Жанр: Драма
Полтора квадратных метра
...окно зазывала? Да! - кричал он в коридоре. - Вот теперь
сама попрыгай через окошко.
Хакая, с оттяжкой он стал молотить по гвоздям, заколачивая ими дверь
Елены Александровны.
- На помощь! Ка-ра-ул! Сосед, помоги! - кричала она и стучала кулаками
в стенку к Полубояриновым.
Но там ни одна половица не скрипнула.
- Павел Семенович, Павел Семенович, помогите-е!
Ни отзвука, ни шороха...
- Ах, будьте вы прокляты! Это все из-за вас... Из-за вашей двери. Я на
всех напишу. На всех!
Чиженок, заколотив дверь, постоял несколько минут с молотком - не
выйдет ли Полубояринов? Потом крикнул:
- Кто сунется к двери, молотком башку расшибу! - и ушел.
Елена Александровна заметалась по комнате, заламывая руки и восклицая:
- Это насилие над судьбой человека. Нет, я лучше умру, но не сдамся.
Она растворила окно и посмотрела вниз, как в колодец, наваливаясь
грудью на подоконник. Никогда еще ей не казалась земля столь пугающе
далекой. Под самыми окнами, словно часовой, прохаживался петух; он
наклонял голову набок и глядел на нее круглым быстрым глазом, будто
подмаргивая ей: не бойся, мол, сигай ко мне!
Елена Александровна прикинула - до земли ей не достать, если даже
спуститься на руках и стать на цыпочки. Но до выступа фундамента она,
пожалуй, дотянется... А там и спрыгнуть можно.
Она села на подоконник, свесила ноги - нет, далеко. Обернулась, грузно
легла на живот и стала потихонечку спускаться вниз. Но вдруг она
почувствовала, что юбка и комбинация ползут куда-то вверх к подбородку.
Только тут она заметила, что зацепилась подолом за пробой; попробовала
подтянуться на руках - не вышло. Поболтала ногами - далеко ли до
фундамента? Не достала... Юбка врезалась ей в ляжки и натянулась, как
барабан, стукни - забубнит. Елена Александровна будто надсела, надавила
задом, юбка с треском разорвалась, и она облегченно почувствовала - летит.
Удара вроде бы и не было; Елена Александровна вскочила и с криком
повалилась наземь - коленку будто прострелило.
Сначала приехала "скорая помощь" - Павел Семенович вызвал по телефону.
Но Елена Александровна наотрез отказалась ехать в больницу, пока
представитель милиции не составит акта на месте преступления. Наконец
появился Парфенов и, словно поджидая его, откуда-то вынырнула Зинка, и
даже Павел Семенович вышел на крыльцо.
- Во-первых, он меня ударил по уху, - начала свое показание Елена
Александровна представителю закона.
- А я тебе еще и по другому заеду! - крикнула Зинка, продираясь сквозь
толпу зевак.
- Попрошу соблюдать порядок, - сказал Парфенов.
- А ты меня не проси! - кричала Зинка. - Ты вон кого проси! Ее!
Елена Александровна лежала на носилках, как та Клеопатра на софе -
облокотясь, чуть запрокинув голову и прикрыв глаза.
- Она мужа моего спаивала... В постель к себе зазывала. - Зинка
распахнула кофту, руками размахивала, как в драку лезла. - А у меня двое
детей. Это как расценить?
- Тише, гражданка! Разберемся... Спокойно.
- Нет, товарищ участковый уполномоченный, спокойствия не будет! -
торжественно, как с трибуны, произнес с крыльца Павел Семенович. - Вы
ночью вместо дежурства рыбку ловили?
- Что такое?
- А то самое... Нам доподлинно известно. Вместо того чтобы откликнуться
на призыв честных граждан, обуздать злостного хулигана, вы, товарищ
Парфенов, личное удовольствие справляли. Вот к чему это попустительство
привело... К увечью!
- Да перестаньте чепуху молоть!
- Нет уж, теперь-то я не перестану. Все инстанции пройду, но каждый
получит по заслугам, свое. У нас демократия! - торжественно уперев палец в
небо, Павел Семенович ушел.
Парфенов только головой покачал и начал составлять протокол.
7
На открытие охотничьего сезона собрался весь цвет районного охотсоюза.
Для сбора, как всегда, выбрали Липовую гору - место сухое, открытое, с
пчельником в липовой роще, на берегу озера Долгого, где в камышовых
зарослях до самой осени хранились утиные выводки.
Директор совхоза, высокий, пухлогрудый Шинкарев, приехал на "газике" и
привез ведро яиц. Пожарный инспектор капитан Стенин и участковый
уполномоченный Парфенов прикатили на мотоцикле с ружьем и малопулькой -
для стрельбы по дальней сидячей утке, если она к берегу не станет
подходить. Павлинов прихватил с собой бредень Дезертира, который принес.
ему капитан Стенин. Он выехал на "Волге" вместе с редактором районной
газеты Федулеевым. Проезжая через Тимофеевку, последнее село к лугам, они
решили завернуть на колхозный птичник. "Там еще убьем утку или нет -
вопрос с закорюкой. А домашние, они вернее..."
За Тимофеевкой, уже на лугах, перед самым птичником они увязли прямо на
мосточке. Вернее, в осушительном канале, через который было брошено четыре
бревна, омываемые со всех сторон мутной водицей. Сели прочно, всем брюхом
- и колес по ступицу не видать. Бросили машину, бросили бредень, всякую
домашнюю снедь, взяли только ружья да по две поллитровки и топали по лугам
аж до самого вечера.
На Липовую гору поднялись уже затемно. Возле пчельника вовсю полыхал
костер и охотнички восседали на корточках и потирали руки.
- Сейчас я их оглоушу, - сказал Павлинов.
Он снял ружье и шандарахнул по верхушкам деревьев сразу из двух
стволов: "Бум-бах!"
Моментально вскочили люди, бросились с лаем собаки и захлопали
крыльями, загалдели, сорвавшись с деревьев в небо, грачи.
- Что за шум, а драки нету? - заорал, выходя на освещенную поляну,
Павлинов.
- Тьфу ты, мать твоя тетенька! - хлопнул себя по ляжкам Шинкарев.
- Ты чего, Семен, чертей пугаешь? - сказал Стенин.
- Салютую, мужики! Охотничий сезон открывается... Сесть на свои места,
- гоготал Павлинов.
- Надо пощупать - все ли места сухие? Никто не обмочился с перепугу? -
сказал от котла егерь в фуфайке; его, несмотря на молодость, все звали
почтительно Николай Иванычем.
- А где бредень? Где утки? - спросил Стенин.
- Бреднем шофер на канале лягушек ловит, а пекинские утки в газету
улетели. Вот у кого спроси, у редактора, - Павлинов хлопнул по плечу
Федулеева и загоготал громче всех.
- В таком случае вы нам не родня, а мы вам не товарищи, - сказал
Шинкарев.
- Ах, так! Да мы вас гранатами закидаем. Р-рразойдись! - Павлинов
выхватил два поллитра, поднял их кверху донцами и страшно выкатил глаза.
Федулеев вынул тоже два поллитра:
- Ну, как, принимаете?
- Дак с такой оснасткой не токмо в компанию, в рай можно проситься, -
сказал капитан Стенин.
- Э-э, постой, мужики! А что вы варите? - Павлинов заглянул в котел и
пошевелил ноздрями.
- Архиерейскую, - сказал Николай Иванович.
- Из чего? Из лягушек, что ли?
- А мы егерских подсадных уток ощипали, - ответил Стенин, и опять все
загоготали.
- А рыба откуда?
- Из озера.
- Да вы ее чем, кальсонами, что ли, вытащили?
- Парфенов щук настрелял из малопульки.
- А может, из пистолета?
- Пистолет - оружие уставное. Не положено, - отозвался Парфенов,
молчаливо стоявший в стороне.
- А ты чего такой снулый, как судак в болоте? - обернулся к нему
Павлинов. - У тебя не вид, а компроментация охотничьего сезона.
- Ему выговор влепили, - сказал Стенин, - Полубояринов донос на него
настрочил.
- Это который? Зубодер, что ли? - спросил Павлинов.
- А кто же.
- Энтот настрочит, - сказал Федулеев. - Он меня забомбил своими
заметками. То черепицу почему не делают? Раньше делали - теперь нет.
Пригласим, говорит, спецов из ГДР. Они знают толк в черепице...
- Ага. Выпиши ему из Америки клизму, а мы вставим, - сказал егерь.
- Уголь у нас перестали копать - опять заметка, - продолжал Федулеев,
переждав хохот. - Он, мол, самый дешевый. У нас он в воде, а вон в
Донбассе, говорит, с газом.
- Нанюхался газу-то от Марии Ивановны и очумел, - сказал Стенин.
- Сунул бы я ему вот это под нос и спросил: чем пахнет? - ввернул опять
егерь, показывая кулак.
- Газ, мол, взрывается, а вода даже не горит, - рассказывал Федулеев. -
И в Англии тоже, говорит, вода. Там копают уголь, а в нашей области нет.
Почему? Я ему: Павел Семенович, это не в нашей компетенции. Мы же районная
газета! А он мне - ты увиливаешь.
- Это все дискредитация и компроментация, - сказал Павлинов, закуривая.
- Нет, вы послушайте, - зарокотал Шинкарев. - Он меня учил, как
удобрения доставать. В озерах у нас, говорит, илу много под названием
сапропель. Его раньше земство со дна черпало, как нечистоты из уборных. А
вы, говорит, брезгуете.
- Окунуть бы его самого в этот сапропель да за ноги подержать - вся бы
дурь вышла, - сказал от котла егерь, схлебывая с ложки горячую уху.
- А за что Парфенова наказали? - спросил Павлинов.
- Там у них лабуда вышла. Соседи подрались из-за коридора. А Парфенов
виноватый, что вовремя не разнял, - сказал Стенин.
- Стеганул бы ты его через газету, - обернулся Павлинов к Федулееву. -
Склочник, мол, спокойно работать не дает.
- Сложно... У меня жена его работает главбухом.
- Подумаешь, какая шишка, - усмехнулся Шинкарев.
- Как-то неудобно, - произнес Парфенов. - Ведь он инвалид.
- Чего?! - спросил егерь. - Подумаешь, хромой. Да еще без костыля
ходит. Он поболе нас с тобой заколачивает.
- Ты на мотоцикле ездишь, и то на служебном. А он на личном автомобиле,
- поднял палец Шинкарев.
- Постой, а на него вроде бы жалобу подали соседи, что он незаконно
отхватил часть общего коридора, - сказал Стенин Павлинову. - Вот и прикажи
ему перенести дверь обратно.
- В том-то и беда, что по закону. Дура Фунтикова успела провести через
исполком это решение.
- Катька, что ль?
- Она. На старости лет за инвалидами ухлестывает.
- Сладкую жизнь с Овсовым вспоминает.
- Га-га-га!
- Уха готова!
- Мужики, хватит трепаться! За дело. Где кружки? Федя, Коля,
позовите-ка пасечника! Пусть меду сюда тащит. Да ложек деревянных... А то
железными рот обожжешь.
На другой день пополудни Федулеев вызвал к себе в кабинет сотрудника
газеты Сморчкова и сунул ему жалобу, подписанную Зинкой и Еленой
Александровной.
"Мы, нижеподписавшиеся, просим обуздать Полубояринова, поскольку он
захватил общую территорию коридора путем переноски двери на полтора
метра..."
- Но тут нет резолюции товарища Павлинова. А ведь жалоба ему
адресована, - сказал Сморчков, кончив читать жалобу.
Федулеев, красный, одутловатый от вчерашней охоты, помотал головой и
сделал губами эдакое "р-р-р", будто его только что стошнило, потом
сердито, с недоумением поглядел на Сморчкова:
- А я тебе что, не авторитет? Понимаешь, склочника привести к порядку
надо?!
- Дак я не против, - заморгал своими светлыми ресницами сотрудник
редакции.
- Ну?! Сходишь к нему и осторожно, издалека, вроде бы с сочувствием
расспроси его. И пошире окинь, пообъемнее! Чем недоволен? На кого
претензии имеет? И тому подобное... А потом в захвате общей территории
обвини. Ткни его в полтора квадратных метра. Мордой об пол. Понятно?
- Сообразим.
Витя Сморчков был человеком творческим, исполнительным. Его посылали на
задание, когда нужно было из воровства, мошенничества или мордобойства
извлечь высокую мораль насчет служения обществу... И с этой высоты горьким
укором, призывом к совести, разуму поставить в строй паршивую овцу,
отбившуюся от стада.
Сухонький, тихий, весь в коричневых конопатинках и в желтом пушке,
очкастый и уши лопухами со спины, как у тушканчика, он сам вызывал к себе
сострадание. "О чем тебе рассказывать, очкарик?" - спросит умиротворенно
иной напроказивший бедолага. "А вы мне про себя, про свое прошлое.
Случаем, не обижали ли вас?" Кого же не обижали на Руси? И кому не хочется
поплакать в жилетку? Витя Сморчков охал, переживал, возмущался... Словом,
настраивался на волну, а потом уж извлекал мораль.
Павел Семенович встретил Витю, как родного брата.
- Не обижали?
- Ну, что вы? Как без этого? Было, было...
Мария Ивановна как своему сотруднику - все-таки она главбух в редакции
- поставила ему наливочки вишневой, грибочков маринованных:
- Кушайте! Не побрезгайте... И кто же вас надоумил зайти? - хлопотала
она вокруг Вити. - Вы свой человек - перед вами как на духу. Вот она,
видите, дверь? На полтора метра перенесли. Дымоход мешал. А главное,
Чиженок одолевал.
Но Витя мало интересовался дверью. Он все на обиды напирал. Покопайтесь
в памяти, вспомните! Павел Семенович вспомнил, что в каком-то сорок
восьмом или девятом году его снять хотели. Сначала зубной кабинет перевели
на хозрасчет, а потом добавили еще одного техника. А у него, Павла
Семеновича, весь инструмент для себя приспособлен.
- Видите, я ж об одной ноге, да и рука левая не того - пальцы не
гнутся. Вот я и перевел все оборудование на одну руку и ногу. А тут
приказ: в две смены работать. Кому ж здоровому со мной захочется работать?
Нашелся один умник из областного здравотдела - мы, говорит, на поток
зубную технику должны поставить, а этот Полубояринов всю нашу сменную
работу разбивает. Не можем мы отдать ему технику в частную собственность.
На этом основании меня взяли да уволили. Но ЦК профсоюза медработников
восстановил меня и за прогул приказал оплатить. Да я вам покажу выписку из
решения. Хотите?
- Не надо! Верю, верю... - Витя приложил руки к груди и улыбнулся так
сладко, словно ложку меду проглотил. - Я вот насчет вашего увечья
интересуюсь: это что ж, от первой мировой войны или от второй?
- Ну что вы? В первую мировую я еще пацаном был, - сказал Павел
Семенович. - В двадцатом году играл на дворе. Мне попалась ржавая граната.
Вот она меня и оскоблила.
- Ах, какое несчастье! - Витя покачал головой и что-то записал в
блокноте.
Потом он осмотрел комнату и кухню, спросил: работает ли голубой огонь,
то есть газ? Не течет ли где? И площадь какая? Дерматиновую обшивку на
двери пальцем потрогал и сосчитал, сколько порезов на ней.
- Жалобы есть какие? Или, может, претензии? - спросил под конец.
Отозвалась Мария Ивановна:
- Теперь, слава богу, нет. Милиционера наказали. Чиженок сидит -
пятнадцать суток дали.
- А вы больше ничего не писали? - обернулся он к Павлу Семеновичу.
Павел Семенович задумался:
- Писал я насчет торфоразработок в газету "Известия".
- Так, так... Это интересно!
- Наша область имеет богатейшие залежи торфа. До четырех метров
достигает толщина пласта. И никто его не разрабатывает. А электроэнергией
снабжают нас от Шатуры. Это ли не головотяпство?
- Кто же, по-вашему, виноват?
- Московский совнархоз и его планирование.
- Но ведь его уже нет. Он ликвидирован.
- Это не важно. Люди-то остались.
- Пра-авильно, - сказал Витя.
Расставались долго; Павел Семенович тряс Витину руку, а Мария Ивановна
уговаривала:
- Вечерком заглянули бы как-нибудь. Вот осенью сын приедет с Бертой.
- Спасибо! Непременно воспользуюсь, - отвечал Витя.
Под конец Павел Семенович совсем расчувствовался, он обнял Сморчкова за
плечи и пошел выдавать ему свои проекты:
- У меня есть идея! Давайте напишем вместе статью - как оживить город
Рожнов? Перевести сюда из Московской области обувную или трикотажную
фабрику? Вдохнуть в него пролетарскую струю. А? Да, вы знаете, на Пупковом
болоте грязи лечебные! Построить бы грязелечебницу да гостиницу. Курорт в
средней полосе? Это тебе не юг... Какая экономия на одних только поездках?
И молодежь вся на месте останется... А то про фосфориты напишем? Розовые!
Их свиньи раньше носами разрывали... Дайте мне денег сто тысяч и одну
цилиндрическую мельницу. И чтоб я сам хозяин был. То есть кого хочу
нанимаю и плачу сколько хочу. Через месяц суперфосфат выдам!
- Откуда вы все это берете? Какие мысли! - одобрил Витя.
- Исключительно от скуки... От нечего делать. В кабинете шесть часов
отстою, и девать себя некуда. Энциклопедию читаю, Брокгауза и Ефрона.
- Где ж вы ее достаете?
- У доктора Долбежова. Вот у кого голова-то! Он знает все старые
границы нашей губернии. Говорит, по три миллиона пудов одного сена
вывозили с наших лугов только в Москву. Царские конюшни Петербурга на
нашем сене жили. А теперь вот распахали, говорит, луга - а есть чего?
- Он что, сено ест, ваш доктор? - усмехнулся Сморчков.
- Это он к примеру. Так что вы не подумайте насчет иного прочего.
Живем-то мы ноне хорошо... - рассыпчато, бисерном подхохотнул Павел
Семенович.
Когда Витя Сморчков ушел, Мария Ивановна проворчала:
- Язык тебе мало оторвать. Ну чего ты ему насчет сена понес?
- А что? Он свой человек.
- Свой-то свой, но не забывайся. Он все ж таки сотрудник. Да не
простой, а печатного органа.
Статья в газете появилась через три дня. Мария Ивановна влетела в
кабинет к Павлу Семеновичу и ткнула ему в нос сложенной газетой.
- Что я тебе говорила, пустобрех? На, читай! Нашел перед кем душу
изливать, - она села в зубоврачебное кресло и схватилась за виски. - Что
теперь делать? Что делать?
Павел Семенович надел очки, развернул газету "Красный Рожнов". Пальцы
его слегка подрагивали. "Война за квадратный метр", - прочел он название
большой заметки и сразу понял, это про него.
"От супругов Полубояриновых потоком идут жалобы и письма: то их
обижают, то они чем-то недовольны..."
У Павла Семеновича запершило в горле; он взял стакан с водой, стоявший
возле плевательницы на зубоврачебном кресле, и, отпив несколько глотков,
сунул стакан на металлическую розетку, но не попал. Стакан грохнулся на
пол. Мария Ивановна дернулась и обругала Павла Семеновича. Тот и бровью не
повел. Он мельком пробежал начало статьи, где описывалась суть дела: как,
с какой целью, каким методом Павел Семенович перенес дверь в коридор и
захватил общую территорию. Что пострадали от этого невинные люди и что
Фунтикова, к сожалению, пошла на поводу частнособственнических интересов
Полубояриновых и сама ввела в заблуждение исполком депутатов трудящихся.
"Но кто же они, эти недовольные своим положением граждане
Полубояриновы?" - спрашивал автор, и тут Павел Семенович понял, что
начинается самое главное.
"Хозяин квартиры на особом положении, он инвалид. И инвалид
рассчитывает на заслуженное внимание общества. Были войны - были и
ранения. Но Павлу Семеновичу, увы, не пришлось повоевать. Когда-то еще
мальчиком, играя во дворе, он нашел ржавую гранату, стал разбирать ее...
Произошел взрыв, и Павел Семенович стал калекой. Ну, что же? И такие
инвалиды окружены у нас заботой. Товарищи относились к нему с участием,
государство выплачивает ему пенсию - двадцать три рубля (после того как он
стаж набрал).
Полубояринов понял это по-своему. Ему не по душе пришлось, что в зубной
кабинет к нему прислали молодого специалиста, и он всяческими путями стал
его выживать. Я, мол, инвалид, и условия мне нужны особые. Но, к его
немалому удивлению, случилась осечка - молодого специалиста поддержали, а
Полубояринова уволили.
Вскоре он еще раз убедился, что в социалистическом обществе не дадут
пропасть человеку, не оставят его один на один со своей бедой. Из области,
куда он послал жалобу, позвонили в больницу и, обратите внимание, не
потребовали, ибо для этого не было никаких оснований, а попросили принять
Полубояринова на работу. И его приняли.
Ненадолго он притих. Но вскоре опять принялся за старое. Прикидываясь
неким правдолюбцем, Полубояринов строчит письма во все инстанции со своими
бредовыми проектами и тем самым треплет государственным людям нервы. То
ему, видите ли, мост понадобился через реку, то захотелось торф копать, то
у нас луга не там распаханы, то он грязи лечебные открыл в Пупковом
болоте. И всех обвиняет в том, что мы якобы не используем ресурсы.
Послушаешь товарища Полубояринова, и можно подумать, что мы живем
где-нибудь в отсталой Африке. А ведь у самого Полубояринова в квартиру
проведен "голубой огонь", то есть газ. Более того, входная дверь по его
первому требованию и вопреки существующему положению была обита дерматином
за счет домоуправления. Будто и мелочь, а говорит о многом.
Не пора ли товарищу Полубояринову открыть глаза на нашу
действительность и поглядеть воочию вокруг себя. Вы же, т.Полубояринов,
обливаете все грязью... Что же касается вашего общественного лица и ваших
целей, то они вполне понятны каждому, после того как вы захватили полтора
квадратных метра чужой жилплощади. Виктор Сморчков".
- Подлец! - сказал Павел Семенович, засовывая газету в карман.
- А ты дурак! Его же Федулеев к нам подослал. С целью!
- Откуда ты знаешь?
- Бона, секрет какой. Это он мне за приемник отомстил.
Надо сказать, что Федулеев три года назад отдыхал на Рижском взморье и
купил там "Спидолу" за счет редакции. Но приемник оставил у себя. Этим
летом он принес в редакцию паспорт и сказал, что приемник испортился,
спишите, мол, его. Создали комиссию, акт составили, расписались. Федулеев
утвердил его и передал Марии Ивановне. "Спишите с баланса". - "Не могу,
срок не вышел". - "Он разбился". - "Извиняюсь, но акт на разбивку надо
составлять отдельно. И разбитый приемник приложите..." Федулеев тяжко
засопел. "Что ж я вам, черепки хранить буду?" - "Дак ведь порядок
установлен". - "А мое указание для вас не порядок?" Мария Ивановна в тот
раз уступила, но Федулеев долгое время был с ней сух и неразговорчив.
- И Федулеев твой подлец, - сказал Павел Семенович.
- Он и мотоцикл хочет присвоить таким же макаром. Но, будь спокоен,
этот номер у него не пройдет.
- Плевать мне на ваш мотоцикл! Мне оправдаться надо, иначе жизни не
будет.
- А я о чем говорю? - Мария Ивановна вскочила с кресла. - Иди сейчас же
в местком к себе и проси, чтоб опровержение дали.
Председателем больничного месткома был старый доктор Долбежов. Он
принимал больных в амбулатории.
- Николай Илларионович, помогите! Меня оклеветали, - сказал, входя в
кабинет доктора, Павел Семенович.
- Бота, вота, нашел чему дивиться, - забубнил глуховатым баском
Долбежов. - Собака лает - ветер уносит.
- Меня не просто так, а через газету.
- Эка невидаль твоя газета. Где она?
Павел Семенович отчеркнул карандашом то место, где было написано про
его увольнение из больницы. Долбежов прочел:
- Ничего особенного. Обыкновенная брехня.
- Брехня-то на мою личность, Николай Илларионович.
- Э-э, голубчик! Мало ли что вынесли наши личности. А это сущие
пустяки.
- Ну, этого я не ожидал от вас! - Павел Семенович как-то оторопело
глядел на старого доктора. - Вы не хотите мне помочь?
- Чем я могу вам помочь? - с огорчением сказал доктор.
- Как чем? Пойдем к редактору, скажем, что это ложь. Потребуем
опровержения.
- И вы полагаете, нас послушают?
- Мы докажем! Документы с собой возьмем. Ну, я прошу вас, Николай
Илларионович!
Доктор как-то грустно улыбнулся, снял халат, надел серый полотняный
пиджачок с мятыми лацканами, натянул старомодный белый картуз с высоким
околышем, палку суковатую взял.
- Пошли!
Они прихватили с собой старую выписку из решения ЦК профсоюза
медработников о восстановлении Полубояринова на работе и двинулись в
редакцию. Доктор шел насупившись - козырек на глаза, палку ставил твердо,
прямой, как аршин проглотил. Сбоку, чуть поодаль, вихлял плечами, припадая
на левую ногу, Павел Семенович и говорил, говорил без умолку:
- Тут главное дело не в том, большая обида или малая. Спуску давать
нельзя, вот в чем принцип. Ежели ты видишь несправедливость и миришься в
душе своей, ты как бы в роли некоего соучастника находишься. Это вроде
греха: не страшен грех, совершенный перед богом, а страшно, когда не
замечают его. Грешить греши, да раскаивайся. Ведь дурной пример
заразителен. Иной начнет дубье ломать и вот похваляется перед честным
народом: "Сторонись, не то голоса лишу!" Тут бы сгрудиться всем, цап-царап
его, милака! Да на видное местечко, за ушко, за ушко: "А ну-ка, держи
ответ перед народом. Почто превышаешь?" Но не тут-то было... Он за дубину,
а мы в кусты. Иной любитель, глядя на эту разгульную картину, возьмет
дубину еще потяжельше. "Ты так их глушишь, а я эдак умею. Еще похлеще
тебя..." А мы возле подворотни да под забором про закон толкуем -
превышают, мол. Эх, наро-од!
Когда Федулееву доложила секретарша, что в приемную Колтун привел
доктора (Колтуном Павла Семеновича прозывали), тот сердито крикнул, чтобы
за дверью слышали:
- Я "скорую помощь" не вызывал. У нас все здоровы.
Но принять принял.
Он сидел за столом и будто бы читал свежую полосу, склонив свою крупную
лысеющую голову. В таком положении он и встретил их - не в силах
оторваться, чтоб почуяли, уж до чего важным делом занят был. Доктор
Долбежов и Павел Семенович стояли у двери, ждали.
- По какому поводу? - спросил наконец Федулеев и повел бровью; мутный
серый глаз его округлился, второй, прикрытый сонным веком, все еще косился
на газету. Федулеев гордился, что может смотреть эдак вразлет.
Долбежов держал картуз в полусогнутой руке, словно каску:
- У нас не минутная просьба, - доктор не хотел говорить от порога.
- К сожалению, я занят, - все еще не соглашался Федулеев.
- Мы сможем подождать, - смиренно, но твердо стоял на своем доктор.
Второй глаз Федулеева тоже приоткрылся и уперся в доктора:
- Хорошо, садитесь.
Федулеев указал на стандартный диван с высокой спинкой, обтянутый
черным дерматином. Они сели. Долбежов поставил палку промеж колен, картуз
на нее повесил. Павел Семенович как-то осел головой в плечи и - спина
дугой, будто из него пружину вынули.
- Ну, я вас слушаю, - сказал Федулеев.
- Мы пришли выразить свой протест по поводу заметки, опубликованной в
сегодняшнем номере вашей газеты, - отчеканивая каждое слово, начал доктор.
- Личные протесты не принимаются, - оборвал его Федулеев.
- Заметка называется: "Война за квадратный метр" и касается личности
работника нашей больницы Полубояринова.
- А вам лично какое до этого дело? - пытался опять сбить его Федулеев.
- Там, по крайней мере, в одном пункте допущено грубое искажение
истины. Вот оно, отчеркнуто карандашом, - доктор положил газету перед
Федулеевым.
Тот одним глазом покосился на газету, но читать не стал.
- Речь идет о сознательном искажении
...Закладка в соц.сетях
