Жанр: Драма
Все божьи дети могут танцевать
... мимо ушей.
- Я совершенно простой человек. Даже проще, чем вы думаете. Лысею, толстею,
разменял пятый десяток. Страдаю от плоскостопия, при недавнем медосмотре вскрылся диабет.
Последний раз спал с женщиной месяца три назад. Да и то с профессионалкой. Коллеги знают о
моих способностях к выбиванию займов, но нельзя сказать, что меня за это уважают. Ни на
работе, ни в личной жизни я никому не нравлюсь. Язык у меня не подвешен, людей чураюсь,
дружить не умею. Способностеи к спорту - ноль, полное отсутствие слуха, ростом не вышел, у
меня фимоз, я близорук. К тому же, говорят, у меня астигматизм. Не жизнь - потемки. Просто
сплю, бодрствую, ем и испражняюсь. Для чего живу - не знаю. Почему Токио должен спасать
именно я?
- Господин Катагири, - странным голосом начал Дружише Квак, - спасти Токио под
силу именно такому человеку, как вы. И для таких людей, как вы, я собираюсь спасать Токио.
Катагири опять глубоко вздохнул.
- И что мне нужно делать?
Дружище Квак составил план. Семнадцатого февраля (то есть за день до предполагаемого
землетрясения) поздно ночью они спустятся под землю. Вход - в бойлерной отделения
Синдзюку Трастобезопасного банка Токио. Если отодвинуть часть стены, там будет шурф,
опустившись в который метров на пятьдесят по веревочной лестнице, они окажутся перед
Дружищем Червяком. Место встречи - бойлерная. Катагири под видом сверхурочной работы
останется в здании.
- А есть ли какой-нибудь план операции? - поинтересовался Катагири.
- План есть. Этого малого голыми руками не возьмешь. Он такой склизкий, что не
разберешь, где у него рот, а где задний проход. И размером - с вагон метро.
- И в чем план заключается?
Дружище Квак задумался.
- Молчание - золото.
- Что, лучше не спрашивать?
- Можно сказать и так.
- А если я сбегу с поля боя, струсив в последний момент? Что вы будете делать,
господин Квак?
- Дружише Квак! - поправил тот.
- Дружище Квак, что вы будете делать, случись такое?
- Буду сражаться один, - немного подумав, ответил тот. - Все-таки шансов на победу
в одиночку у меня несколько больше, чем у Анны Карениной перед несущимся паровозом. Вы,
кстати, читали "Анну Каренину"?
- Нет, - ответил Катагири, и Дружище Квак с жалостью посмотрел на него. Видимо,
Анна Каренина ему нравилась.
- Я же считаю, что вы не бросите меня одного и никуда не убежите. Я это знаю. Как бы
это сказать, будто вас держат за яйца. У меня, к сожалению, их нет. Ха-ха-ха-ха, - широко
раскрыв рот, рассмеялся Дружище Квак. Кроме яиц, у него не было и зубов.
Однако случилось непредвиденное.
Семнадцатого вечером Катагири подстрелили. Закончив работу с клиентами, он
возвращался по улочкам Синдзюку в банк, когда перед ним выскочил молодой парень в
кожаной куртке, с невыразительным и простоватым лицом. В руке он держал маленький
черный пистолет. Пистолет был настолько черным и маленьким, что казался игрушечным.
Катагири рассеянно смотрел на эту мрачную вещицу в руке парня. Он не мог осознать, что ее
кончик направлен на него самого, а курок уже взведен. Все казалось бессмысленным и
внезапным. Вдруг раздался выстрел.
Он видел, как отдачей подбросило пистолет, и одновременно ощутил удар, будто кто-то
изо всех сил заехал ему по правому плечу кувалдой. Боли не чувствовалось. Катагири
покатился по асфальту, словно его отбросило. Отлетел в сторону портфель. Парень опять
направил дуло в его сторону. Раздался еще один выстрел. Разлетелась вдребезги реклама бара
на тротуаре. Послышались крики Куда-то соскользнули очки. Перед глазами все затуманилось.
Катагири едва видел, как парень с пистолетом наизготовку приближался к нему. Ну вот, мне
конец пронеслось у него в голове. Как там говорил Дружише Квак: "Истинный страх - тот,
что человек придумывает себе сам". Катагири, не колеблясь, дернул за рубильник собственного
воображения и погрузился в легкую тишину.
Когда он открыл глаза, то уже лежал на больничной койке. Вернее, сначала он открыл
один глаз, слегка огляделся, затем открыл второй. И первой увидел у изголовья стальную
стойку, с которой свисала тянувшаяся к его телу капельница. Рядом хлопотала медсестра в
белом халате. Сам он лежал на жесткой кровати на спине, облаченный в какую-то причудливую
одежду. Судя по всему, под ней было лишь голое тело.
Точно, кто-то стрелял в меня на дороге. Стрелял в плечо. Правое. В памяти всплыло, как
все это происходило. Едва Катагири вспомнил маленький черный пистолет, заколотилось
сердце. Они действительно хотели меня убить. - подумал он. Но все обошлось. С памятью все
в порядке. Боли нет. Даже не так - не только боли, но и ощущений. Не получается даже
приподнять руку. Палата оказалась без окон, так что непонятно, день сейчас или ночь.
Стреляли в пятом часу вечера. Интересно, сколько времени прошло? Встречу с Дружищем
Кваком я, пожалуй, уже прохлопал. Катагири искал глазами в палате часы, но без очков ничего
толком вокруг не видел.
- Извините? - обратился он к медсестре.
- Наконец-то вы пришли в себя. Как хорошо! -воскликнула та.
- Не подскажете, который час? Медсестра посмотрела на свои часики:
- Четверть десятого.
- Вечера?
- Нет, утра.
- Четверть десятого? - приподняв с подушки голову, хрипло переспросил Катагири. Он
не узнал своего голоса. - Четверть десятого утра восемнадцатого февраля?
- Да. - Медсестра на всякий случай повторно бросила взгляд на Электронный
циферблат. - Сегодня восемнадцатое февраля тысяча девятьсот девяносто пятого года.
- Утром в Токио случаем не было сильного землетрясения?
- В Токио?
- В Токио.
Медсестра покачала головой:
- Насколько мне известно, никаких сильных землетрясений не происходило.
Катагири с облегчением вздохнул. Как бы там ни было, катастрофы избежать удалось.
- Кстати, как там моя рана?
- Рана? - удивилась медсестра. - Какая рана? О чем вы?
- Об огнестрельной ране.
- Огнестрельной?
- В меня стреляли. Из пистолета. Недалеко от входа в банк. Молодой парень. Кажется,
попал в правое плечо.
Медсестра кисло улыбнулась:
- Ну что мне с вами делать? Никто в вас не стрелял.
- Не стрелял? Правда?
- Такая же правда, как и то, что сегодня утром в Токио не было землетрясения.
Катагири растерялся:
- Тогда почему я в больнице?
- Вчера вечером в квартале Кабуки вас обнаружили на дороге без сознания. Ран никаких
нет. Вы просто потеряли сознание и упали. Причина пока неизвестна. Скоро начнется обход,
придет врач. Попробуйте спросить у него.
Обморок? Катагири видел собственными глазами выстрел из дула пистолета,
направленного на него. Он поглубже вдохнул и попытался сосредоточиться. Сначала нужно
упорядочить факты. Вышло вот что:
- Получается, что со вчерашнего вечера я на больничной койке. Потеряв сознание...
- Именно, - ответила медсестра. - Вчера ночью вас мучили жуткие кошмары. Причем,
сдается, не один и не два. Вы несколько раз вскрикивали "Дружище Квак". Это что, прозвище
вашего приятеля?
Катагири закрыл глаза, прислушиваясь к биению собственного сердца. Медленно, однако
равномерно оно задавало ритм жизни. До каких пор это - реальность, и откуда начинается
фантазия? Действительно ли существует Дружище Квак, который сразился с Дружищем
Червяком и предотвратил землетрясение? Или все это - плод моей чрезмерной фантазии?
Этого Катагири не знал.
Вечером в палату заявился Дружище Квак. Когда Катагири открыл глаза, тот сидел при
слабом свете на стальном стуле, прислонившись к стене. Выглядел он очень усталым. Его
выпуклые глаза были закрыты, меж зеленых век оставалась лишь узкая щелочка. Он спал.
- Дружище Квак, - позвал его Катагири.
Тот медленно открыл глаза. Большое белое брюхо с каждым вдохом раздувалось и снова
опадало. Катагири сказал:
- Как мы и договаривались, я собирался прийти в полночь в бойлерную. Но вечером
произошло непредвиденное событие, и я оказался в этой палате.
Дружище Квак едва заметно кивнул:
- Я знаю. Но все в порядке. Беспокоиться не о чем. Вы мне помогли, чем смогли.
- Помог?
- Да. Вы изо всех сил спасали меня во сне. Благодаря чему я выстоял в битве с
Дружищем Червяком. И все это - с вашей помощью.
- Ничего не понимаю. Я долго пролежал без сознания. Вот с этой самой капельницей.
Что со мной происходило во сне, совершенно не помню.
- Ну и хорошо. Этого лучше не помнить. В любом случае, вся жестокая схватка
происходила в воображении. Это и есть наше поле битвы. Мы там побеждаем, мы там
проигрываем. Естественно, всему нашему существу есть предел, и в конечном итоге мы,
проиграв, уходим. Как прекрасно заметил Эрнест Хемингуэй, ценность нашей жизни
определяется не по тому, как мы побеждаем, а по тому, как проигрываем. Мы с вами смогли
спасти Токио от разрушения. Сто пятьдесят тысяч человек избежали смерти. Причем никто
ничего даже не заметил. Мы добились своего.
- Как вы сломили Дружище Червяка? И какова была моя роль?
- Мы бились не на жизнь, а на смерть. Мы... - Дружище Квак умолк, затем глубоко
вздохнул и продолжал: - Мы с вами собрали все свои силы, всю свою волю. Кромешная
темнота была на руку Дружищу Червяку. Вы приготовили педальный генератор и изо всех сил
заливали подземелье ярким светом. Дружище Червяк попытался было вас изгнать, натравив на
вас мрачных призраков. Но вы - выстояли. Жестоко схватились мрак и свет. В лучах вашего
света я сражался с Дружищем Червяком. Он обвился вокруг меня и поливал липким раствором
страха. Но я рвал его в клочья. Однако он не умер, а только расчленился. И вот... - Дружище
Квак умолк. Затем, как показалось, заговорил из последних сил: - Федор Достоевский с
нежностью описывал брошенных Богом людей. Это жестокий парадокс - когда Бог бросает
людей, создавших Его самого, однако и в нем Достоевский выискивал ценность человеческого
бытия. Сражаясь во мраке с Дружищем Червяком, я мимоходом вспомнил "Белые ночи"
Достоевского. Я... - замялся Дружище Квак. - Ничего, если я немного посплю? Устал.
- Нужно хорошенько выспаться.
- Я не смог разбить Дружища Червяка, - закрывая глаза, промолвил Дружище Квак. -
Предотвратить землетрясение смог, но в самой битве с Дружищем Червяком лишь добился
ничьей. Я ранил его, он - меня... Однако я, господин Катагири...
- Что?
- Я - самый что ни на есть чистый Дружище Квак, и вместе с тем я - олицетворение
недружищекваковского мира.
-Я этого не понимаю.
- Я тоже не понимаю, - продолжал Дружище Квак с закрытыми глазами. - Просто мне
так кажется. Не все то правда, что мы видим. Мой враг - я сам внутри себя. Внутри меня есть
"не я ". В голове - муть. Подъезжает паровоз. Но я хочу, чтобы вы меня поняли.
- Дружище Квак, ты устал. Тебе нужно отдохнуть. Выспишься - и все будет в порядке.
- Господин Катагири, у меня мутнеет в голове. Но если... я...
Слова покинули Дружища Квака, и он впал в кому. Почти до пола свисали его длинные
лапы, плоский рот слегка приоткрылся. А Катагири напряг глаза и пригляделся: все тело
огромной лягушки было покрыто ранами. Исполосованная бесцветными шрамами кожа, часть
головы откушена...
Катагири долго смотрел на укутанного в толстую пелену сна Дружища Квака и решил для
себя: выйдя из больницы, он непременно прочтет "Анну Каренину" и "Белые ночи"
Достоевского. Чтобы потом можно было не спеша поговорить с Дружищем Кваком о
литературе.
Спустя какое-то время Дружище Квак зашевелился. Катагири сначала подумал, что он
ворочается во сне. Но не тут-то было. Дружище Квак зашевелился неестественно, будто сзади
кто-то дергал за ниточки огромную игрушку. У Катагири перехватило дыхание. Что же будет
дальше? Он хотел встать и поддержать Дружиша Квака. Но все тело его затекло и не
слушалось.
Вскоре над глазом Дружиша Квака образовалась большая опухоль и стала расти. Затем
опухоли появились на плече, под мышками, и вот уже все лягушачье тело стало сплошной
язвой. Что произойдет дальше, Катагири даже представить себе не мог. Он, затаив дыхание,
наблюдал.
Вдруг одна из язв с треском лопнула, кожица в том месте отскочила, потекла густая
жидкость, разнеслась жуткая вонь. Вслед за первой начали лопаться и остальные язвы. Сразу из
двадцати-тридцати мест стены окатила гнойная жидкость с липкими кусками кожи. Тесную
палату окутал нестерпимый смрад. На месте язв открылись черные дыры, из которых наружу
полезли разные личинки - большие и маленькие, вялые, белые. За ними последовали
сороконожки - они противно перебирали своими бесчисленными лапками. Казалось,
насекомым не будет конца. Тело Дружиша Квака - то, что прежде им было, - все кишело
этими тварями из мрака. Упали на пол два огромных глаза. Черные жуки с крепкими
челюстями набросились на поживу. Полчища червей, будто наперегонки, устремились вверх по
больничным стенам и вскоре захватили потолок. Они затмили собой свет лампы, проникли
даже в противопожарный датчик.
Весь пол тоже устилали насекомые. Они облепили лампочку торшера, и комнату окутал
мрак. Кровать они тоже не миновали. Сотни тварей забирались в постель Катагири, ползали по
его ногам, проникали под пижаму, в пах. Маленькие личинки и черви набивались в задний
проход, в уши, в нос. Сороконожки разжимали ему челюсти и одна за другой ныряли в глотку.
Катагири в отчаянии закричал.
Щелкнул выключатель, палату залил яркий свет.
- Господин Катагири? - послышался голос медсестры. Он открыл глаза. Все тело было
мокрым от пота, будто его окатили из ведра. Никаких насекомых - лишь тело зудит от их
скользких прикосновений. - Опять кошмар? Бедненький вы.
Сестра быстро приготовила раствор и вколола ему в руку. Катагири сильно и глубоко
вдохнул, затем выдохнул. Сердце колотилось.
- Что вам такое снится?
Где сон, где реальность - эту грань он уловить не мог.
- Не все то правда, что мы видим, - сказал сам себе Катагири.
- Точно, - улыбнувшись, подхватила медсестра. -Особенно, что касается снов.
- Дружище Квак, - пробормотал он.
- Что он такого сделал, этот ваш Дружище Квак?
- Он один спас Токио от землетрясения.
- Вот и славно, - согласилась медсестра и поменяла капельницу. - Вот и хорошо. Куда
еще для Токио бед? Расхлебать бы то, что есть.
- Но Дружище Квак погиб и его больше нет. Или вернулся в муть. И больше сюда не
придет.
Медсестра улыбнулась и промокнула лоб Катагири:
- Вы, кажется, любили этого самого Дружища Квака.
- Паровоз, - слабеющим языком произнес Катагири. - Сильнее всех.
Закрыл глаза и погрузился в тихий сон без сновидений.
Медовый пирог
1
- Медведь Масакити набрал столько меда, что есть -не переесть. Перелил его в ведерко,
спустился с гор и пошел в город его продавать. Масакити был известным бортником.
- А откуда у медведя ведерко? - спросила Сара.
- Просто было и все. Валялось на дороге, вот он и подобрал. Подумал, когда-нибудь
пригодится, - объяснил Дзюнпэй.
- Вот и пригодилось.
- Точно. Медведь Масакити пошел в город, приглядел на площади местечко, выставил
табличку "Вкусный натуральный мед, полный стакан - 200 иен" и начал торговлю.
- Что, медведь умеет писать?
- Ноу. Писать медведи не умеют, - сказал Дзюнпэй. - Он попросил одного мужичка,
стоявшего рядом. Тот и написал ему карандашом.
- А деньги считать он умеет?
- Йес. Деньги считать умеет. Масакити с детства жил у людей. Там и научился говорить
и считать деньги. Он смышленый.
- Значит, он отличается от обычных медведей?
- Ага, от обычных немного, но отличается. Масакити - медведь особенный. Поэтому
его сторонятся медведи неособенные.
- Что значит "сторонятся"?
- Ну, значит, говорят: "Смотри, кого он из себя строит" - и стараются с ним не
дружить. Не могут с ним поладить. Особенно не любит Масакити дебошир Тонкити.
- Бедный Масакити.
- Действительно бедный. Хотя... по виду он медведь, но люди так не считают. Говорят:
"Ты умеешь и деньги считать, и на человеческом языке говорить". Но ни те ни другие
полностью своим его не признают.
- Бедный, бедный Масакити. А друзей у него нет?
- Друзей - нет. Медведь ведь в школу не ходит. Где же ему найти себе друзей?
- У Сары в садике друзья... есть.
- Конечно, - сказал Дзюнпэй, - конечно, у Сары есть друзья.
- А у Дзюн-тяна есть друзья? - Саре было лень произносить полное "дядя Дзюнпэй" и
она звала его просто "Дзюн-тян".
- Папа Сары - мой самый лучший друг. И мама тоже очень хороший друг.
- Хорошо... когда есть друзья.
- Точно - сказал Дзюнпэй. - Хорошо, когда есть друзья. Твоя правда.
Дзюнпэй часто рассказывал Саре перед сном только что придуманные истории. Когда она
чего-то не понимала - задавала вопросы. Дзюнпэй обстоятельно отвечал на каждый. Вопросы
все как на подбор: острые и глубокие. Обдумывая ответ, Дзюнпэй выкраивал время, чтобы
сочинить продолжение.
Саёко принесла дочери теплое молоко.
- История про медведя Масакити, - пояснила Сара матери. - Масакити известный
бортник, но друзей у него нет.
- Масакити большой? - спросила у Сары Саёко. Та растерянно взглянула на Дзюнпэя:
- Масакити большой?
- Не то чтобы очень, - ответил Дзюнпэй. - Я бы даже сказал, мелковатый. Примерно с
Сару. Характером спокойный. Панк и хард-рок не слушает. Любит в одиночестве наслаждаться
Шубертом.
Саёко замычала "Форель".
- А как Масакити слушает музыку? У него что, есть компакт-диск-плейер? - спросила
Сара у Дзюнпэя.
- Нашел где-то на земле магнитолу. Подобрал, принес домой.
- Что-то слишком много в лесу потерянных вещей... - с подозрением заметила Сара.
- Ну, там это... слишком крутой обрыв. У людей начинает кружиться голова, вот они и
сбрасывают все лишнее. "Больше не могу. Тяжело. Сейчас умру. Зачем мне это ведро? И
магнитола тоже". Вот так и лежат нужные вещи на дороге.
- Как я их понимаю, - сказала Саёко, - когда хочется все бросить.
- А Сара - нет.
- Потому что ты маленькая жадина, - сказала дочери Саёко.
- Никакая я не жадина, - запротестовала та.
- Это потому, что Сара еще маленькая и очень шустрая, - поправил Саёко Дзюнпэй. -
Так, а теперь быстро пьем молоко. Выпьешь - буду рассказывать дальше.
- Хорошо, - ответила Сара, взяла в обе руки стакан с молоком и аккуратно его
выпила. - Интересно, почему Масакити не печет медовый пирог и не продает его? Горожанам
медовые пироги понравятся гораздо больше простого меда.
- Хорошая мысль! От пирогов больше дохода, - рассмеялась Саёко.
- Перекраиваем рынок в погоне за добавочной стоимостью. Из этого ребенка выйдет
неплохой предприниматель, - сказал Дзюнпэй.
Сара улеглась снова, однако уснула только около двух. Дзюнпэй и Саёко убедились, что
она уже спит, и пошли на кухню, где уселись на кухне друг напротив друга, разлив пополам
банку пива. Саёко быстро хмелела, а Дзюнпэю еще предстояло ехать до своего района
Ёёги-Уэхара.
- Извини, что потревожила тебя среди ночи, - сказала Саёко. - Но я на самом деле
просто не знала, что делать. Совсем замаялась... А кто еще может успокоить Сару, кроме тебя?
Кану звонить бесполезно.
Дзюнпэй кивнул, сделал глоток и отправил в рот крекер, лежавший на тарелке:
- Обо мне можешь не беспокоиться. Все равно я не сплю до рассвета. К тому же ночью
дороги пустые - доберусь быстро.
- Работал?
- Да так...
- Рассказ сочинял?
Дзюнпэй кивнул.
- Продвигается?
- Как обычно. Сочиняю рассказ. Который напечатают в литературном альманахе.
Который никто не будет читать.
- Я читаю все твои рассказы.
- Спасибо. Ты добрая, - сказал Дзюнпэй. - Но раз уж мы об этом заговорили, знаешь,
сама форма рассказа чем дальше, тем быстрее устаревает, как несчастная логарифмическая
линейка. Но это ладно. Давай поговорим о Саре. С ней такое раньше бывало?
Саёко кивнула:
- Если бы только "бывало". Почти каждый день: просыпается среди ночи и закатывает
истерику. Вся дрожит. И ревет, как ни успокаивай. Сил моих больше нет.
- Как думаешь, в чем причина?
Саёко допила пиво и в упор посмотрела на опустевший стакан.
- По-моему, насмотрелась новостей о землетрясении. Для четырехлетнего ребенка они
чересчур. И просыпаться по ночам стала как раз после того, как закончились толчки. Сара
говорит, что к ней приходит какой-то незнакомый дядька. Дядька-землетряс. Якобы он будит
ее, чтобы посадить в маленькую коробочку. А там такая коробочка, что человеку никак не
поместиться. И вот Сара упирается изо всех сил, а он тянет ее за руку и давай засовывать -
только кости хрустят. Тут Сара кричит и просыпается.
- Дядька-землетряс?
- Да, долговязый такой и старый. Сара как увидит его, включает везде свет и начинает
искать по всему дому: в шкафах, на обувной полке, под кроватью, в выдвижных ящиках. Я
говорю ей, что это сон, но она не верит. И засыпает только после того, как убедится, что тот
нигде не прячется. Но это - минимум через два часа. А мне после этого уже не до сна. Уже
шатает от хронического недосыпа. О работе вообще молчу.
Саёко так откровенничала нечасто.
- Старайся, чтобы она не смотрела новости, - сказал Дзюнпэй. - И вообще лучше
какое-то время совсем не подпускать ее к телевизору. Сейчас по всем каналам сплошное
землетрясение.
- Да мы почти и не смотрим. Но уже не помогает. Все равно дядька-землетряс ее в покое
не оставляет. Ходили к врачу, а тот лишь выписал что-то успокоительное, вроде снотворного.
Дзюнпэй задумался.
- Если хочешь, давай в воскресенье сходим в зоопарк. Сара хочет разок взглянуть на
настоящего медведя.
Саёко прищурилась и посмотрела в лицо Дзюнпэю:
- Хорошая мысль. Может, хоть как-то на нее повлияет. Давно мы никуда не ходили
вчетвером. Позвонишь Кану сам, ладно?
Дзюнпэю тридцать шесть. Он родился в городе Нисиномия префектуры Хлого. Вырос в
тихом квартале на берегу реки Сюкугава. Отец его владел двумя магазинами часов и
ювелирных изделий в Осаке и Кобэ. Есть сестра на шесть лет младше. Окончив частную школу
в Кобэ, он выдержал экзамен сразу на два факультета, коммерческий и филологический, но, не
колеблясь ни минуты, выбрал последний, однако при этом соврал родителям, что поступил на
экономический. Родители на изучение литературы денег бы не дали. Дзюнпэй не хотел пускать
четыре года на ознакомление с экономической системой коту под хвост. Он хотел изучать
литературу, иными словами - стать писателем.
На общеобразовательном курсе он завел себе друзей. Первый - Кан Такацуки, вторая -
Саёко. Такацуки родом из Нагано, в старших классах был капитаном футбольной команды.
Высокий и широкоплечий. Поступил лишь со второго раза и был на год старше Дзюнпэя.
Парень реалистичный и решительный, располагал к себе людей, попадая в группу, он как-то
само собой становился в ней лидером, и только одно давалось ему с трудом - чтение книг. На
филологический поступил лишь потому, что провалился на всех остальных факультетах. - Ну
и ладно, - с уверенностью в голосе говорил он, - стану журналистом, научусь писать статьи.
Чем он привлек внимание Такацуки, Дзюнпэй понятия не имел. Как только выдавалось
свободное время, Дзюнпэй уединялся в своей комнате, где мог до бесконечности читать книги
и слушать музыку. Спортом не занимался, покой - вот его стихия. Людей он сторонился и
обширными знакомствами похвастаться не мог. Поэтому интересно, с какой стати Такацуки,
едва увидев его, решил с ним подружиться? Он окликнул Дзюнпэя, слегка похлопал его по
плечу и предложил где-нибудь вместе пообедать. Так они в один день стали друзьями не разлей
вода.
Дзюнпэй и он примерно так же познакомились и с Саёко. Слегка похлопали по плечу и
предложили втроем пообедать. Так у них возникла небольшая тесная компания. Они всё делали
втроем: списывали друг у друга конспекты, обедали в университетской столовой, в кафе между
лекциями болтали о будущем. Подрабатывали в одном месте, вместе смотрели кино в ночных
кинотеатрах, ходили на рок-концерты и просто бесцельно бродили по Токио, напивались до
чертиков в пивбарах, одним словом - занимались всем, что не чуждо первокурсникам всего
мира.
Саёко родом была из Асакусы . Ее отец держал магазин аксессуаров кимоно, который
его предки не одно поколение передавали по наследству. Его клиентами были известные
актеры театра кабуки. Старшему из двух ее братьев достался этот семейный бизнес, а младший
работал в проектном бюро. Перед поступлением в университет Васэда Саёко окончила
Восточный женский колледж английского языка. В университете она тоже выбрала филологию
- хотела и дальше исследовать англоязычную литературу. Много читала. Дзюнпэй и Саёко
часто обменивались книжками и всегда горячо обсуждали прочитанное.
У нее были красивые волосы и умные глаза. Разговаривала она плавно, спокойно и прямо,
но стержень в ней чувствовался. Об этом красноречивее слов говорил жесткий рот. Одевалась
просто, не красилась, да и вообще ее нельзя было счесть девушкой привлекательной, однако
чувством юмора она обладала бесценным и когда шутила, на лице ее мелькала плутовская
улыбка. Дзюнпэю в такие минуты очень нравилось ее лицо. Он был уверен, что Саёко -
именно та женщина, которую он искал. До встречи с нею он не влюблялся ни разу. В школе для
мальчиков не так-то много шансов свести знакомство с девчонками.
Однако раскрыть Саёко свои чувства Дзюнпэй так и не смог. Боялся: слово - не воробей.
А вдруг он потеряет Саёко навсегда? Но даже если и нет, баланс отношений в их троице
нарушится непоправимо. Пусть пока все будет как есть, думал Дзюнпэй. Посмотрим, что из
этого выйдет.
Первым начал действовать Такацуки.
- Неудобно обращаться к тебе с таким разговором как-то вдруг, - сказал он
Дзюнпэю, - но мне нравится Саёко. Ты как, не против?
Разговор об этом зашел в середине сентября. Пока Дзюнпэй ездил на летние каникулы в
Кансай, между ними все и случилось, пояснил Такацуки.
Дзюнпэй пристально вгляделся в лицо друга. Смысл до него дошел не сразу. И вдруг ему
стало очень тяжело - как от свинцового грузила. Выбора уже не оставалось.
- Не против.
- Ну и хорошо, - улыбнулся Такацуки. - Как-никак и тебя это касается. Не хотелось,
чтобы мое решение повлияло на нашу дружбу. Но это, Дзюнпэй, рано или поздно все равно
произошло бы. Пойми, не сейчас, так когда-нибудь это все равно должно было произойти.
Думаю, друзьями мы втроем быть не перестанем, верно?
Несколько следующих дней Дзюнпэй был сам не свой: не ходил на
...Закладка в соц.сетях
