся свою волю, и вдруг эта
потребность показать себя мужчиной стала для Вальтера совершенно равнозначна
потребности бороться со слабыми пережитками суеверия его юности, внушавшего,
что надо быть чем-то особенным. "Не надо быть ничем особенным!" - говорил он
себе упрямо. Ему казалось трусостью неумение жить без этой иллюзии. "Мы все
носим в себе эксцессы,- думал он пренебрежительно.- Мы носим в себе больное,
жуткое, одинокое, злостное; каждый из нас годен на что-то, на что годен лишь
он. Это еще ровно ничего не значит!" Его ожесточало бредовое утверждение,
будто наша задача - развивать необыкновенное, а не, наоборот, сдерживать эти
пагубные ростки, органически усваивать их и чуть-чуть освежать ими слишком
уж склонную к покою кровь цивилизованного человека. Так думал он и ждал того
дня, когда музыка и живопись станут для него всего-навсего благородным
способом развлечения. Его желание иметь ребенка принадлежало к этим новым
задачам; владевшая им в юности жажда стать титаном и огнедобытчиком привела
теперь в конечном счете к тому, что веру, будто сперва надо стать таким же,
как все, он принял с некоторым преувеличением; ему было в это время стыдно,
что у него нет ребенка, он завел бы пятерых детей, если бы это позволили
Кларисса и его доходы, ибо ему очень хотелось быть в центре теплого круга
жизни, и он желал себе превзойти заурядностью ту великую человеческую
заурядность, которой держится жизнь, желал, несмотря на противоречие,
заключенное именно в этом стремлении.
Но потому ли, что он слишком много размышлял или слишком много спал,
прежде чем стал переодеваться для выхода и начал этот разговор, у него
горели сейчас щеки, и, как выяснилось, Кларисса сразу поняла, почему он стал
приближаться к ее книге, и эта тонкость их взаимоприлаженности, несмотря на
мучительные признаки отвращения, таинственным образом тотчас же взволновала
его, что пошло в ущерб мужской грубости и опять разрушило его простоту.
- Почему ты не хочешь мне показать, что ты читаешь? Давай поговорим! -
попросил он робко.
- "Говорить" невозможно! - прошипела Кларисса.
- Какая ты взвинченная! - воскликнул Вальтер. Он пытался выхватить у
нее книгу раскрытой. Кларисса упорно прижимала ее к себе. Но после
нескольких мгновений борьбы Вальтера вдруг осенило: "На что мне, собственно,
эта книга?!"- и он отстал от Клариссы. Дело тем бы и кончилось, если бы
именно в этот миг, когда он ее наконец отпустил, Кларисса не прижалась к
стене с такой силой, словно ей нужно было пробиться спиной через твердое
заграждение, чтобы уйти от грозящего ей насилия. Тяжело дыша, побледнев, она
хрипло прокричала ему: - Вместо того чтобы самому что-то сделать, ты хочешь
продолжить себя в ребенке!
Как ядовитое пламя, выплеснул на него ее рот эти слова, и Вальтер
невольно снова сказал, задыхаясь: - Давай поговорим!
- Не хочу говорить, ты мне противен!! - ответила Кларисса, вдруг опять
вполне овладев своими голосовыми средствами и пользуясь ими так
целеустремленно, что казалось, будто тяжелая фарфоровая миска упала на пол
точно между нею и Вальтером.
Вальтер на шаг отступил и удивленно поглядел на нее. Кларисса сказала
это без злого умысла. Она просто боялась, что когда-нибудь уступит по
добродушию или небрежности; тогда Вальтер сразу привяжет ее к себе
пеленками, а этого никак нельзя допустить сейчас, когда она хочет решить
вопрос вопросов. Обстановка "обострилась"; она мысленно видела подчеркнутым
это слово, которое употребил Вальтер, чтобы объяснить ей, почему люди вышли
на улицу; ведь Ульрих, связанный с Нищие тем, что подарил ей на свадьбу его
сочинения, находился на другой стороне, против которой обратится острие,
если заварится каша; а Ницше только что дал ей знак, и если она при этом
увидела себя стоящей на "высокой горе", то что же такое высокая гора, как не
заострившаяся кверху земля?! То были, значит, очень странные связи, которых,
наверно, никто еще не разгадывал, и даже Клариссе они представлялись
неясными; но именно поэтому ей хотелось побыть одной и выпроводить Вальтера
из дому. Дикая ненависть, которой пылало в эту минуту ее лицо, не была
цельной и серьезной, это была только физически бурная ненависть, с весьма
неопределенным личным началом, фортепианная ярость, на которую был способен
и Вальтер, а потому и он, после того как несколько мгновений ошеломленно
глядел на жену, вдруг словно бы с опозданием побледнел, оскалил зубы и в
ответ на то, что он ей противен, вскричал: - Берегись гения! Ты-то и
берегись!
Он кричал еще неистовей, чем она, и темное его пророчество ужаснуло его
самого, ибо оно было сильнее его, оно просто вырвалось у него из глотки, и
вдруг все в комнате увиделось ему черным, словно наступило затмение солнца.
На Клариссу тоже это произвело впечатление. Она вдруг умолкла. Аффект столь
же сильный, как солнечное затмение, дело, конечно, не простое, и как бы он
ни возник, в ходе его совершенно внезапно прорвалась ревность Вальтера к
Ульриху. Почему он при этом назвал его гением? Он имел в виду, наверно,
что-то вроде надменности, которая не знает, что крах ее не за горами.
Вальтер вдруг увидел перед собой старые картины. Ульрих, возвращающийся
домой в мундире, варвар, который уже имел дело с реальными женщинами, когда
Вальтер, хотя он был старше, еще писал стихи о каменных статуях в парках.
Позднее: Ульрих, приносящий домой новости о духе точности, скорости, стали;
но и это для гуманиста Вальтера было налетом варварской орды. По отношению к
младшему своему другу Вальтер всегда испытывал тайную неловкость физически
более слабого и менее предприимчивого, но одновременно видел в себе дух, а в
нем лишь грубую волю. И, подтверждая этот взгляд, отношение между ними
всегда было такое: взволнованный чем-то прекрасным или добрым Вальтер,
качающий головой Ульрих. Такие впечатления долговечны. Если бы Вальтеру
удалось увидеть место, где была раскрыта книга, из-за которой он боролся с
Клариссой, он отнюдь не усмотрел бы в описанном там разложении, вытесняющем
волю к жизни из целого в частности, осуждения собственной художественной
мечтательности, как то поняла Кларисса, а был бы убежден, что это
великолепное описание его друга Ульриха, начиная с переоценки частностей,
свойственной нынешней суеверной вере в опыт, и вплоть до продолжения этого
варварского распада в индивидууме, что он, Вальтер, назвал человеком без
свойств или свойствами без человека, причем Ульрих в своей мании величия еще
и одобрил это определение. Все это имел в виду Вальтер, выкрикивая как
ругательство слово "гений"; ибо если кто-то и смел называть себя одинокой
индивидуальностью, то это был, казалось ему, он сам, Вальтер, и все-таки он
отказался от этого, чтобы вернуться к естественной человеческой миссии, и
чувствовал себя опередившим тут своего друга на целый век. Но в то время,
как Кларисса молчала, не отвечая на его хулу, он думал: "Если она скажет
хоть слово в пользу Ульриха, я этого не выдержу!" - и ненависть трясла его
так, словно это делала рука Ульриха.
В своем безмерном волнении он почувствовал, что хватает шляпу и спешит
прочь. Он несся по улицам, не замечая их. В его вображении дома прямо-таки
относило в сторону ветром. Лишь спустя некоторое время шаг его стал
медленней, ,и теперь он заглядывал в лица людей, мимо которых проходил. Эти
лица, приветливо глядевшие на него, его успокоили. И теперь он начал, в той
мере, в какой его сознание осталось вне этого фантастического чувства,
рассказывать Клариссе, что он имеет в виду. Но слова блестели у него в
глазах, а не на устах. Да и как описать счастье быть среди людей и братьев!
Кларисса сказала бы, что ему недостает самобытности. Но в крутой
самоуверенности Клариссы было что-то бесчеловечное, и он не хотел больше
удовлетворять надменным требованиям, которые она ему предъявляла! Он
испытывал мучительное желание включиться в один с ней порядок, а не блуждать
среди бесконечных иллюзий любви и душевной анархии. "Во всем, что ты есть и
что делаешь, и даже тогда, когда ты находишься в разладе с другими, надо
ощущать наличие глубинного движения к ним",- примерно так хотелось ему
возразить ей. Ибо Вальтеру всегда везло с людьми; даже в споре он привлекал
их к себе, а они его, и потому несколько плоское мнение, что человеческому
обществу присуща уравновешивающая, вознаграждающая старания сила, которая в
конечном счете всегда пробьется, стало в его жизни твердым убеждением. Ему
подумалось, что есть люди, привлекающие птиц; птицы любят подлетать к ним, и
в облике таких людей часто бывает что-то птичье. Он был вообще убежден, что
у каждого человека есть животное, с которым он необъяснимым образом связан.
Эту теорию он однажды придумал; она была ненаучна, но он считал: люди
музыкальные догадываются о многом, что лежит за пределами науки, и уже со
времени его детства было установлено, что его животное - рыба. К рыбам его
всегда сильно влекло, хотя к этому чувству примешивался ужас, и в начале
каникул он вечно возился с ними как одержимый; он мог часами стоять у воды,
выуживая их из родной им стихии и укладывая их трупы рядом с собой в траву,
пока это вдруг не кончалось приступом граничившего с ужасом отвращения. И
рыба в кухне принадлежала к самым ранним его страстям. Скелеты выпотрошенных
рыб складывали в продолговатую, похожую на челнок глазированную
зелено-белую, как трава и облака, миску, наполовину наполненную водой, где
они по какой-то связанной с законами кухонного царства причине оставались до
тех пор, пока обед не был готов, после чего отправлялись на помойку; к этому
сосуду таинственно влекло мальчика, который под всякими ребяческими
предлогами то и дело возвращался на кухню и, если его прямо спрашивали, что
ему нужно, терял дар речи. Сегодня он, может быть, смог бы ответить, что
волшебство рыб состоит в том, что они не принадлежат двум стихиям, а целиком
пребывают водной. Он снова видел их перед собой, как часто видел в глубоком
зеркале воды, и двигались они не так, как он сам, по земной тверди, по самой
ее границе с другой стихией-пустотой (не будучи дома ни там, ни здесь!-
подумал Вальтер, вертя эту мысль туда и сюда; принадлежишь земле, хотя с ней
всего-то и общего у тебя, что маленькая площадь подошв, а всем остальным
телом торчишь в воздухе, в котором ты упал бы и который вытесняешь собой!),
нет, почва рыб, их воздух, их питье, их еда, их страх перед врагами, и
призрачный ход их любви, и их могила замыкали их в себе; они двигались в
том, что их двигало, а человеку это знакомо лишь по снам или, может быть, по
томительному желанию вновь обрести защитную нежность материнского лона,
желанию, верить в которое тогда как раз входило в моду. Но почему же в таком
случае он умерщвлял рыб, вырывая их из воды? Это доставляло ему несказанное,
священное наслаждение! И он знать не хотел, почему; он, Вальтер, загадочный
человек! Но Кларисса как-то назвала рыб просто буржуа водного царства?! Он
обиженно вздрогнул. И пока он - в том вымышленном состоянии, в каком он
находился и обо всем этом думал,- несся по улицам, заглядывая в лица
встречным, установилась хорошая погода для рыбной ловли; не то чтобы уже
пошел дождь, но стало влажно, и тротуары и мостовые успели, как он только
теперь заметил, побуреть. Люди, которые по ним двигались, выглядели теперь
одетыми в черное, и на них были твердые шляпы, но не было воротничков;
Вальтер принял это к сведению без удивления; во всяком случае, они не были
буржуа, а выходили, по всей видимости, из фабрики, они шли неплотными
группами, а другие люди, которые еще не ко
...Закладка в соц.сетях
