Жанр: Драма
Нас научили
Мясников Виктор
Нас научили
Нас научили не прощать,
Стрелять без промаха и драться Нас научили убивать
И отучили улыбаться.
Солдатская песня
1. 09. 1984 года
В дальнем, самом тихом и сумеречном углу разом приподнялись над тощими
подушками взъерошенные головы дедов. Ненавистное, вымучивающее ощущение
постоянной настороженности - дежурный зуммер тревоги, тонко просигналив, разбил
утренний сон, заставил напрячься, подобраться в ожидании неведомой опасности.
Лязгнула решетка ружейного парка, и резанул глаза нестерпимый свет, ударил
пронзительным электрическим визгом сигнал "громкого боя", перекрывая крик
дежурного: "Рота, в ружье!"
"Вооруженка" - порхало слово меж колышущимися шеренгами, изнывали сердца
тех, кто понимает. Проспал караульный солдатик собственную смерть. А может, и не
спал, а так, расслабился, дом вспоминая, маму... И мечется по лесам и болотам
бежавший с его автоматом заключенный. Или успел прицепиться к товарняку, летит,
взахлеб дыша холодным ветром недолгой свободы. А все равно мертвец, уже раздают
тяжелые патронные пачки...
Ротный потыкал мизинцем в зеленую кляксу среди густо насыпанных голубых
штрихов.
- Значит, займешь позицию тут, между болотом и рекой, на мыске. Понял,
Постников? Всё? Карту можно убирать? Да ты знаешь это место, прошлым летом
неделю здесь сидел.
Так точно, товарищ старший лейтенант, неделю. С двухдневным пайком.
Послезавтра снимем, я же сказал. Задача ясна?
- Так точно, товарищ старший лейтенант. Перекрыть вероятный путь, в случае
чего - огонь на поражение. - Усмехнулся. - Беречь личный состав.
- Ладно, ефрейтор, не ухмыляйся. Место, конечно, спокойное. Он километрах
в ста отсюда бродит. Но будь начеку.
Ротный нахмурился, соображая: может, что важное забыл.
Да, поздравляю тебя, Постников.
С чем это? - подозрительно вскинул выгоревшую, цвета старой сметаны,
бровь.
С первым сентября. Дочка-то у тебя сегодня в первый класс. Забыл?
Тут забудешь...
Грохнуло железо дверцы. "Уазик" рыкнул, мелко затрясся,
Зафыркал вонючей синью. Ротный высунулся, опять сморщил лоб, вспоминая.
Вспомнил, наконец, что требовалось, и перестал хмуриться.
После приказа сразу домой. За войском присматривай.
Есть присматривать, товарищ старший лейтенант, -
Обрадовался Постников. - Такие орлы - глаз да глаз.
Послезавтра сниму с поста. Ну, будь здоров.
Протянул узкую интеллигентную ладошку.
Обязательно буду, тарщ-старш-лейтн, - сыпанул скороговоркой Постников и
сунул такую же узкую и почти такую же интеллигентную, только с чернотой под
ногтями, кисть.
"Уазик", валясь на рытвинах, зашкандыбал вверх по склону к насыпи.
- Войско, за мной! - повелительно рявкнул ефрейтор и, оступаясь на шатких
кочках, рванул вниз, в болото.
Следом, придерживая автоматы, ринулось войско в составе двух растерянных
солдат и одной понурой собаки. Под кирзачами зачмокало, захлюпало, выбрызнуло
прямо на брючину. Постников, замер, выставил ногу, осмотрел несвежий сапог с
пыльным осевшим голенищем. Осмотром остался недоволен и состроил кислую гримасу.
Войско молча стояло позади. Только овчарка зевала, щелкая зубами, и переступала
мокрыми лапами. Измятая тропа тонула в грязи, влажные жесткие травы охапками
валились с высоких кочек.
- Трава по пояс, роса по... - удовлетворенно оценил ситуацию ефрейтор и
ласково скомандовал сам себе: Отбой, Постников. - Затем резко развернулся и
свирепо скомандовал: - Кру-ом!
Войско команды не ждало, задергалось, смешалось.
- О-тставить! Знач-так, войско, слуай мою команду! Колонной по одному, за
мной, шагом - марш!
И двинулся обратно развинченной легкой походкой, с той дембельской
вальяжной ленцой, по которой сразу отличишь бывалого воина от зашуганного щегла.
Они поднялись на насыпь и прошли сотню метров вдоль осушительной канавы.
- Отряд, стой. Стройся. Равняйсь. Смирно! На первый-второй рассчитайсь!
Первый!
Второй!
Оба, и первый, и второй, малорослые, лопоухие, в замурзанном
Обмундировании, Постникову откровенно не понравились, вызвав презрительное
раздражение.
Фамилия?
Понтрягин, товарищ ефрейтор, - удивленно пробормотал солдат: из одной
роты, а спрашивает.
Узкое лицо товарища ефрейтора сделалось ещё уже от неудовольствия.
Как надо отвечать? Стрелок рядовой такой-то. Ясно?
Так точно. Рядовой стрелок Понтрягин.
Постников с раздражением плюнул на сапог рядового стрелка и обратился ко
второй половине войска:
Фамилия?
Стрелок рядовой Тукташев.
Какой же ты стрелок, если у тебя собака? Собачник ты, а не стрелок. Ну,
войско, ну, ротный, ну, японский бог, ну, распронавертеть...
И пока добрался до конца замысловатого выражения, успел бросить в траву
автомат, освободился, слегка попрыгав, от вещевого мешка и, расстегнув ремень, с
облегчением свалил с себя сумку с магазинами, штык-нож и саперную лопатку.
Потом, наступая на пятки, выбрался из сапог, а заодно и из портянок. Взялся за
пуговицы. Остановился, недоуменно посмотрев на смитрно стоящее войско.
Была команда раздеваться.
Через двадцать секунд он стоял уже раздетый, поделенный линялыми трусами
на две части - загорелый, изрядно обволосенный костистый торс и белые
мускулистые ноги, подернутые сивой шерстью. Стоял и смотрел, тщательно свертывая
форму, как подчиненные выбираются из амуниции, превращаясь в гражданских лиц, но
в синих военных трусах. Худобой они начальника превосходили - это почему-то
порадовало.
Понтрягин с хрустом развернул бурые портянки в лиловых разводах. Резко
запахло казармой. И это уже не понравилось, Постников снова рассерчал.
- Рядовой стрелок, взять портянки рядового собачника, мыло - и на канавку.
Чтоб через пять минут были как мои. Кстати, тоже сполосни.
Он бросил свои серенькие, легонькие, чистенькие портяночки к ногам
Понтрягина. Тот заныл:
А че я...
Не понял! - грозно насупился ефрейтор.
И рядовой стрелок торопливо похватал вонючее тряпье.
- Тукташ! Быстренько собрал сапоги и капитально вымыл. Снаружи только,
понял?
Памятуя бессмертный афоризм зампотыла Тепина: "Солдат без работы -
преступник" - и обеспечив подчиненных спасительным трудом, Постников,
неторопливо помахивая штык-ножом, вырубил пару рогулек с перекладинкой для
кострища, подволок изрядную груду сушняка, выкатил из зарослей почернелый чурбан
в продольных трещинах, уселся на него и закурил.
Притопал в хлябающих мокрых кирзачах на босу ногу Тукташев, неся ещё по
паре в каждой руке.
- Сапоги на солнышко, чтоб сохли, а сам развяжи мешки, возьми котелки и
иди во-он к тому дереву. Наберешь воды, да чтоб почище. Давай мухой. Обедать
пора.
Щеглу только скажи - обедать пора - пятки засверкали. Квелая собака
затрусила следом.
Появился Понтрягин с маленькой охапочкой мокрых скруток. Мутные капли
бесшумно сыпались в траву.
Отжать досуха и разложить на кусты.
Солдат с оскорбленным видом повиновался. На ветки легли две светлые
портянки, две потемней и пара понтрягинских.
Постников сладко потянулся, прогибаясь, выпячивая узкие, как у барашка,
ребра, и с ласковой вкрадчивостью опытного кровопийцы запричитал:
- Сынок, я же сказал, чтоб как мои стали. А ты их все как свои сделал.
Перестирай, сынок. Особенно вон те, которыми не то трубы чистили, не то ваксу
фильтровали. Давай, сынок, побежал.
- Да че, нормально отстираны, - надулся тот.
- Буреешь, Понтряга, - начальник сменил тон. - Улетел! А то я тебе пасть
порву на семь портянок и на семь раз перестирать заставлю! У-у, чайник, чмырь
зачуханный, щучий потрох - тьфу!
- Никто в полку с такой обидной изобретательностью не ругался, как
Постников. В довершение он мощно харкнул в удалявшуюся спину и метров с пяти
влепил жирный плевок точно между голых выпертых лопаток. Понтрягин бегом
скатился к воде.
Кривоногий Тукташев осторожно принес полные котелки. Следом, опустив
хвост, приплелась такая же кривоногая, мастью в понтрягинские портянки, овчарка,
вялая, с продавленной спиной. Упала в тень, вывалила лиловый язык, уставилась
исподлобья желтыми пустыми глазами.
- Как твоего бракованного зовут?
- Э, - не понял вопроса Тукташев.
- Как фамилия собачки?
- Джульбарс, - нараспев, вроде бы даже с гордость выговорил собаковод.
Постников хохотнул:
- Надо было Чапой назвать. Или Доходягой. Ладно, пускай Жульбарсом живет,
горемыка. А какие продукты на своего батыра получил?
Тукташев полез в мешок, извлек преизрядный кулек, грубо сварганенный из
громыхающей коричневой бумаги.
- Кашу дали.
В кульке оказался овес. Еще в одном скользком свертке оплывал солидный кус
кулинарного жира.
- Прапорщик говорил, жарко, да. Протухнет, говорил. Жир много дал,
субпродукт не дал, да.
Это вопросительно-утвердительное "да" разозлило ефрейтора.
- Твоего кабысдоха самого в собачий корм размолоть надо вместе с тобой. А
прапор скотина, хотя и прав. Доставай все из мешков.
Он развернул старую, белесого цвета плащ-палатку. На неё полетели коробки
с пайками, пачки ржаных сухарей, две буханки черного, несколько картофелин,
луковица. Из своего сидора Постников выбросил пару плашек плиточного чая и кулек
конфет. Хмурый Понтрягин возник у кустов, захлопал мокрым по воздуху,
растряхивая.
- Эй, морда, почему картошки мало?
Понтрягин сутуло приблизился, развел руками.
- Сколь в карманы влезло.
- В штаны бы пихал, за пазуху. Жрать что будем?
- Так ротный сказал, послезавтра сменит.
- Ну, щегол, ну, чайник. Что его за три дня поймают, этого педа? Хорошо -
за две недели выловили бы, пока делов не накрутил. Сменит... Там взвода цепью в
болоте лежат, от грязи пухнут, пиявок поят. А тебя с этого курорта снимут и в
санаторий пошлют. Хлеба почему мало?
- Ниче не мало. Вон как хлеборез по уху въехал, аж распухло.
- По которому?
- А вот, до сих пор болит.
Понтрягин решил, что его подвиг в битве за хлеб оценен по достоинству. Он
заблуждался.
- Непорядок. Ничего, сейчас поправим.
Постников с оттяжкой лупанул двумя пальцами по розовой прозрачной закраине
уха. Щегол взвыл, отпрыгнув.
- А ну, покажь. Кажись, перебор. Давай теперь с той стороны поправлю, для
симметрии.
Понтрягин захныкал:
- Че, в самом деле, товарищ ефрейтор.
Но Постников уже переключился на Тукташева. Тот замер по стойке "смирно" и
втянул живот так, что трусы чуть не свалились.
- Вольно. Откуда призвался?
- Узбекистон.
- Ага, все узбеки повара. Значит, чистишь три картошки, половину луковицы,
две банки гороха туда же. В другом котелке - овес собаке, жиру кинь. В третьем -
чай. Все ясно?
Оборотился к отвернувшемуся Понтрягину, оглаживающему ухо. Узрел между
лопаток блестящий, слегка присохший харчок.
- Ну, чуха-ан! С самого призыва в бане не был. Быстро на канаву - и мылом
с ног до головы.
Рванул длинный пук пожелтевшей травы, ловко свернул мочалку и двинулся
вдогон.
Постников плотно огладил ладонями мокрую голову, а когда отнял руки,
выбеленные солнцем короткие волосы встали торчмя. Дембельские усики тоже
встопорщились, как зубная щетка.
Он раздирал картонки с пайками, раскладывая по кучкам банки гороха с
мысом, маленькие жестяночки тушенки и сгущенки, железнодорожные сахарки с
паровозиком на обертке. Эх, суточный полевой паек "номер два". Растянуть на
четыре дня и НЗ.
- На Аллаха надейся, а верблюда привязывай. Верно, Тукташ?
- Так точна.
Прошлым июнем на том же мысу сожрали все за два дня, а потом лапу сосали.
Зато ночами не спали, бдили. На третий день голодовки к засаде выскочила косуля.
Постников тут же свалил её двумя пулями. Рвали тупыми штык-ножами. Парная кровь
стекала в рукава. Торопливо обжаривали над бордовыми шипящими углями, под
моросящим мерзким дождем. По желудку прокатился спазм - как они потом животами
маялись. Будет что вспомнить на гражданке... Без хлеба, без соли... Процитировал:
- "Стойко переносить все тяготы военной службы". Верно, Тукташ?
- Так точна.
Тукташев, присев на корточки, возил ложкой в котелке, морщась от едких
наплывов дыма. Ефрейтор посматривал на его сгорбленную спину и жалел маленького
узбечонка. Позвонки, словно зубья циркулярной пилы, лопатки узкие. Пацан, росту
- метр в пилотке, полметра без. На вид лет пятнадцать. Да ещё кобеля
бракованного подсунули. А вокруг питомника, небось, во всех дворах волкодавы
породные вдоль проволок носятся, цепи рвут.
- Тебе сколько лет, Тукташев? Шестнадцать?
- Не-е, восемнадцать.
- Ну да, рассказывай. Старшшего брата женят, а младшего вместо него в
армию сдают. Потом его в стройбате деды чуханят. Отмантулит два года, мамка на
него глянуть не успеет, а он уже за себя пошел трубить. Братья есть?
- Один брат, семь год, школа пойдет.
- Уже пошел.
Постников вспомнил, что сегодня первое сентября, дочка стала
первоклассницей. Он представил её, какой видел последний раз - маленькую,
пятилетнюю, с льняной разлохмаченной косичкой. Мысленно дорисовал белый фартучек
с кружевцем, твердый глянцевый ранец синего цвета, нет - вишневого; колготочки
белые в мелких трикотажных рубчиках. Вздохнул, изнывая сердцем. Разговаривать
расхотелось. А Тукташев, наоборот, почувствовав интерес к своей невзрачной
персоне, разговорился.
- Два сестра еще, да. Тоже маленький. Я самый большой.
Осторожно подкрался свежий, повеселевший Понтрягин, тоже присел на
корточки, подставив влажный хребетик взлетевшему в зенит солнышку. Взвизгнул пожеребячьи:
- И-и-и-и, самый большой! Больше автомата на полшишки!
Постников лениво пихнул его в лицо ладонью. Тот опрокинулся.
- А че я...
- Сам-то, стрючок.
Со скрежетом вонзил штык-нож в стограммовую блестящую жестянку, одним
ровным поворотом вскрыл. Подошел к костру, сбросил немного в овсянку, остальное
в суп. Зачерпнул кипящего бульончика, поболтал, вылил обратно. Одуряющий аромат
говяжьей тушенки накрыл ноздри. Джульбарс очумело вскинул длинную морду,
зашвыркал мокрым носом, с гладкого языка сбежала тонкая струйка.
- Хорош, Тукташ, снимай. Собачий чифан поставь в воду, пущай остывает.
Ложки к бою!
Понтрягин, уже занявший боевую позицию и ухвативший поджаристую горбуху,
спросил заискивающе:
- Товарищ ефрейтор, а почему в армии еда чифаном называется?
- Это здесь, на Дальнем Востоке. "Пища" по-китайски "чи фань", "есть рис"
буквально, а наши вахлаки переняли.
Хлебали молча, в очередь, наклоняя к себе плоский обожженный котелок,
поддерживая ложку хлебным кусочком. Потом пили вяжущий дымный чай, обкусывая
маленькие сахарки.
- Вот, сынки, один сухпай прикончили.
- А сгущенка? - вспомнил Понтрягин.
- Не возникай. Вообще тебе надо пуговицу на лоб пришить - губу
пристегивать, а то раскатал, аж до Хабаровска. Ты щетку в роте свистнул? Крем
купил?
- Угу, три тюбика. И щетку свистнул.
Постников оглядел щетку - вытертая, в комьях окаменевшей ваксы, она ему
чрезвычайно не поглянулась помоечным видом.
- Небось тоже по уху схлопотал?
Не, я аккуратно.
Конечно, драные щетки тырить - не в камеру к зекам лезть. Расскажи-ка про
свою стажировку. А, Понтряга?
Тот скромненько отошел в сторонку.
В первом, стажировочном, железнодорожном карауле Понтрягин выказал
несусветную трусость. Заступая на пост в коридоре спецвагона, повсеместно
именуемого столыпинским, надлежит без оружия входить в камеры, считать граждан
осужденных и проверять, не проковырена ли где дырка с целью побега. При этом
решетчатая дверь за спиной захлопывается. Понтрягин входить категорически
отказался, цеплялся за железные прутья и наконец устроил форменную истерику о
слезами и визгом. Народ в камерах гоготал, отпуская ядреные шуточки. Что и
говорить, страшновато в первый раз к зекам входить. А куда денешься? Присягу
принял - служи, где приказано. Но Понтрягин так и не вошел в камеру за полтора
месяца службы. Его давно бы списали из конвоя на вышку, да, как везде, не
хватало людей. Посему из нарядов он не вылезал, получая со всех сторон пинки и
щелбаны. Тогда и начал угодничать перед дедами, пытаясь обзавестись
покровителем. Стало ещё хуже - пинки посыпались гуще, поскольку свой же призыв
стал его презирать и гонять. И был он обречен остаться на положении щегла весь
срок службы, хотя из таких шестерок и получаются самые поганые деды. Да какой из
него дед, если до дембеля на полах с тряпкой "заплывать" придется?
Наяривая сапоги, Постников заново переживал нанесенную ротным обиду:
закинул в тихий угол, когда ребята под пули подставляются. За что он его так?
Решил поберечь перед дембелем самого "пожилого" солдата дивизии? Как же - жена,
дочка... А жена-то уже на развод подала - готовится к встрече. Теща, видать,
подсуетилась, прописочку аннулирует... А ведь любил ее! Куда все делось? Верил,
что и она любит, пацан был, восемнадцать всего, как вот этим сейчас. Как не
поверить? Все проще оказалось - согреили по молодости, вот и пола замуж. Потом
Светланка родилась. А все равно не склеилось. Сам виноват, больно заводной да
гордый. Ему слово - он десять, ты так - а я во как. Хорошо последние два года из
командировок не вылезал, а то бы до драк дошло. Совсем уж почти разводились, а
тут повестка, медкомиссия - труба зовет! Восемь лет негодный был, вдруг разом
выздоровел - к строевой. Когда уходил, уже пристроил за плечо худенький
"пионерский" рюкзачок, жена выплыла из своей и дочкиной комнаты, потянулась покошачьи,
разнеженно.
Ну что, Постников, сматываешься? Хоть бы тебя там убили, - спокойно так,
без всякой злобы.
Дернулся, как от прощечины. Сдержался, смолчал. Шагнул в кухню, ухватил из
холодильника початую поллитру "Пшеничной", сунул трясущееся горлышко в стакан,
хватанул полный. И так же молча, не обернувшись, вышел, даже дверью не грохнул.
Аккуратненько прикрыл. Автоматический замок довольно прищелкнул язычком. Побрел
на сборный, не чувствуя хмеля.
А что, если в самом деле убьют? Ей сочувственное звание солдатской вдовы,
какие-то льготы, наверное. Дочке пенсия, поди, побольше будущих алиментов. Да и
ему никаких забот, как жить дальше. Лежи себе и руки накрест...
Тогда, в апреле, батальон построили прощаться. Окостенелые бледные цветы,
эмалевая зелень жестяных листьев, прямые черные ленты с желтыми завитками букв:
"Боевому товарищу..." Туго обтянутый транспарантным сатином узенький торец гроба,
блестящие точки гвоздей. Юлдашев лежал в новенькой парадке. Ремень тоже был
новенький, как с витрины Военторга, бляха вычищена до нестерпимого зеркального
блеска, режет глаза. Солнце падает в широкие проемы окон, бляха сверкает -
расплывчатый бллик прилип к потолку...
И он мог бы вот так же "сесть на пику". Юлдашев умер мгновенно - удар в
сердце. Очень даже просто. А потом замполит полка ронял бы сухие слова, они
падали бы в неотзывчивую тишину и шуршали робким подавленным эхом. Четыре гвоздя
- и вперед ногами в громыхающий цинк, сверкающий морозными узорами. Леха
Трушкин, земляк, прикрывая лицо черной коробкой, заварил бы последнее окно...
Мать жалко. Как там в песне? "Жена найдет себе другого, а мать сыночка
никогда". Да ещё какая-нибудь паскуда на памятнике нацарапает "козел-вэвэшник".
Разве его вина, что в Афган поехали другие? Собрал как-то замполит в ленкомнате
и давай дрючить. Вас, мол, не зеков охранять призвали, на них никто нападать не
собирается, а, наоборот, народ от них защищать. И если кто ещё рапорт о переводе
туда напишет, пойдет нужники чистить. Все равно пока что никого не перевели в
афганскую дивизию. Замполита самого, оказывается, за такие рапорты комдив лично
отчехвостил.
... А ротный прямо-таки оскорбил. Сунул в тихий уголок сонтренаж
отрабатывать да ещё помощничками наказал. Один - трус записной, у другого псина,
окромя жратвы, ни черта не чует. Ясно, негодный пес, собак в розыске всегда не
хватает. Не их к Постникову, а его к ним приставили, чтоб чего не стряслось.
""Приглядывай за войском"" Приглядит, служба медом не покажется.
Портянки высохли, можно выдвигаться в засаду. Да если бы ОН мог здесь
появиться, послал бы ротный сюда этакое войско? Ни хрена, сам бы залег!
Доведя зернистую кирзу до матовой гладкости, кинул щетку Тукташву:
Насмоли как следует, по воде пойдем.
3. 09. 1984.
Щегловское счастье - пролеживать охапки подвялых трав, дуть чай, сколько
влезет, лелея за щекой гладкий камешек карамели. И никаких тебе построений,
разводов, нарядов, караулов...
А Постникову тоскливо. Он сидит и курит, подперши спиной костлявый черный
дубок, у кромки речной старицы. Ровная глянцевая поверхность словно покрыта
целлофаном. Маленькие тускло-оловянные рыбки тычутся в него, и, когда
проклевывают, выплескивается кружок воды.
Третий вечер наступил, ротный смены не прислал. Что и требовалось
доказать. Значит, не поймали... Надо продукты поберечь.
Лето спокойное было, до этого случая всего один побег, да и тот смешной.
Со стройки зек через канализационный коллектор выполз. Не любят на зоне бегунов,
потому как потом всякие ущемления сыплются. Закладывали контролерам, что решетку
в колодце пилят, все равно те прохлопали. А на другой день беглеца милиция в
городе подобрала - пьяный вдрызг валялся и в кармане почти полторы тысячи. То ли
выиграл, то ли чужой тайничок раскурковал - водятся в зоне денежки - да и решил
гульнуть. Погулял, на два года добавки раскрутился.
Прошлый год куда круче заворачивалось - побег за побегом. И все какие-то
мерзкие, с убийствами, грабежами, разбойными нападениями. Один подонок девчонку
одиннадцатилетнюю изнасиловал. Потом, на закрытом суде, с ней эпилептический
припадок случился. Слова вымолвить не смогла - "ф-ф" - и упала на прямую спину.
Все замерли от неожиданности. В пыльной пустоте маленького зала дробно
заколотили детские локотки, бился затылок, метались по нечистому полу короткие
русые косички. Страшно закричала мать, одетая в черное, как на похоронах...
В перерыве заседания всем караулом били в судебной камере: под дых, по
почкам, под ребра. Зек только охал, но ни разу не вскрикнул. Адвокатша, сама ещё
девчонка, весь перерыв не появлялась, где-то ревела, а защитную речь еле
выговорила, глядя в пол. Размотали строгача на полную катушку. Хуже расстрела.
Живым не выйдет с зоны, а соплей-вафлей нахлебается вышше крыши, и сами же зеки
за поруганного ребенка кончат лютой смертью. Били и после суда, в автозаке, пока
везли в СИЗО, до кровавой мочи.
Не мог тогда Постников спать после отбоя, все думал о девчушке той, о
Светке своей маленькой, о зеке... Знал ведь, подлец, на что идет, - все равно
изловят, а вернут в зону - растерзают мужики, у которых на воле пацанки с
портфельчиками бегают да в скакалки прыгают. И молчал, когда в шесть кулаков
месили. Принимал как должное. А заорал бы - оставили. За такие дела солдату в
трибунал загреметь можно. И тут дошло до Постникова, что и он вызверился, не
лучше этого зека стал. Но не содрогнулся, не ужаснулся, не было раскаянья в душе
- молчала совесть, или что там за нее. И с холодным любопытством опытного
слесаря-механосборщика принялся разбираться, что за машина такая - конвойная
служба. Как это его, взрослого человека, вроде неглупого и как будто
порядочного, обкатало так лихо всего за год, что он и не заметил своего
превращения?
Солдат спит - служба идет? Где-то, может, и так, только не во внутренних
войсках. Здесь служба, так уж служба - глаз не сомкнешь. А сон - это почти отлет
на гражданку - и увольнение, и отпуск, которые редким везунчикам перепадают за
два года - ох каких долгих! - года. Сон для конвойника - святое. Молодым бы
только на койку упасть - понятное дело, а кто по второму году службу тянет, ещё
понятнее - из караулов не вылезают по пять, семь, десять дней, а то и по три
недели! Являются с кровяными от недосыпа глазами, еле хрипя задубелыми от курева
и чифира глотками. Только Постников урывает кусочек казенного сна - думает,
рисует в голове шестеренки. И вроде правильный механизм получается: крутнется
маховик - завертелась вся механика, и ты - колесико зубчатое, хочешь не хочешь,
а вертись со всеми. Да не хватает чего-то, вроде как в пустоте, на холостом ходу
машина работает. Дошло, наконец, что конвой - только малая часть всего
механизма, периферийный узел. И пошли передачи - конические и червячные,
ременные да цепные - к другим группам, узлам и деталям. Завертелись бесчисленные
колесики на невидимых, нематериальных осях приказов, статей и положений.
Скользили колесики с оси на ось, притирались, скрипели и лопались. Те, что
сработаны из бывалой закаленной стали, напрочь мололи все, что послабее; входили
в зацеп друг с другом - искры сыпались и зубья крошились... Работал чудовищный
агрегат - судьбодробилка... Давно когда-то машину разогнали, так и шурует с тех
пор без остановки. Сама себя подстегивает, сама себя притормаживает, чтобы
вразнос не пошла.
И он, ефрейтор Постников, замначкар, колесико на оси Устава боевой службы.
Сцепляется колесико зубчиками с гражданами осужденными. Только на миг с каждым
соприкасается, на четверть оборота, а притирается. И не только жаргон воровской
перенимает, всякие "шмоны" да "макли", но и озверение зековское. А те озверением
друг от дружки заряжаются, да от... охраны. И нет никакого выхода - работает
машина.
Вот и сейчас сидит Постников, тоскует, бросает чинарики в воду, тычутся в
них оловянные рыбки да и отплывают ни с чем.
Эх, отмотает он свои два года и будет постепенно забывать. Отвыкать. А тут
не то что говорить, думать на людском языке разучился, все через тыр-тыр-мать.
Пусть другие ночами ворочаются, соображают, для чего это народ сажают в лагеря,
как картошку, да окучивают. Перевоспитывать? Что-то не в ту сторону
перевоспитывают. Сел за пьяный подзатыльник, а вышел домушником, и уже ни в
закон не верит, ни в советскую власть. Через полгода снова на нарах. Зек - это
на всю жизнь. Раньше на лбу клеймо выжигали, ноздри рвали - не смоешь. Сейчас
бумаги клеймят - тоже не человек. Может, для наказания садят? Может, да не
столько государство наказывает, сколь сами зеки один другого давят и жмут, аж до
петли и до побега. Блатные-то больше в кинофильмах сбегают, чем в натуре. Для
тех и в зоне коньячок находится. А бегут в основном "обиженные", которым куда ни
кинь - кругом клин. Вот и этот
...Закладка в соц.сетях
