Жанр: Драма
Литературные портреты
...белесовато-серое,
немолодое лицо отца Делана, его лысую белесовато-серую голову с пухом по
бокам, стальную оправу очков и никакогоцвета глаза, глядящие сквозь
стекла. Почему он сказал, что знает эти фокусы?
- Ленивый маленький бездельник! - кричал инспектор. - Разбил очки!
Обычные ваши фокусы! Протяни руку сейчас же!
Стивен закрыл глаза и вытянул вперед свою дрожащую руку ладонью кверху.
Он почувствовал, что инспектор на мгновение коснулся его пальцев, чтобы
выпрямить их, услышал шелест взметнувшегося вверх рукава сутаны и свист
линейки, взвившейся для удара. Язвящий, обжигающий, жесткий, хлесткий
удар, будто переломили палку, заставил его дрожащую руку скорчиться,
подобно листу на огне, и от звука удара и боли жгучие слезы выступили у
него на глазах. Все тело дрожало от страха, и рука дрожала, и скорчившаяся
пылающая багровая кисть вздрагивала, как лист, повисший в воздухе. Рыдание
готово было сорваться с губ, вопль, чтобы его отпустили. Но хотя слезы
жгли ему глаза и руки тряслись от боли и страха, он подавил жгучие слезы и
вопль, застрявшие у него в горле.
- Другую руку! - крикнул инспектор.
Стивен опустил свою изуродованную, дрожащую руку и протянул левую.
Опять шелест рукава сутаны, и свист линейки, взвившейся для удара, и
громкий обрушившийся треск, и острая, невыносимая обжигающая боль
заставила его ладонь и пальцы сжаться в одну багровую вздрагивающую массу.
Жгучие слезы брызнули у него из глаз, и, пылая от стыда, боли и страха, он
в ужасе отдернул свою дрожащую руку и застонал. Все тело парализовал
страх, и, корчась от стыда и отчаяния, он почувствовал, как сдавленный
стон рвется у него из груди и жгучие слезы брызжут из глаз и текут по
горящим щекам.
- На колени! - крикнул классный инспектор.
Стивен быстро опустился на колени, прижимая к бокам избитые руки. Он
испытывал такую жалость к этим избитым и мгновенно распухшим от боли
рукам, будто это были не его собственные, а чьи-то чужие руки, которые он
жалел. И на коленях, подавляя последние утихавшие в горле рыдания и
прижимая к бокам обжигающую жестокую боль, он представил себе свои руки,
протянутые ладонями вверх, и твердое прикосновение рук инспектора, когда
тот выпрямлял его дрожащие пальцы, и избитую, распухшую, покрасневшую
мякоть ладони, и беспомощно вздрагивающие в воздухе пальцы.
- Все за работу! - крикнул инспектор, обернувшись в дверях. - Отец
Долан будет проверять каждый день, нет ли здесь ленивых шалопаев и
бездельников, нуждающихся в порке. Каждый день! Каждый день!
Дверь за ним затворилась.
Присмиревший класс продолжал переписывать упражнения. Отец Арнолл
поднялся со своего стула и начал прохаживаться среди парт, ласковыми
словами подбадривая мальчиков и объясняя им их ошибки. Голос у него
сделался очень ласковый и мягкий. Затем он вернулся к своему столу и
сказал Флемингу и Стивену:
- Можете идти на место, оба.
Флеминг и Стивен поднялись, пошли к своим партам и сели. Стивен, весь
красный от стыда, поспешно открыл книгу одной рукой и нагнулся над ней,
уткнувшись лицом в страницы.
Это было нечестно и жестоко, потому что доктор запретил ему читать без
очков, и он написал домой папе сегодня утром, чтобы прислали другие. И
отец Арнолл сказал ему, что он может не заниматься, пока не пришлют очки.
А потом его обозвали плутом перед всем классом и побили, а он всегда шел
первым или вторым учеником и считался вождем Йорков. Почему классный
инспектор решил, что это плутни? Он почувствовал прикосновение пальцев
инспектора, когда они выпрямляли его руку, и сначала ему показалось, что
инспектор хочет поздороваться с ним, потому что пальцы были мягкие и
крепкие; но тут же послышалось шуршание взмывшего вверх рукава сутаны и
удар. Жестоко и нечестно заставлять его потом стоять на коленях посреди
класса. И отец Арнолл сказал им, что они могут вернуться оба на место, не
сделав между ними никакой разницы. Он слышал тихий и мягкий голос отца
Арнолла, поправлявшего упражнения. Может быть, он раскаивается теперь и
старается быть добрым. Но это нечестно и жестоко. Классный инспектор -
священник, но это нечестно и жестоко. И его белесовато-серое лицо и
никакогоцвета глаза за очками в стальной оправе смотрели жестоко, потому
что он сперва выпрямил его руку своими крепкими мягкими пальцами, но
только для того, чтобы ударить посильнее и погромче.
- Я считаю, что это гнусная подлость, вот и все, - сказал Флеминг в
коридоре, когда классы вереницей тянулись в столовую. - Бить человека,
когда он ни в чем не виноват.
- А ты правда нечаянно разбил свои очки? - спросил Вонючка Роуч.
Стивен почувствовал, как сердце его сжалось от слов Флеминга, и ничего
не ответил.
- Конечно, нечаянно, - сказал Флеминг. - Я бы не стал терпеть. Я бы
пошел и пожаловался ректору.
- Да, - живо подхватил Сесил Сандер, - и я видел, как он занес линейку
за плечо. А он не имеет права так делать.
- А здорово больно было? - спросил Вонючка Роуч.
- Да, очень, - сказал Стивен.
- Я бы этого не потерпел от Плешивки, и ни от какого другого плешивки,
- повторил Флеминг. - Просто гнусная и низкая подлость. Я бы пошел сразу
после обеда к ректору и пожаловался ему.
- Конечно, пойди, конечно, - сказал Сесил Сандер.
- Да, да, иди, иди к ректору, Дедал, и пожалуйся на него, - подхватил
Вонючка Роуч, - ведь он сказал, что придет завтра и опять побьет тебя.
- Да, да, пожалуйся ректору, - закричали все.
Несколько мальчиков из второго класса слышали это, и один из них
сказал:
- Сенат и римский народ постановили, что Дедал был наказан
незаслуженно.
Это было незаслуженно, это было нечестно и жестоко. Сидя в столовой, он
снова и снова восстанавливал в памяти все пережитое, пока ему не пришло в
голову: а вдруг по лицу его можно заподозрить в плутовстве? И он пожалел,
что у него нет маленького зеркальца, чтобы проверить, так ли это. Но нет,
быть того не может, и это несправедливо, и жестоко, и нечестно.
Он не мог есть темно-серые рыбные котлеты, которые им давали во время
великого поста по средам; на одной из картофелин был след заступа. Да, да,
он сделает так, как говорили мальчики. Он пойдет и скажет ректору, что его
наказали незаслуженно. Вот так же поступил когда-то один великий человек,
чей портрет есть в учебнике истории. И ректор объявит, что он наказан
незаслуженно, - ведь сенат и римский народ всегда оправдывали таких людей
и объявляли, что они были наказаны незаслуженно. Это были те самые великие
люди, чьи имена стояли в вопроснике Ричмэл Мэгнолл. И в истории, и в
рассказах Питера Парли про Грецию и Рим было про этих людей и про их дела.
Сам Питер Парли изображен на картинке на первой странице. Там нарисована
дорога через равнину, поросшая по обеим сторонам травой и кустарником, а
Питер Парли в широкополой шляпе, как у протестантского пастора, с толстой
палкой в руках быстро шагает по дороге в Грецию и в Рим.
Ведь это совсем не трудно - сделать то, что надо. Просто, когда он
выйдет вместе со всеми после обеда, пойти не по коридору, а по лестнице,
которая ведет в замок, только и всего; повернуть направо и быстро взбежать
по лестнице, и через несколько секунд он очутится в низком, темном, узком
коридоре, который ведет в комнату ректора. И все мальчики считают, что это
нечестно, и даже мальчик из второго класса, который сказал про сенат и
римский народ.
Что-то будет? Он услышал, как ученики с первого ряда поднялись из-за
стола; он слышал их шаги по ковровой дорожке посреди столовой. Падди Рэт и
Джимми Маги, и испанец, и португалец, а пятым шел большой Корриган,
которого будет сечь мистер Глисон. А его классный инспектор обозвал плутом
и побил ни за что; и, напрягая свои близорукие заплаканные глаза, он
смотрел на широкие плечи Корригана, который, опустив свою черную голову,
шел мимо него позади всех. Но ведь он что-то такое сделал, и, кроме того,
мистер Глисон не будет его сечь больно. Он вспомнил, каким большим казался
Корриган в бане. У него кожа такого же торфяного цвета, как болотистая
вода в мелком конце бассейна, и, когда он идет по проходу, ноги его громко
шлепают по мокрым плитам и ляжки слегка трясутся при каждом шаге, потому
что он толстый.
Столовая уже наполовину опустела, и мальчики вереницей шли к выходу. Он
пойдет по лестнице прямо наверх, потому что за дверями столовой никогда не
бывает ни классного надзирателя, ни инспектора. Нет, он не пойдет. Ректор
станет на сторону классного инспектора и скажет, что это все фокусы, и
тогда все равно инспектор будет приходить каждый день, но это еще хуже,
потому что он страшно обозлится на мальчика, который пожаловался на него
ректору. Мальчики уговаривают его пойти, а ведь сами-то не пошли бы. Они
уже забыли обо всем. Нет, лучше и ему забыть, и, может, классный инспектор
только так сказал, что будет приходить каждый день. Нет, лучше просто не
попадаться ему на глаза, потому что, если ты маленький и неприметный, тебя
не тронут.
Мальчики за его столом поднялись. Он встал и пошел в паре вслед за
другими к выходу. Нужно решать. Вот уже совсем близко дверь. Если он
пойдет со всеми дальше, то уже не попадет к ректору, потому что ему никак
нельзя будет уйти с площадки. А если пойдет и его все равно накажут, все
будут дразнить его и рассказывать про маленького Дедала, который ходил к
ректору жаловаться на классного инспектора.
Он шел по дорожке, пока не оказался перед дверью. Нет. Нельзя. Он не
может. Он вспомнил лысую голову инспектора, его жестокие никакогоцвета
глаза и услышал голос, переспросивший дважды, как его фамилия. Почему он
не мог запомнить с первого раза? Оттого что не слушал первый раз или
оттого, что насмехался над его фамилией? У великих людей в истории фамилии
похожи на его, и никто над ними не насмехался. Пусть он насмехается над
своей собственной фамилией: если ему уж так хочется. Долан - похоже на
фамилию женщины, которая приходила к ним стирать.
Он шагнул за дверь, быстро повернув направо, пошел по лестнице и,
прежде чем успел подумать, не вернуться ли назад, очутился в низком,
темном, узком коридоре, ведущем в замок. Едва перешагнув порог в коридор,
он, не поворачивая головы, увидел, что все мальчики, гуськом выходившие из
столовой, смотрят ему вслед.
Он шел узким, темным коридором мимо низеньких дверок в кельи общины. Он
вглядывался в полумрак прямо перед собой направо и налево и думал: вот
здесь должны быть портреты на стенах. Кругом было темно и тихо, а глаза у
него были больные и опухшие от слез, так что он не мог ничего рассмотреть.
Но ему казалось, что портреты святых и великих людей ордена молча смотрели
на него со стен, когда он проходил мимо: св.Игнатий Лойола с раскрытой
книгой в руке, указывающий перстом на слова Ad Majorem Dei Gloriam [К
вящей славе Божьей (лат.) - девиз иезуитского ордена], св.Франциск
Ксаверий, указывающий на свою грудь, Лоренцо Риччи в берете, точно
классный наставник, и три патрона благочестивых отроков - св.Станислав
Костка, св.Алоизий Гонзага и блаженный Иоанн Берхманс - все с молодыми
лицами, потому что они умерли молодыми, и отец Питер Кении в кресле,
закутанный в большой плащ.
Он вышел на площадку над главным входом и осмотрелся. Вот здесь
проходил Гамильтон Роуэн, и здесь были следы солдатских пуль. И здесь
старые слуги видели призрак в белом одеянии маршала.
Старик прислужник подметал в конце площадки. Он спросил старика, где
комната ректора, тот показал на дверь в противоположном конце и провожал
его взглядом, пока он не подошел и не постучался.
Никто не ответил. Он постучал громче, и сердце у него упало, когда
приглушенный голос произнес:
- Войдите.
Он повернул ручку, открыл дверь и ощупью старался найти ручку второй,
внутренней, двери, обитой зеленым войлоком. Он нашел ее, нажал и вошел в
комнату.
Ректор сидел за письменным столом и писал. На столе стоял череп, а в
комнате был странный запах, как от кожаной обивки на старом кресле.
Сердце его сильно билось от того, что он находился в таком
торжественном месте, и от того, что в комнате была тишина; он смотрел на
череп и на ласковое лицо ректора.
- Ну, в чем дело, мальчуган? - спросил ректор. - Что случилось?
Стивен судорожно проглотил подступивший у него к горлу комок и сказал:
- Я разбил свои очки, сэр.
Ректор открыл рот и произнес:
- О!
Потом улыбнулся и сказал:
- Ну что ж, если мы разбили очки, придется написать домой, чтобы нам
прислали новые.
- Я написал домой, сэр, - сказал Стивен, - и отец Арнолл сказал, чтобы
я не занимался до тех пор, пока их не пришлют.
- Ну что же, отлично, - сказал ректор.
Стивен опять судорожно глотнул, стараясь остановить дрожь в ногах и в
голосе.
- Но...
- Но что же?
- Отец Долан пришел сегодня и побил меня за то, что я не писал
упражнений.
Ректор смотрел на него молча, и Стивен чувствовал, как кровь приливает
у него к щекам и слезы вот-вот брызнут из глаз.
Ректор сказал:
- Твоя фамилия Дедал, не так ли?
- Да, сэр.
- А где ты разбил свои очки?
- На беговой дорожке, сэр. Какой-то мальчик задел меня велосипедом, и я
упал, а они разбились. Я не знаю фамилии того мальчика.
Ректор опять молча посмотрел на него. Потом он улыбнулся и сказал:
- Ну, я уверен, что это просто недоразумение, отец Долан не знал,
конечно.
- Но я сказал ему, что разбил их, сэр, а он наказал меня.
- Ты говорил ему, что написал домой, чтобы тебе прислали новые?
- Нет, сэр.
- Ну, тогда, конечно, отец Долан не понял. Можешь сказать, что я
освободил тебя от занятий на несколько дней.
Стивен, дрожа от страха и боясь, что у него вот-вот прервется голос,
добавил поспешно:
- Да, сэр, но отец Долан сказал, что он придет завтра и опять побьет
меня за это.
- Хорошо, - проговорил ректор, - это недоразумение, я сам поговорю с
отцом Доланом. Ну, все?
Стивен почувствовал, что слезы застилают ему глаза, и прошептал:
- О да, спасибо, сэр.
Ректор протянул ему руку через стол с той стороны, где стоял череп, и
Стивен на секунду почувствовал его холодную, влажную ладонь.
- Ну, до свидания, - сказал ректор, отнимая руку и кивая.
- До свидания, сэр, - сказал Стивен.
Он поклонился и тихо вышел из комнаты, медленно и осторожно закрыв за
собой обе двери.
Но миновав старика прислужника на площадке и снова очутившись в низком,
узком, темном коридоре, он зашагал быстрее. Все быстрее шагал он, торопясь
в полутьме, задыхаясь от волнения. Локтем толкнул дверь в конце коридора,
сбежал вниз по лестнице, еще двумя коридорами и - на волю.
Он уже слышал крики играющих на площадке. Он бросился бегом, быстрее,
быстрее, пересек беговую дорожку и, запыхавшись, остановился на площадке
около своего класса.
Мальчики видели, как он бежал. Они обступили его со всех сторон тесным
кругом, отталкивая друг друга, чтобы лучше слышать.
- Ну, расскажи, расскажи!
- Что он сказал?
- Ты вошел к нему?
- Что он сказал?
- Расскажи, расскажи!
Он рассказал им, что говорил он и что говорил ректор, и, когда он
кончил, все как один подбросили фуражки в воздух и закричали:
- _Урра_!..
Поймав фуражки, они снова запустили их вверх и снова закричали:
- Ура! Ура!
Потом сплели руки, усадили его и таскали до тех пор, пока он не начал
вырываться. А когда он вырвался и убежал, они рассыпались в разные стороны
и снова стали подбрасывать фуражки в воздух и свистели, когда они
взвивались вверх, выкрикивая:
- Ура!
А потом они испустили три грозных крика на страх Плешивке Долану и
троекратное "ура" в честь Конми и объявили его лучшим ректором со времен
основания Клонгоуза.
Крики замерли вдали в мягком сером воздухе. Он был один. Ему было легко
и радостно. Но все равно он не будет задаваться перед отцом Доланом, он
будет очень тихим и послушным. И ему захотелось сделать отцу Долану
что-нибудь хорошее, чтобы показать ему, что он не задается.
Воздух был мягкий, серый и спокойный; приближались сумерки. Запах
сумерек стоял в воздухе, так пахнут поля в деревне, где они выкапывали
репу во время прогулки к усадьбе майора Бартона и тут же ее очищали и ели
на ходу; так пахнет маленький лес за беседкой, где растут чернильные
орешки.
Мальчики упражнялись в короткой и дальней подаче мяча. В мягкой серой
тишине слышался глухой стук, и в этом покое со всех сторон раздавались
удары крикетной биты: пик, пок, пак - точно капельки воды в фонтане, мягко
падающие в переполненный бассейн.
2
Дядя Чарльз курил такое ядовитое зелье, что в конце концов племянник
предложил ему наслаждаться утренней трубкой в маленьком сарайчике в
глубине сада.
- Отлично, Саймон. Превосходно! - спокойно сказал старик. - Где угодно.
В сарае так в сарае, оно даже здоровее.
- Черт возьми, - с жаром сказал мистер Дедал, - я просто не представляю
себе, как это вы только можете курить такую дрянь! Ведь это же чистый
порох, честное слово!
- Прекрасный табак, Саймон, - отвечал старик, - очень мягчит и
освежает!
С тех пор каждое утро дядя Чарльз, тщательно причесав и пригладив
волосы на затылке и водрузив на голову вычищенный цилиндр, отправлялся в
свой сарай. Когда он курил, из-за косяка двери виднелся только край его
цилиндра и головка трубки. Его убежище, как называл он вонючий сарай,
который с ним делили кошка и садовый инструмент, служило ему также студией
для вокальных упражнений, и каждое утро он с увлечением мурлыкал себе под
нос какую-нибудь из своих любимых песен: "В сень ветвей удались", или
"Голубые очи, золотые кудри", или "Рощи Бларни", а серые и голубые кольца
дыма медленно поднимались из трубки и исчезали в ясном воздухе.
В первую половину лета в Блэкроке дядя Чарльз был неизменным спутником
Стивена. Дядя Чарльз был крепкий старик с резкими чертами лица, здоровым
загаром и седыми бакенбардами. В будние дни ему поручалось заказывать
провизию, и он отправлялся из дома на Кэрисфорт-авеню, на главную улицу
города, в лавки, где обычно семья делала покупки. Стивен любил ходить с
ним по магазинам, потому что дядя Чарльз от души угощал всем, что было
выставлено в открытых ящиках и бочках. Бывало, он схватит кисть винограда
прямо вместе с опилками или штуки три яблок и щедро оделит ими мальчика, а
хозяин криво улыбается; если же Стивен делает вид, что не хочет брать, он
хмурится и говорит:
- Берите, сэр, слышите, что я говорю! Это полезно для кишечника!
Когда заказ был принят, они отправлялись в парк, где старинный приятель
отца Стивена, Майк Флинн, поджидал их на скамейке. Тут начинался для
Стивена бег вокруг парка. Майк Флинн стоял на дорожке у выхода к вокзалу с
часами в руках, а Стивен пробегал круг по правилам Майка Флинна - высоко
подняв голову, выбрасывая колени и плотно прижав руки к бокам. Когда
утренний бег заканчивался, тренер делал ему замечания и иногда показывал,
как надо бежать, и сам пробегал несколько шагов, забавно шаркая ногами в
старых синих брезентовых туфлях. Кучка изумленных детей и нянек собиралась
вокруг и глазела на него, не расходясь даже тогда, когда он снова
усаживался с дядей Чарльзом и заводил разговор о спорте и политике. Хотя
папа говорил, что лучшие бегуны нашего времени прошли через руки Майка
Флинна, Стивен часто с жалостью поглядывал на дряблое, обросшее щетиной
лицо своего тренера, склонившееся над длинными желтыми от табака пальцами,
которые скручивали самокрутку, смотрел на его кроткие выцветшие голубые
глаза, которые вдруг рассеянно устремлялись в голубую даль, когда длинные
распухшие пальцы переставали крутить, а табачные волокна и крошки сыпались
обратно в кисет.
По дороге домой дядя Чарльз часто заходил в церковь, и, так как Стивен
не мог дотянуться до кропильницы со святой водой, старик погружал в нее
руку и быстро опрыскивал водой одежду Стивена и пол паперти. Молясь, он
опускался на колени, предварительно подстелив красный носовой платок, и
читал громким шепотом по захватанному, потемневшему молитвеннику, в
котором внизу на каждой странице были напечатаны начальные слова молитв.
Стивен не разделял его набожности, но из уважения к ней становился рядом
на колени. Он часто гадал: о чем так усердно молится дядя Чарльз? Может
быть, о душах в чистилище или просит ниспослать ему счастливую смерть, а
может быть, о том, чтобы Бог вернул ему хоть часть того большого
состояния, которое он промотал в Корке.
По воскресеньям Стивен с отцом и дядюшкой ходили на прогулку. Несмотря
на свои мозоли, старик был отличный ходок, и нередко они проходили десять,
а то и двенадцать миль. В маленькой деревушке Стиллорген дорога
разветвлялась. Они или отправлялись налево к Дублинским горам, или шли на
Гоутстаун и оттуда в Дандрам и возвращались домой через Сэндифорд. Во
время ходьбы или на привале в какой-нибудь грязной придорожной харчевне
старшие неизменно вели разговоры на излюбленные темы - о политических
делах в Ирландии, о Манстере или о каких-нибудь давних событиях в семье, а
Стивен с жадностью слушал. Непонятные слова он повторял про себя снова и
снова, пока не заучивал их наизусть, и через них постепенно учился
постигать окружавший его мир. Час, когда ему тоже надо будет принять
участие в жизни этого мира, казался ему близким, и втайне он начинал
готовиться к великому делу, которое, как он чувствовал, было предназначено
ему, но сущность которого он только смутно предугадывал.
После обеда он был предоставлен самому себе; он зачитывался
растрепанной книжкой - переводом "Графа Монте-Кристо". Образ этого
мрачного мстителя связывался в его воображении со всем непонятным и
страшным, о чем он только догадывался в детстве. По вечерам на столе в
гостиной он мастерил из переводных картинок, бумажных цветов, тонкой
разноцветной бумаги и золотых и серебряных бумажных полосок, в которые
заворачивают шоколад, дивную пещеру на острове. Когда он разорял это
сооружение, утомившись его мишурным блеском, перед ним вставало яркое
видение Марселя, залитая солнцем садовая ограда и Мерседес.
За Блэкроком, на ведущей в горы дороге, в саду, где росли розы, стоял
маленький белый домик, и в этом домике, говорил он себе, жила другая
Мерседес. Идя на прогулку или возвращаясь домой, он всегда отсчитывал
расстояние до этого места и в мечтах переживал длинный ряд чудесных, как в
книге, приключений, и в конце появлялся сам: постаревший и печальный, он
стоял в залитом лунным светом саду с Мерседес, которая много лет тому
назад предала его любовь, и печально и гордо произносил:
"Мадам, я не ем мускатного винограда".
Он подружился с мальчиком по имени Обри Миллз и вместе с ним основал в
парке союз искателей приключений. В петлице куртки у Обри висел свисток,
на поясе - велосипедный фонарь, а у других мальчиков за поясом были
заткнуты короткие палки наподобие кинжалов. Стивен, вычитавший где-то, что
Наполеон любил одеваться просто, отказался от всяких знаков отличия, и это
доставляло ему особое удовольствие, когда он держал совет со своими
подчиненными. Участники союза совершали набеги на сады старых дев или
собирались в крепости замка, где устраивали сражения на заросших косматым
мхом скалах; потом устало брели домой, и в носу у них сохранялся
застоявшийся запах пляжа, а руки и волосы были насквозь Пропитаны едким
маслянистым соком морских водорослей.
Обри и Стивену привозил молоко один и тот же молочник, и они часто
ездили с ним на тележке в Каррикмайнз, где паслись коровы. Пока он доил,
мальчики по очереди катались по полю верхом на смирной кобыле. Но когда
наступила осень, коров загнали с пастбища домой, и, едва Стивен увидел
вонючий скотный двор в Стрэдбруке - отвратительные зеленые лужи, кучи
жидкого навоза и клубы пара от кормушек с отрубями, - его чуть не
стошнило. Коровы, казавшиеся на воле в солнечные дни такими красивыми,
теперь вызывали в нем гадливое чувство, и он даже смотреть не мог на
молоко.
Приближение сентября в этом году не огорчало его, потому что больше не
надо было возвращаться в Клонгоуз. Майк Флинн слег в больницу, и
тренировки в парке прекратились. Обри начал ходить в школу, и его
отпускали гулять не больше чем на час после обеда. Союз распался, и не
было уже больше ни вечерних набегов, ни сражений на скалах. Стивен иногда
ездил с молочником развозить вечерний удой, и эти поездки по холодку
прогоняли из его памяти вонь скотного двора, а клочки сена и коровьей
шерсти на одежде молочника больше не вызывали в нем отвращения. Когда
тележка останавливалась у какого-нибудь дома, он ждал: вот покажется на
секунду до блеска начищенная кухня или мягко освещенная передняя, и он
увидит, как служанка подставит кувшин, а потом закроет дверь. Ему
казалось, что неплохо так жить, развозя каждый вечер молоко, - были бы
теплые перчатки и полный карман имбирных пряников на дорогу. Но то же
предчувствие, от которого сжималось сердце и вдруг подкашивались ноги во
время тренировок в парке, то же предвидение, которое заставляло его
смотреть с недоверием на дряблое, обросшее щетиной лицо тренера, уныло
склонявшееся над длинными, в пятнах, пальцами, отгоняло все его
представления о будущем. Смутно он понимал, что у отца неприятности:
поэтому-то его больше не посылали в Клонгоуз. С неко
...Закладка в соц.сетях
