Жанр: Драма
Нью-йорк и обратно
...ому времени я уже буду плыть в
открытом море. Между приемами пищи - и джина! - стану прогуливаться по корме; бьюсь об
заклад, рядом непременно окажется какой-нибудь зануда, готовый поведать историю
собственной жизни.
Сперва я планировал начать следующую книгу уже на борту, однако испугался, как бы не
заставили платить пошлину за провоз печатной машинки. Ну да ладно, все равно в голове
работа идет полным ходом. Можно сказать, книга почти готова. Я вижу ее от первой до
последней страницы. Достаточно выбить пробку, и строки польются, как вино из бездонной
бочки. Сюжет разбежится подобно кругам на зеркальной глади пруда: с одной стороны, при
этом сохраняется полная свобода, с другой - возникает иллюзия поступательного движения.
Путешествовать лучше налегке, о багаже пусть заботится "Америкэн Экспресс". Что означает:
долой анализ и самонаблюдение, за борт сюрреализм и расовую логику, к чертям собачьим
стиль и форму! История, которую я намерен изложить, настолько человечна, что ее рассказал
бы и безродный пес. Понятно, с моими литературными способностями (а они на целый дюйм
превышают собачьи) она слегка затянется, однако суть не изменится. Это будет рассказ об
одиночестве и неотступном голоде - я не имею в виду лишь нехватку еды и секса, но всего
сразу. Я словно погляжу на свою жизнь из бортового иллюминатора, и та помчится мимо,
мало-помалу погружаясь, как четырехмачтовая шхуна в бурю. Каждый, кто пожелает, получит
слово, причем вдосталь. Здесь же, в книге, я буду есть и спать, а когда приспичит, помочусь
прямо на страницы. Все это пришло мне в голову во время прогулки по Бродвею. Вокруг
суетилась такая шумная толпа, что внезапно меня охватило жуткое одиночество. Лучше бы уж
тыкали в бок локтями, толкали, пихали, наступали на ноги, плевали в лицо... Гомон вдруг
необъяснимо затих, и перед мысленным взором в полной тишине загорелся зеленый свет -
ослепительная вспышка на пути к новой книге. И я рванул вперед на всех парах. Я мог вызвать
из прошлого любую подробность, да еще со всеми тончайшими связями и самыми
причудливыми ассоциациями. Все, что мне нужно теперь, - это сказать: "Привет! А вот и
мы... Как поживаете?" Остальное покатится, как по маслу. История моей жизни - тема
неисчерпаемая. Странно, почему писателей тянет изображать чужие приключения? Ведь это
водоворот с дыркой посередине! Уже на последней строчке он неизбежно засасывает и тебя, и
твой собственный опыт. Пусть даже мы с моей жизнью идем ко дну - не вздумайте бросать
нам спасательный круг. Киньте лучше чего-нибудь пожевать! И капните соуса. Представьте
себе, даже гений любит жаркое с подливкой. Не надо вустерширского соуса или там
йоркширского пудинга - можно просто ложку черной, чуть кисловатой подливки; впрочем,
если завалялись лишние Kartoffelklosse - картофельные клецки, - положите их тоже.
(Надеюсь, хоть на сей раз я написал слово "клецки" правильно? Насчет точек над буквами не
волнуйся, они придут позже, а теперь - время перекусить.)
"Мэйсон Жерар" - ресторан в стиле Старого Света, расположенный на Тридцать Третьей
улице напротив почты. Внутри он смахивает на сумасшедший дом, только mignonnote 40. Все
lyimignon, вплоть до плевательниц. На каждую мелочь кто-то поплевал и вытер поверхность
грязной тряпицей. За зданием растет старосветский сад, оснащенный качелями, гамаками,
столиками для пинг-понга, креслами-качалками, моррисовыми кресламиnote 41 и прочей
рухлядью, какую хозяин умудрился впихнуть сюда. Ужасающая безвкусица, однако до
умиления mignon. Мосье Жерар лично показал мне заведение - на тот случай, если я еще
когда-нибудь наведаюсь в Америку и буду искать подходящий пансион.
Как я уже упоминал, "Мэйсон Жерар" обладает теплой, уютной притягательностью
настоящей психушки. Блюдечки позаимствованы из бистро на Менильмонтан, прошлогодние
зонтики, швейная машинка Зингера, фортепиано модели тысяча девятьсот третьего года,
подушечки для кошек и все в таком духе. Еда тоже сумасшедшая - еще более сумасшедшая,
чем туалет, который недавно подновили. Подходящее местечко, чтобы зайти холодным зимним
днем, присесть и почитать "Voyage au Bout de la Nuit" note 42. Мадам Жерар, супруга
владельца, как две капли воды похожа на мадам Бонэ из "Мэйсон Бонэ", Тридцать Третья
улица, та же широта и долгота. В смысле, обе калеки и ходят вразвалку, обе своекорыстны и
остры на язык, обе обладают той притворно-обаятельной улыбкой, которая пристала бы
ключнице, отлично знающей что почем, и которая мгновенно сползает с лица, как только
закрывается рот. Будто выключателем щелкнули. Эта улыбка - воплощение французской
торговли, и мне она нравится.
Прогуливаясь после обеда по Восьмой авеню, я вдруг припомнил впечатление,
полученное в тот день, когда я стоял на крыше Эмпайр-Стейт-Билдинг. Эта часть города
похожа на чуть поношенные декорации "Метрополиса": игрушечные блоки, соединенные меж
собой, миллионы и миллионы одинаковых окон, и лишь забравшись на небоскреб, начинаешь
видеть, как из перегноя зданий вырастает фантастический мир, собранный из гигантского
детского конструктора. Глядя на закоптелые постройки красного кирпича, воображаешь
Нью-Йорк островом, над которым пронеслись бесчисленные стаи грязных мигрирующих птиц.
Сам город, кажется, вымазан их пометом. У любого старого здания непременно есть портик и
коринфские колонны. Католические храмы, вроде костела святого Антония, напоминают
собственные жалкие останки с плакальщиками, что маршируют по ступеням к алтарю.
Синагоги как одна смахивают на турецкие бани; обычно это заброшенные лютеранские церкви
с витражами на окнах. Много я погулял вокруг рыбных базаров, покойницких и домов для
умалишенных. Люблю прибрежные лечебницы с их солнечными террасами на железных
подмостках, похожими на грезы Мантеньи. Вся разница в том, что здесь грезы огнеупорные.
А теперь могу рассказать тебе, как подлинный гений развлекается в городе вроде
Нью-Йорка. Идешь на север до Сорок Второй улицы. Пять несуразных домов (все, даже
черно-коричневый, принадлежат евреям) сплочены в единый блок публичного клозета. Внутри
- закусочные, где торгуют сандвичами, залы игральных автоматов (игра - пенни) и киношки
по пятнадцать центов за сеанс. Особые фильмы с набором пятнадцатицентовых актеров и
актрис, сплошь низкопробные дебилы с чистыми сердцами, склонные смотреть зрителю прямо
в глаза. Эдакий бесконечный поток дерьма, плавно текущий с экрана с восьми утра до
полуночи. Когда-то все эти киношные домики были приличными театрами; сейчас же они
битком набиты узкоглазыми, макаронниками, поляками, литовцами, хорватами, финнами и т. д.
Кое-где попадаются полоумные стопроцентные америкашки из какого-нибудь Гэллапа или
Терре-Хота. Вот что я прочел на стене туалета: "Бей Гитлера, спасай жидов. Вступайте в
Еврейский флот: кто-то должен доставлять свинину в Иерусалим". Чуть ниже красовалась
реклама братьев Ригли, последняя строчка которой гласила: "Лучшая жвачка со времен
сотворения мира!" Gallup, Terre Haute.
Как-то вечером у дверей одной забегаловки я наткнулся на Джека Квеллера с
Брайтон-Бич, моего бывшего курьера из "Вестерн Юнион". Парень чудовищно разжирел с тех
пор и обзавелся кепкой с рекламой дешевого данс-холла. Одним словом, вышибала, да и
только. Стоило мне заикнуться о годах, проведенных в Париже, Джек с ходу спросил:
- Знаешь Генри Барбюсаnote 43?
Я сказал, что до личной встречи дело у нас не дошло, чему собеседник вроде бы даже
удивился. Сам-то он познакомился с Генри Барбюсом в Клубе Джона Ридаnote 44... Ну, тут
пошли разглагольствования об антропологии, женском вопросе, расовом самоубийстве,
проституции, марксистской диалектике, и так далее, и тому подобное. Оставив "Вестерн
Юнион", Джек, по его словам, не терял времени даром. Вплоть до начала кризиса он довольно
успешно производил игрушки. Мне вспомнился простодушный Квеллер, которого я знал в дни
олимпийского бурлеска. Тогда парень работал билетером в Там-мани-Холл и частенько за
небольшие чаевые подсовывал мне самые удобные места. Как-то раз Джек отвел меня в
сторонку и попросил устроить его курьером, что я и сделал. Квеллер рьяно взялся за работу.
Трудился он в ночную смену по двенадцать часов в сутки, без выходных, получая в неделю
семнадцать с половиной долларов, и со временем отложил некую сумму, позволившую ему
заняться "игрушечным" бизнесом. И вот, сделавшись настоящим экспертом в своем деле, Джек
принялся изучать антропологию, этнологию, политические науки, социологию, экономику и
прочие бесполезные дисциплины, которые любого продвигают в карьере, даже несмотря на
кризис. Я бы назвал их науками для евреев. Ибо ныне предмет желаний всякого
трудолюбивого, уважающего себя еврея - поступить в Школу политических наук, или в Клуб
Джона Рида, или же в Рэндовскую Школу социальных исследований, а лучше во все три
заведения сразу. Это позволяет человеку познать мир, держать руку на пульсе эпохи, оставаться
аи courantnote 45 - усекаешь? Отправляясь к Автомату, дабы сэкономить еще десять центов,
Квеллер берет с собой книгу. И потом, стоя, как лошадь у яслей, пережевывает свои
ненаглядные политнауки вприкуску с черствым хлебом и кетчупом. Еврей запросто читает во
время прогулки по улице, особенно научные труды, которые, как известно, испокон веков
отличались невообразимой толщиной.
На прощание Джек дал мне визитку и пригласил заглянуть когда-нибудь в "Бэнн-Бокс",
посидеть, заказать дешевую выпивку центов этак за шестьдесят пять и, возможно, найти себе
смазливую партнершу для танцев из "Зигфилд Фоллиз".
"Бэнн-Бокс" - мелкая забегаловка в одном из темных проулков. Зайти туда легко, а вот
выбраться сложнее. Вступая на порог, я отлично знал: денег в карманах не хватит ни
"посидеть", ни потанцевать с девчонкой. Но что поделаешь, если подобные места - моя
слабость. Короче, захожу с видом бойкого гуляки, ушки на макушке, в глазах оживленный
блеск, подруливаю к бармену и с самым невинным выражением лица невзначай интересуюсь,
мол, не подскажет ли он, как поживает мой старый приятель Джек Квеллер. Бармен отправил
меня к мордастому вышибале. Сохраняя невозмутимый вид человека со средствами, я и этого
бандита спросил о здоровье старинного друга. Дескать, после десяти лет на Аляске... вроде как
я привез Джеку весточку от одного из тамошних золотоискателей, нашего общего кореша.
Разумеется, мне тут же сообщили, что Квеллер находится снаружи, у дверей данс-холла. Я
сердечно поблагодарил за информацию и клятвенно пообещал затащить Джека внутрь, как
только тот освободится. Вышибалу обрадовала моя затея; подхватив меня под руку, он
сопровождает дорогого гостя к бару и заказывает выпивку за счет заведения. Начинаю
отнекиваться, прикидываюсь, будто ищу бумажник, однако этот простак ничего не желает
слышать. В пылу воодушевления я даже предложил угостить в ответ его, но к счастью,
какие-то срочные дела заставили мордастого отказаться и спешно уйти. Не представляю, как бы
я иначе выкручивался. Наверное, удрал бы в уборную и попытался выбить окно в задний
дворик. Так или иначе, Джои, вот тебе пример положения, когда немного внешнего лоска
может очень даже пригодиться. Главное - выглядеть как огурчик, смотреть прямо в глаза и
невинно хлопать ресницами. А еще говорить, что ты прибыл либо с Аляски, либо с Таити. Я
выбрал второе, поскольку слишком бледен лицом для первого. Сам порой удивляюсь, откуда
столько смекалки у простого гоя?
И вот я прогуливаюсь по Бродвею, который кишмя кишит шлюхами. Нет, не теми
дамочками тысяча девятьсот восьмого - десятого годов, а новенькими - без чулок,
стройными, ухоженными, сочными, с тонкими полосками из меха скунса или обезьяны вокруг
тонких шей. Охотницы с сигаретками в зубах выпрыгивают из темных переулков и несколько
мгновений беспомощно щурятся на яркие огни, озираясь в поисках жертвы. От их взглядов -
отнюдь не притягательных, манящих и полных чувственности, но сверлящих и
гипнотизирующих, точно ацетиленовые факелы вдоль ночных автомобильных дорог - тебя
пробирает насквозь. Все американки, от шлюх до герцогинь, смотрятся одинаково. Европейская
женщина имеет тысячи разных обличий; здешней доступно лишь одно. Ее глаза похожи на
прожектор, свет которого вызывает мурашки по спине, но никогда не согреет сердце; он
говорит тебе о чистой наличке, быстроте и санитарных условиях. Причем количество выпивки
не играет ни малейшей роли. Забудь о сексе - перед тобою мощный аппарат, сокрытый в
задней доле мозга. Нечто вроде музыкального автомата или машины, выдающей жвачку, или
лондонского газометра. Бросаешь монетку в щель, прибор гудит, жужжит, внутри что-то
щелкает, на экране загораются буквы - ровно настолько, чтобы ты успел прочесть написанное,
и тотчас гаснут. Думаешь, к тебе станут приставать на улице? Размечтался! Хищница ждет в
темноте подъезда; завидев мужчину, она внезапно выпрыгнет и пойдет в ногу с тобой,
постепенно сближаясь, не отставая ни на шаг, пока ваши руки не соприкоснутся, потом бедра,
и, когда вы достаточно потретесь друг о друга, словно пара дворовых кошек, она позволит тебе
разинуть варежку и прицениться - бесстрастная, пресыщенная, равнодушная, холодная, как
цемент, продолжая шагать на своих каучуковых каблучках той напряженной американской
походкой, что создает впечатление устремленности к невидимой цели, к примеру, к бару за
углом, почему бы и нет, не желаете угостить даму, нет, ну и ладно, пропади ты пропадом.
С тех пор как я в последний раз бывал здесь, все как-то помолодело, включая шлюх и их
расценки. Интересно, куда девали прежних? Скорее всего послали на скотобойню, пустили на
лошадиные сбруи, ремни и обивку для кожаных кресел. Бродвей принадлежит юности, что
касается женского пола. Мужским особям дозволено выглядеть на средние лета, иметь лысину,
брюшко, бесформенные, кривобокие фигуры, страдать пьяным косоглазием, приливами желчи,
ревматизмом, астмой и артритом, но дамы обязаны молодеть. Быть юными, бодрыми,
крепкими, не знающими износа, как новые здания, новые лифты, новые машины, нержавеющие
ножи и вилки, столь же действенные и острые, словно серебряные лезвия Горхама. Бродвей
полон розовощеких адвокатов и политиканов с двойными подбородками и рысьими глазами, на
шеях - белоснежные крахмальные воротнички, в нагрудных карманах (у каждого!) торчат
свежевыстиранные, изящно свернутые платочки, костюмы скроены по последней моде,
галстуки подобраны в тон, на брюках отутюженные складки, обувь ослепительно сверкает.
Плевать на кризис: никто не появится на людях в прошлогодней шляпе. Сделав тебе стрижку,
парикмахер больше не возьмется за ту же гребенку, пока ее не продезинфицируют и снова не
упакуют в целлофан. Ткань, что была обернута вокруг твоей шеи, по пневматическим трубам
доставляется в прачечную, дабы на следующее утро вернуться идеально чистой. Что ни возьми,
все работает без обеда и выходных, даже если никому это не нужно. Непрошеные услуги
оказываются так стремительно, что ты не успеваешь раздобыть деньжат, чтобы заплатить.
Туфли, например, чистят даже в дождь, ибо "крем предохраняет обувь от сезонного
разложения". Везде, на входе и на выходе, по твоему костюму неизбежно пройдутся щеткой.
Чувствуешь себя, как в сосисочном автомате, из которого нет исхода - разве что сесть на
корабль и уплыть подальше. Впрочем, и тогда нельзя быть ни в чем уверенным. На беду, весь
наш дурацкий мир становится все больше похож на сплошную Америку. Заразу трудно
остановить.
Знаешь, это напомнило мне о великой американской новелле "Время и Река", реклама
которой висит нынче в каждом автобусе, проезжающем через Пятую авеню. Речь об одной из
тех великих американских новелл, что всегда получают статус "той единственной великой и т.
д.", а через месяц уходят в забвение, ибо подпорки, на коих держался их шаткий каркас,
прогнили и разваливаются на глазах. Подобно своим сородичам, она просто заполняет собой
пустоту. "Время и Река" существует в трех измерениях, вот только четвертого ей не дано.
Новелла разрастается подобно раковой опухоли. Она не обжигает, не ревет, не шипит, не плюет
искрами, не полыхает ине дымится. Начинаясь, как и все американские шедевры, с большого
пальца ноги, она методично поднимается вверх. Уже на голени читатель теряет направление
среди бесчисленных фолликул от волос, которые американкам вечно приходится удалять с
тела. По-настоящему великая книга берет начало в груди, где-то у диафрагмы, а затем
пробивается наружу. От первой до последней страницы она насквозь пропитана жизнью, да и
возникает не для того, чтоб заполнить пустоту, а потому что голод и вера властно требуют
свидетельства, конкретного символа, жилища, места для отдыха. Может, я и несправедлив к
великому американскому писателю: признаться, я прочел всего лишь страниц сорок. С другой
стороны, разве человеку, или его душе, так уж недостаточно четырех десятков страниц, чтобы
хоть как-то проявить себя? Не спорю, встречались и всплески эмоций - правда, они скорее
напоминали питьевые фонтанчики. И потом, мой желудок не в состоянии переварить столько
генеалогии за один раз! Терпеть не могу книги, берущие начало в колыбели и шаг за шагом
сходящие в могилу. Даже обычная жизнь не течет подобным образом, что бы там люди ни
думали. Истинная жизнь возникает в минуту духовного рождения, которое может случиться и в
восемнадцать, ив сорок семь лет. И уж конечно, смерть - это не цель. Жизнь, и только жизнь!
Больше жизни!Кто-нибудь должен вставить палки в колеса этой пространственно-временной
машины, созданной американцами; реки должны побежать вспять, как река Сент-Джонс! Стоит
Господу сотворить новый бурный поток, люди возводят плотину, чтобы тот честно
"отрабатывал свое". Нет уж, пусть волны мчат, как им угодно; лишь тогда мы получим
довольно ила, пригодного на что-нибудь хорошее. Не нужны нам генеалогические новеллы, тем
более история американского континента, увиденная глазами шведской семьи Робинсон.
Кто-нибудь обязан запустить кошку в этот вентилятор. И я чувствую себя этим славным
парнем, Джои, я поверну воды вспять. Во имя американских бизонов и краснокожих индейцев,
во имя теней Монтесумыnote 46 и Кецалькоатляnote 47. Ради этого я даже готов оттяпать себе
голову. А что, клево было бы пройтись по улице, лучше по Бродвею, с черепком под мышкой, и
чтобы из всех моих "газопроводов" струился сладкий аромат. Шагать пружинистой походкой и
смотреть на мир астрологически. Только представил - уже полегчало, повеселел даже.
Пожалуй, голову можно оставить на Вилле Сера, хватит Бродвею и моего тела. Возьму с собою
книгу, большую железную книгу, пристегнутую к поясу. Ох и странные же вещи запишу я
туда! Я стану первосвященником великой американской новеллы, бегущей вверх по холму
впервые со дня сотворения мира, - и пожалуйста, пошлите в Иерусалим чудесной
вестфальской ветчинки.
Только что получил письмо от старушки Джульет. "Почему вы не заглянули к нам
раньше? Почему вы сделали своим перманентным домом Париж? Да зачем вам отплывать
непременно четырнадцатого июня? Да почему вы продолжаете вести жизнь экспатрианта?"
Меня так и разбирает ответить ей прямо сейчас. Вот, полюбуйся, Джои...
Дорогая Джульет.
Причина, по которой я не навестил вас прежде, заключается в том, что я напрочь забыл о
вас. И лишь на днях, в приличном подпитии, заказав дорогую сигару и взглянув на ярлык, я
нечаянно вспомнил, что вы живы и обзавелись ребенком. Теперь о моем перманентном доме в
Париже. Я ведь миллионер и могу позволить себе жить, где захочу. Спрашиваете, почему я
отплываю именно четырнадцатого? Да потому что еще один день довел бы вашего покорного
слугу до психушки; напиши вы парой дней раньше, и вместо того, чтобы утруждать себя
сочинением ответа, я выслал бы вам предыдущие страницы, они все объясняют. Вы находите
Америку восхитительной, не в силах вообразить, как жили бы где-то еще? Вам хорошо -
простой мамаше, супруге издателя третьесортной надувательской газетенки. Вы обитаете на
социально-экономическом уровне, а мне принадлежит астрономический. Чтобы подняться туда,
вам пришлось бы отрастить пару крыльев. Говорите, прочли мою книгу "не без интереса"?
Забавный способ утверждения через двойное отрицание. А как насчет вашего мужа, издателя,
которому я послал экземпляр за собственный счет? С какой стати этот сукин сын поскупился на
рецензию? Даже с версткой пожадничал! Что, не нашел достаточно социологии для своего
продажного листка? Ладно, следующую книгу я посвящу привычкам тараканов во время
гражданской войны - это будет для него в самый раз. Опишу работу эндокринной системы
при наличии пищи, а также при отсутствии таковой, покажу связь между климатическими
переменами и ростом безработицы; непременно добавлю скучную обложку, подходящую для
политической брошюры, мелкий шрифт и список опечаток в конце. Жаль, не довелось прочесть
ни единой строфы, написанной вашим благоверным. Все, что я когда-либо слышал о нем, это
отзыв Джо Гулда: "Однажды я помочусь ему на голову - пускай наконец станет мужчиной".
Не знаю, правда ли это, но так говорят. Позвольте же теперь дать совет по воспитанию вашего
малыша. Когда варите ему кашку, всякий раз подливайте в кастрюлю немного конской мочи;
надеюсь, она войдет в его плоть и кровь, и через годы презренному американскому автору не
придется мочиться парню на голову, чтобы сделать его мужчиной. А если хотите вырастить
эрудита, читайте ему на ночь "Городского человека" в переводе Кеннета Бурка, славная выйдет
колыбельная. И кстати, для чего вам стирать пеленки? Пользуйтесь "Котексом" - это недорого
и гигиенично. Не откладывайте, сегодня же закажите в Смитсоновском институте целую
упаковку. "Проявляя заботу, учтивость и здравый смысл, - учит нас комиссар полиции
Валентайн, - вы и ваши близкие проживете долгую и счастливую жизнь". Помните об этом.
До скорого, Джульет... вы были классной сигарой... к сожалению, довольно дорогой...
Подпись: Генри Валентайн Миллер.
Ну как, Джои, оценил? Вспомни на досуге еще пару-тройку телок, которым я мог бы
черкануть. Пусть даже не отвечают, это необязательно. Главное, давай имена с адресами.
Открываю сезон для писем. Были бы у меня деньги, так не нацарапал бы ни строчки. Пошел бы
в бар, взял бы сандвич и пивка... Лучше всего наведаться в закусочную к Стефану Фанти, он
каждый раз зовет меня по имени. С ним не соскучишься. "Пей сколько влезет, - говорит он,
глядя в глаза, - а когда соберешься уходить, я куплю тебе стаканчикnote 48. Вот так, честно и
без обиняков. За что и люблю европейцев. Задаром у них ни шиша не получишь. За все плати с
лихвой. Здесь, в Америке, жизнь кажется дешевой, словно песня, однако она обходится дороже,
чем ты можешь себе позволить. Поначалу это выглядит чудесно - не оставлять чаевых ни в
баре, ни в магазине. Ни гроша чаевых! Утопия, да и только! Но пересчитай сдачу - и поймешь,
что истратил в три раза больше, чем в Европе, pourboire comprisnote 49. Одни лишь разносчики
содовой воды на каждом углу сдирают королевские чаевые. Эти парни здорово поимели меня;
точнее, их владельцы, великая компания "Атлантик энд Пасифик".
Вдруг пришло в голову: жаль, меня не командировала в Америку редакция "Пари-Суар",
за компанию с Блезом Сандаром и Клодом Фаррером. К этому времени поездка, глядишь, и
завершилась бы, не говоря уже о бесплатном шампанском и "Корона-Корона". Может, мой
стиль не совсем хорош для "Пари-Суар"? С другой стороны, разве Клод Фаррер чем-то лучше?
Представь, ну что эта птичка способна чирикнуть по поводу "Normandie"? А как, интересно,
держится на плаву Сандар? Ведь он, поди, по сей день диктует собственные рукописи. Видишь,
а я экипирован до зубов, даже копировальная бумага с собой. Более дешевого репортера им не
найти. Если этим ребятам не угодит мое письмо к Джульет, пусть вырезают, на здоровье. Одно
время я покупал "Ле журнал" на завтрак вместо утренней зарядки. Припоминаю модные
статейки, присылаемые Морисом Декобра, кое-где приправленные английскими фразами (с
исковерканной орфографией, разумеется) - для придачи местного колорита. Помню парня,
командированного в Индию, и как мило он сочинял про pavilion desfleursnote 50. А те дурацкие
репортажи с велосипедных гонок, не то Пола Моранда, не то другого ничтожества! Подобную
чушь я настрочил бы одной левой - причем запросил бы не дороже цены заурядного
погребения! Конечно, я был бы вынужден писать на английском для несуществующего
читателя - таков уж мой удел. Пожалуй, возьмись я изучать китайский, и то принес бы больше
пользы. (На правах бесплатной рекламы: полистай как-нибудь "Повешенный на Юнион-сквер"!
Чистая поэма! Накропал ее один китаец, Чианг. "Тра-та-та-та! Деньги тю-тю, дома никого.
Тра-та-та-та!" Потрясающий образчик англо-китайского языкового гибрида, только что из
Рэндовской Школы социальных исследований.) Мистер Чианг - один из моих любимых
авторов. Забыл, кто остальные. Наверно, Эзра Паундnote 51. Когда-нибудь обязательно
проглочу его "Незавершенные кантоны". После надо будет почитать Гертруду Стайнnote 52 и
Унамуноnote 53. Затем, если время позволит, сесть за "Четвертую Эклогу" note 54 и, может
быть, даже за три предыдущих. А сейчас не мешает устроить передышку и вздремнуть. Теперь
у нас четыре часа по восточному стандартному времени; когда я проснусь, в Нагасаки или
Мозамбике пробьет примерно столько же. Вот и отлично. Не люблю терять время, ведь это
единственная ценность, которой я располагаю. Так что я, пожалуй, прикорну немного, дабы
восстановить свои тающие силы и все-таки закончить это письмо, которое, я уверен, вызовет
живейший интерес как у тебя, так и у читателей "Пари-Суар". Не забудь напомнить мне
рассказать о человеке, надраивавшем свои ботинки. Парень работал чистильщиком, и дела его
шли так плохо, что бедолага принялся натирать ваксой собственную обувь. Ну и времена
пошли, хуже не придумаешь.
Сегодня проезжал надземкой мимо Вулворт-Билдингnote 55 и невольно заметил, как же
сильно это творение архитектуры смахивает внаши дн
...Закладка в соц.сетях
