Жанр: Драма
Человек без свойств
...ой танцовщицей. И он вдруг подумал, что не удивился бы, если бы она
впала в транс. Или он сам был в трансе? Он произнес длинную речь.
- Ты хочешь жить по своей идее,- начал он,- и хочешь знать, как это
сделать. Но идея - это самая парадоксальная вещь на свете. Плоть соединяется
с идеями, как фетиш. Она становится волшебной, если в ней участвует идея.
Простая пощечина может из-за идеи чести, кары и тому подобного стать
смертельной. И все же идеи никогда не могут сохраниться в том состоянии, в
котором они всего сильнее; они подобны веществам, тотчас же принимающим на
воздухе другую, более прочную, но испорченную форму. Это часто бывало и с
тобой. Ведь идея - это ты, в определенном состоянии. На тебя что-то дохнуло;
словно вдруг из рокота струн родилась нота; что-то встало перед тобой, как
марево; из сумятицы твоей души образовалась какая-то бесконечная вереница, и
все красоты мира, кажется, лежат на ее пути. Такое действие часто оказывает
одна-единственная идея. Но через некоторое время она делается похожей на все
другие идеи, которые у тебя уже были, она подчиняется им, она становится
частью твоих взглядов и твоего характера, твоих принципов или твоих
настроений, она теряет крылья и приобретает нетаинственную прочность.
Кларисса ответила:
- Вальтер относится к тебе ревниво. Вовсе не из-за меня. А потому, что
у тебя такой вид, словно ты можешь сделать то, что ему хотелось бы сделать.
Понимаешь? В тебе есть что-то такое, что отнимает у него его самого. Не
знаю, как это выразить.
Она испытующе посмотрела на него.
Обе эти речи сплелись.
Вальтер всегда был нежным любимчиком жизни, он сидел у нее на коленях.
Что бы с ним ни случалось, он превращал это в нежную оживленность. Вальтер
всегда был тем, кто испытывал больше. "Но способность испытывать больше есть
один из самых ранних и самых тонких признаков посредственности,- думал
Ульрих.- Связи отнимают у того, что ты испытываешь, личную горечь или
сладость!" Так примерно обстояло дело... И сама эта убежденность, что
обстоит оно так, была связью, и за это тебя не целовали и не порывали с
тобой. И все-таки Вальтер относился к нему ревниво? Это его обрадовало.
- Я сказала ему, что он должен тебя умертвить,- сообщила Кларисса.
- Что?
- "Убить",- сказала я. Если ты не так замечателен, как воображаешь, или
если он лучше тебя и успокоиться может лишь таким способом, то это же
совершенно верная мысль? А кроме того, ты ведь можешь защищаться.
- Ничего себе!..- ответил неуверенно Ульрих.
- Ну, мы ведь только так, к слову. Кстати, а ты что скажешь? Вальтер
говорит, что о таком и думать нельзя.
- Отчего же? Думать - пожалуйста,- ответил он, помедлив, и внимательно
поглядел на Клариссу. В ней было странное очарование. Можно сказать, что она
как бы стояла рядом с собой. Она отсутствовала и присутствовала, одно было
совсем рядом с другим.
- Ах, думать, велика важность! - прервала она его. Она говорила в
сторону стены, перед которой он сидел, как если бы взгляд ее был устремлен в
какую-то промежуточную между ними точку.- Ты так же пассивен, как Вальтер! -
Эта фраза тоже упала в промежуток; она, как оскорбление, устанавливала
дистанцию и все же примиряла предположением какой-то доверительной близости.
А я говорю: если можешь что-то подумать, то уж смоги это и сделать,повторила
она сухо.
Затем она покинула свое место, подошла к окну и заложила руки за спину.
Ульрих быстро встал, пошел за ней и обнял ее за плечи.
- Кларисса, маленькая, ты вела себя сейчас довольно странно. Но я
должен замолвить за себя слово; тебе ведь, в сущности, нет до меня никакого
дела, по-моему,- сказал он.
Кларисса глядела в окно. Но теперь пристально; она уставилась взглядом
во что-то снаружи, чтобы держаться за это. У нее было впечатление, что ее
мысли побывали где-то вне ее, а теперь вернулись назад. Это ощущение своего
сходства с комнатой, где еще чувствуется, что дверь захлопнули только что,
не было для нее новым. Случались у нее порой дни и недели, когда все, что ее
окружало, было светлее и легче, чем обычно, так, словно не составляло особой
трудности проскользнуть туда и погулять вне себя самой по миру; а затем,
бывало, опять наступали тяжелые времена, в которые она чувствовала себя
узницей, они, правда, обычно длились недолго, но она боялась их как кары,
потому что тогда все делалось тесным и грустным. И сейчас, в этот миг,
отличавшийся ясным, трезвым спокойствием, в ней жила неуверенность; она уже
толком не знала, чего еще только что хотела, а такая свинцовая ясность и
спокойное с виду самообладание часто предваряли собой время кары. Кларисса
напряглась с таким чувством, что она спасет себя самое, если сумеет
убедительно продолжить этот разговор.
- Не называй меня маленькой,- надулась она,- а то я в конце концов сама
тебя убью!
Это прозвучало у нее теперь чистой шуткой; значит, получилось как
нужно. Она осторожно повернула голову, чтобы взглянуть на него.
- Я, конечно, просто выразилась так, - продолжала она,- но пойми, что я
что-то имею в виду. На чем мы остановились? Ты сказал, что нельзя жить по
идее. У вас нет настоящей энергии, ни у тебя, ни у Вальтера!
- Ты меня ужасно назвала - пассивистом. Но есть две разновидности:
пассивная пассивность, вальтеровская, и активная!
- Что это такое - активная пассивность? - спросила Кларисса с
любопытством.
- Это когда пленник ждет случая вырваться на волю.
- Фи! - сказала Кларисса.- Увертки!
- Ну да,- уступил он,- наверно.
Кларисса все еще держала руки за спиной и стояла, расставив ноги,
словно была в ботфортах.
- Знаешь, что говорит Ницше? Хотеть знать наверняка - такая же
трусость, как хотеть действовать без всякого риска. Где-то надо начать
делать свое дело, нельзя только говорить о нем! Как раз от тебя я ожидала,
что ты когда-нибудь совершишь что-то особое!
Она вдруг нащупала пуговицу на его жилете и стала вертеть ее с поднятым
к нему лицом. Он непроизвольно положил руку на ее руку, чтобы защитить свою
пуговицу.
- Я долго думала об одной вещи,- продолжала она нерешительно,величайшая
подлость возникает сегодня не оттого, что ее делают, а оттого, что ее
позволяют делать. Она разрастается в пустоте.- Кларисса поглядела на него
после этого достижения. Затем горячо продолжила: - Позволять делать в десять
раз опасней, чем делать. Ты понимаешь меня? - Она боролась с собой, не зная,
не описать ли ей это еще точнее. Но прибавила: - Ведь ты же прекрасно
понимаешь меня, мой милый? Ты, правда, говоришь всегда, что пускай себе все
идет как идет. Но я-то уж знаю, что ты имеешь в виду. Я уже иногда думала,
что ты дьявол!
Эта фраза опять соскочила с языка Клариссы, как белка. Она испугалась.
Ведь сначала она думала только о просьбах Вальтера по поводу ребенка. Ее
друг заметил дрожь в ее глазах, глядевших на него жадно. Но ее поднятое к
нему лицо было чем-то залито. Не чем-то красивым, а скорее чем-то
безобразно-трогательным. Словно обильный пот расплылся по лицу. Но залито не
физически, а только в воображении. Он почувствовал себя зараженным вопреки
своей воле и во власти какой-то легкой бездумности. Не в силах больше
по-настоящему сопротивляться этим сумасбродным речам, он схватил в конце
концов Клариссу за руку, посадил ее на диван я сел рядом с ней.
- Теперь, значит, я расскажу тебе, почему я ничего не делаю,- начал он
и умолк.
Кларисса, которая в момент этого прикосновения снова вернулась в свое
обычное состояние, поощрила его намерение.
- Можно ничего не делать, потому что... Но ты ведь этого не
поймешь....- заговорил он, но достал папиросу и занялся закуриванием.
- Ну? - помогла Кларисса.- Что ты хочешь сказать?
Но он продолжал молчать. Тогда она закинула руку ему за спину и
тряхнула его как мальчик, показывающий свою силу. Мило в ней было то, что не
надо было решительно ничего говорить, достаточно было только жеста
экстраординарности, и ее воображение уже работало.
- Ты великий преступник! - воскликнула она и безуспешно попыталась
причинить ему боль.
Однако в эту минуту их разговор неприятно прервало возвращение
Вальтера.
¶83"br"Происходит все то же, "br"или Почему не придумывают историю?§
Что мог бы, собственно, Ульрих сказать Клариссе?
Он промолчал, потому что она вызывала в нем странное желание произнести
слове "бог". Сказать он хотел примерно так; бог понимает мир совсем не
буквально; мир - его образ, аналогия, выражение, которыми он по каким-то
причинам вынужден пользоваться, а этого, конечно, всегда недостаточно; мы не
должны ловить его на слове, а должны сама доискиваться до решения, которое
он нам задает. Он спросил себя, согласилась ли бы Кларисса смотреть на это
как на игру в индейцев или в разбойников. Наверняка согласилась бы. Если бы
кто-нибудь сделал первый шаг, она прижалась бы к нему, как волчица, в
глядела бы во все глаза.
Но на языке у него вертелось еще что-то; что-то о математических
задачах, не допускающих общего решения, но допускающих разные частные
решения, через совокупность которых можно приблизиться к решению общему. Он
мог бы прибавить, что задачу человеческой жизни он считая такой задачей.
То,, что называют эпохой,- не эная, надо ли понимать под этим столетия,
тысячелетия или, отрезок между школой и внуком,- этот широкий, беспорядочный
поток состояний представлял бы тогда собою примерно то же, что хаотическая
череда неудовлетворительных и неверных, если брать их в отдельности, попыток
решения, из которых лишь при условии, что человечество ухитрится их
обобщить, могло бы возникнуть верное и всеохватывающее решение. Вспомнил он
об этом в трамвае, по дороге домой; несколько человек ехали с ним в сторону
города, и он немного стыдился таких мыслей перед этими людьми. По ним было
видно, что они возвращались после определенных занятий или устремлялись к
определенным развлечениям, даже по их одежде уже видно было, что осталось у
них позади и что предстояло им. Он стал разглядывать свою соседку; она была,
несомненно, женой, матерью, лет сорока, весьма вероятно - супругой
какого-нибудь университетского служащего, на коленях у нее лежал маленький
театральный бинокль. Из-за своих мыслей он казался себе рядом с нею играющим
мальчиком; даже не совсем пристойно играющим.
Ведь мысль, не имеющая практической цели,- это, пожалуй, не очень
пристойное тайное занятие; а уж мысли, ходящие как на ходулях и лишь
краешком пятки прикасающиеся к опыту, заподозрить в непорядочном
происхождении ничего не стоит. Прежде говорили, бывало, о полете мысли, и во
времена Шиллера человек с такими смелыми вопросами в груди пользовался бы
очень большим уважением; сегодня, напротив, кажется, что с ним что-то не в
порядке, если это случайно не его как раз профессия и его источник дохода.
За дело взялись явно иначе. Определенные вопросы забрали у человека из
сердца. Для мыслей высокого полета создали своего рода птицеферму, именуемую
философией, богословием или литературой, и там они на свой лад все
необозримее размножаются, и это очень удобно, ибо при таком их
распространении никому уже не нужно упрекать себя за то, что сам он не может
о них заботиться. Уважая профессионализм и специализацию, Ульрих, в
сущности, ничего не имел против такого распределения обязанностей. Но он
все-таки позволял себе думать самостоятельно, хотя и не был профессиональным
философом, и сейчас ему рисовалось, что это поведет к государству пчелиного
типа. Матка будет класть яйца, трутни вести жизнь, посвященную наслаждению
физическому и умственному, а специалисты - работать. Такое человечество тоже
мыслимо; общая производительность, пожалуй, даже поднялась бы. Сейчас в
каждом человеке есть еще, так сказать, и все человечество, но это явно уже
чрезмерно и совершенно себя не оправдывает; в результате человечность стала
почти сплошным обманом. Для успеха было бы, вероятно, важно принять при
таком разделении труда новые меры к тому, чтобы в какой-то особой рабочей
группе достигался и духовный синтез. Ибо без участия духа... Ульрих хотел
сказать, что это его не радовало бы. Но, конечно, это был предрассудок. Ведь
неизвестно, что важно. Он переменил позу и стал разглядывать свое лицо в
стекле напротив его сиденья, чтобы отвлечься. Но вскоре голова его на диво
настойчиво поплыла в жидком стекле между внутренностью вагона и улицей,
требуя какого-то дополнения.
Шла, собственно. Балканская война или нет? Какая-то интервенция,
конечно, имела место; но была ли это война, он точно не знал. Столько вещей
волновало человечество. Опять был побит рекорд высоты полета - как не
гордиться. Если Ульрих не ошибался, он составлял теперь 3700 метров, а
фамилия авиатора была Жуу. Боксер-негр побил белого чемпиона и завоевал
мировое первенство; Джонсон была его фамилия. Президент Франции поехал в
Россию; говорили об угрозе миру во всем мире. Новооткрытый тенор зарабатывал
в Южной Америке деньги, каких даже в Северной Америке еще не знали. Ужасное
землетрясение случилось в Японии - бедные японцы. Одним словом, происходило
многое, это было бурное время - конец 1913 и начало 1914 года. Но и за два
года или за пять лет до того время тоже было бурное, каждый день приносил
свои волнения, а что, собственно, происходило тогда, помнилось уже плохо или
вовсе забылось. Это можно было сократить. Новое лекарство от люэса
произвело... В исследовании обмена веществ у растений были... Покорение
Южного полюса казалось... Опыты Штейнаха вызвали... Таким способом вполне
можно было опустить половину определенности, это мало что значило. Какая
все-таки странная штука история! О том или ином событии можно было с
уверенностью утверждать, что оно уже нашло в ней свое место или еще
безусловно найдет, но в том, что это событие вообще имело место, вообще
состоялось, никакой уверенности не было. Ведь чтобы что-то состоялось, оно
должно состояться еще и в каком-то определенном году, а не в каком-то другом
или совсем никогда; и еще нужно, чтобы состоялось оно само, а не в общем
что-то похожее или в том же роде. Но именно этого никто не может утверждать
об истории, разве что у него все записано, как в газете, или речь идет о
делах профессиональных или имущественных: ведь через сколько лет поручишь
право на пенсию или накопишь или истратишь определенную сумму, это, конечно,
важно, и в такой связи войны тоже могут стать достопамятными. Она выглядит
ненадежной и кочковатой, наша история, если смотреть на нее с близкого
расстояния, как лишь наполовину утрамбованная топь, а потом, как пи странно,
оказывается, что по ней проходит дорога, та самая "дорога истории", о
которой никто не знает, откуда она взялась. Эта обязанность служить
материалом для истории возмущала Ульриха. Светящаяся, качающаяся коробка, в
которой он ехал, казалась ему машиной, где протряхивают по нескольку сот
килограммов людей, чтобы сделать из них будущее. Сто лет назад они с
похожими на эти лицами сидели в какой-нибудь почтовой карете, и бог знает
что случится с ними через сто лет, но и новыми людьми в новых аппаратах
будущего они будут сидеть в точности так же,- почувствовал он и возмутился
этим беззащитным приятием изменений и состояний, беспомощным
современничеством, безалаберно-покорным, недостойным, в сущности, человека
мотанием от столетия к столетию; это было так, словно он вдруг восстал
против шляпы какого-то странного фасона, напяленной ему на голову,
Он непроизвольно поднялся и прошел пешком остаток пути. В том большем
людском резервуаре, каким был город и где он оказался, его подавленность
сменилась хорошим настроением. Сумасшедшая мысль осенила маленькую Клариссу
- устроить духовный год. Он сосредоточился на этом пункте. Почему это было
так нелепо? Впрочем, с таким же основанием можно было спросить, почему
нелепа отечественная акция Диотимы.
Ответ номер один. Потому что мировая история возникает, несомненно, так
же, как все другие истории. Ничего нового авторам в голову не приходит, и
они списывают друг у друга. Это причина, по которой все политические деятели
изучают историю, а не биологию или что-нибудь подобное. Так обстоит дело с
авторами.
Номер два. По большей части, однако, история возникает без авторов.
Возникает она не из какого-то центра, а с периферии. Из маленьких стимулов.
Наверно, совсем не так трудно, как думают, сделать из человека готики или
античной Греции современного цивилизованного человека. Ибо человеческое
существо одинаково способно на людоедство и на критику чистого разума; с
одинаковыми убеждениями и свойствами оно может, если этому благоприятствуют
обстоятельства, совершать то и другое, и очень большим внешним различиям
соответствуют тут очень маленькие внутренние.
Отступление номер один. Ульрих вспомнил одно свое аналогичное
впечатление времен военной службы. Эскадрон скачет в две шеренги, и
отрабатывается команда "передать приказ", при которой приказ тихим голосом
передается от конника к коннику; если впереди прикажут: "Вахмистру
возглавить строй", то сзади выходит "Восьмерых расстрелять" или что-нибудь
подобное. Таким же образом возникает мировая история.
Ответ номер три: если бы поэтому какое-нибудь поколение нынешних
европейцев в самом раннем детстве перенесли в Египет пятитысячного года до
Р. X. и там оставили, то мировая история снова началась бы пятитысячным
годом, сперва некоторое время повторялась бы, а потом по причинам, никому на
свете не ведомым, постепенно начала бы отклоняться от курса.
Отступление второе: закон мировой истории, подумалось ему при этом, не
что иное, как государственный принцип старой Какании - "тянуть дальше ту же
волынку". Какания была необычайно умным государством.
Отступление третье или ответ номер четыре? Путь истории не похож,
значит, на путь бильярдного шара, который, получив удар, катится в
определенном направлении, а похож на путь облаков, на путь человека,
слоняющегося по улицам, отвлекаемого то какой-нибудь тенью, то группой
людей, то странно изломанной линией домов и в конце концов оказывающегося в
таком месте, которого он вовсе не знал и достичь не хотел. Мировая история
идет своим путем, непременно как бы сбиваясь с пути. Настоящее всегда как
последний дом в городе, как-то уже не совсем принадлежащий к городским
домам. Каждое поколение удивленно спрашивает: кто я и кем были мои
предшественники? Лучше бы оно спрашивало: где я, предполагая, что его
предшественники были не какими-то другими, а только где-то в другом месте;
это уже что-то дало бы, подумал он.
Он сам так нумеровал до сих пор свои ответы и отступления, заглядывая
то в проплывавшее мимо лицо, то в витрину магазина, чтобы не дать мыслям
совсем убежать от себя; и все-таки он при этом чуть-чуть заблудился и должен
был на минуту остановиться, чтобы понять, где он находится, и найти
кратчайший путь домой. Прежде чем свернуть на него, он постарался еще раз
уточнить свой вопрос. Значит, маленькая сумасшедшая Кларисса совершенно
права, историю следует делать, ее надо придумывать, хотя в споре с Клариссой
он это отрицал; но почему так не поступают? В эту минуту ему в ответ не
пришло на ум ничего, кроме директора Фишеля из Ллойдбанка, его друга Лео
Фишеля, с которым он в прежние годы сиживал, бывало, летом на террасах кафе;
тот в эту минуту, если бы Ульрих разговаривал с ним, а не с самим собой,
ответил бы: "Мне бы ваши заботы!" Ульрих был благодарен ему за этот
освежающий ответ, который он дал бы. "Милый Фишель,- тотчас ответил он ему
мысленно,- это не так просто. Я говорю "история", но имею в виду, если вы
помните, нашу жизнь. И ведь я же с самого начала признал, что это будет
очень неприлично, если я спрошу: почему человек не делает историю, то есть
почему он атакует ее только как животное, когда он ранен, когда уж допечет,
почему, словом, он делает историю только в случае крайней необходимости? Так
вот, почему это звучит неприлично? Какие у нас против этого возражения, хотя
это только и значит, что человеку не следует пускать человеческую жизнь на
самотек?" "Известно же,- отпарировал бы директор Фишель,- как это
получается. Радоваться надо, если политики, духовенство и важные шишки,
которым делать нечего, и все прочие, кто носится с какой-нибудь навязчивой
идеей, не вмешиваются в обыденную жизнь. А кроме того, существует
образование. Если бы только так много людей не вело себя сегодня так
невежественно!" И директор Фишель, конечно, прав. Радоваться надо, если ты
достаточно хорошо разбираешься в ссудах и векселях, а другие не очень-то
занимаются историей, на том основании, что, мол, разбираются в ней. Нельзя,
боже упаси, жить без идей, но самое правильное - это известное равновесие
между ними, некий balance of power, вооруженный мир между идеями, когда ни
одна сторона особенно не развернется. У него успокоительным средством было
образование. Это главное чувство цивилизации. И все-таки, что ни говори,
существует и становится все живее противоположное чувство - что эпоха
героическо-политической истории, творимой случаем и его рыцарями, отчасти
отжила свое и должна быть заменена планомерным решением проблем, в котором
участвуют все, кого это касается.
Но тут год Ульриха кончился тем, что Ульрих оказался у себя дома.
¶84"br"Утверждение, что и обыкновенная жизнь "br"по природе своей утопична§
Там он застал обычную кипу корреспонденции, присылаемой ему графом
Лейнсдорфом. Один промышленник предлагал установить премию необычайно
большого размера за выдающиеся достижения в военном воспитании гражданской
молодежи. Архиепископское епархиальное управление высказывалось по поводу
предложения о крупном пожертвовании на сиротские дома, заявляя, что
вынуждено возражать против какого бы то ни было смешения вероисповеданий.
Комитет по делам культов и просвещения докладывал об успехе окончательно
объявленного предварительного предложения насчет большого памятника
императору-миротворцу и народам Австрии вблизи резиденции; после запроса в
и. к. министерстве культов и просвещения и опроса ведущих ассоциаций
художников, а также объединений инженеров и архитекторов выявились такие
расхождения во мнениях, что комитет вынужден был, не в ущерб требованиям,
которые определятся впредь, и с согласия главного комитета объявить конкурс
на лучшую идею конкурса в связи с возможностью воздвижения памятника.
Канцелярия двора возвращала по ознакомлении главному комитету поступившие
для ознакомления три недели назад предложения, уведомляя, что в данный
момент не может сообщить высочайшего волеизъявления по этим вопросам, но
считает желательным, чтобы и по этим вопросам общественное мнение сначала
сложилось непроизвольно. К. к. министерство культов и просвещения отвечало
на запрос комитета за номером таким-то, что не может высказаться за оказание
особой поддержки стенографическому союзу "Эль"; социально-гигиенический союз
"Линейная буква" оповещал о том, что он основан, и ходатайствовал о денежном
вспомоществовании.
И в таком духе было все прочее. Ульрих оттолкнул эту пачку реального
мира и задумался. Вдруг он встал, велел подать ему шляпу и трость и сказал,
что вернется домой через час-полтора. Он подозвал такси и поехал назад к
Клариссе.
Стемнело, дом только из одного окна бросал на улицу немного света,
следы в снегу схватило морозом, и они превратились в ямы, где легко было
споткнуться, наружная дверь была заперта, никого не ждали, и поэтому на
крики, стук, хлопанье в ладоши долго не отзывались. Когда Ульрих вошел
наконец в комнату, казалось, что это не та комната, которую он только
недавно покинул, а чужой, удивленный мир с незатейливо накрытым на двоих
столом, стульями, на каждом из которых что-то лежало, устроившись
по-домашиему, и стенами, которые открывались непрошеному пришельцу с
известным сопротивлением.
Кларисса, одетая в простой шерстяной халат, засмеялась. Вальтер,
впустивший позднего гостя, зажмурился на свету и положил большой ключ от
дома в ящик стола. Ульрих сказал без обиняков:
- Я вернулся, потому что за мной остался ответ, которого я еще не дал
Клариссе.
Затем он начал с середины, с того места, где их беседа была прервана
приходом Вальтера. Вскоре исчезли комната, дом, чувство времени, и разговор
повис где-то над синим пространством в сети звезд. Ульрих развивал программу
жизни историей идей, а не мировой историей. Разница, предварял он,
заключается тут не столько в том, что происходит, сколько прежде всего в
значении, которое этому придают, в намерении, которое с этим связывают, в
системе, которая охватывает отдельное событие. Ныне действующая система -
это система реальности, и похожа она на плохой спектакль. Недаром говорят:
"Театр мировых событий", ведь в жизни всегда возникают одни и те же роли,
интриги и фабулы. Люди любят потому, что существует любовь, и любят так, как
того захочет любовь; люди бывают горды, как индейцы, как испанцы, как
девственницы или как лев; даже убивают люди в девяноста случаях и
...Закладка в соц.сетях
