Мадмуазель клод

Генри Миллер
МАДМУАЗЕЛЬ КЛОД
Mlle. Claude
Перевод Н. Казаковой
РАССКАЗ
Прежде чем начать эту историю, должен сказать вам, что м-ль Клод была
шлюхой. Да, шлюхой, и я не собираюсь убеждать вас в обратном, но речь сейчас не
о том - уж коли м-ль Клод шлюха, то как прикажете называть всех прочих женщин, с
которыми мне доводилось встречаться? Сказать о ней "шлюха" значит не сказать
ничего. М-ль Клод - больше, чем шлюха. Я не знаю, как ее назвать. Может быть,
просто - мадемуазель Клод? Soit [Пусть будет так! (фр.).].
У нее была тетка, которая не ложилась спать, каждый вечер ожидая ее
возвращения. По правде говоря, мне с трудом верилось в существование какой-то
тетки. Какая к черту тетка? Скорее всего, это был ее maquereau [Зд. любовник
(фр.).]. И в конце концов, какое мне дело? Однако, признаюсь, меня раздражал
этот некто, поджидающий ее, в любой момент готовый отвесить ей оплеуху за то,
что поздно явилась или мало заработала. И какой бы нежной и любящей она ни была
(а надо сказать, Клод знала толк в любви), воображение рисовало передо мной
образ низколобого невежественного ублюдка, которому достанется лучшее из того,
что она может предложить. Никогда не питайте никаких иллюзий относительно шлюхи:
пускай она щедра и податлива, пускай ее одарят тысячефранковой бумажкой (хотя
таких дураков надо поискать) - всегда найдется субъект, которому она будет посвоему
верна, и то, что удалось урвать вам - не более, чем аромат того цветника,
в котором лучший букет сорвет этот более удачливый садовник. Будьте уверены, все
сливки достанутся ему.
Вскоре выяснилось, что мои терзания напрасны. Никакого maquereau у Клод не
было. Первый maquereau в ее жизни - Я. Хотя мне это слово совсем не подходило.
Сутенер - так будет точнее - и этим все сказано. Отныне я ее сутенер. О'кей.
Я хорошо помню, как впервые привел ее к себе - я вел себя, как последний
идиот. Когда дело касается женщин, я всегда веду себя, как идиот. Беда в том,
что я их обожаю, а женщины не хотят, чтобы их обожали. Они хотят... ну да ладно,
как бы то ни было, в первую ночь, хотите верьте, хотите нет, я вел себя так,
будто никогда в жизни не спал с женщиной. До сих пор не понимаю почему. Но
именно так все и было.
Помню тот момент, когда она стояла, не раздеваясь, возле моей постели и
смотрела на меня, словно ожидая, что я что-нибудь предприму. Меня всего трясло.
Меня начало трясти, как только мы вышли из кафе. Едва касаясь, я поцеловал ее -
кажется, в губы, - а может, попал в бровь - я никогда не занимался... этим... с
незнакомыми женщинами. Почему-то мне казалось, что она делает мне величайшее
одолжение... И шлюха порой может пробудить в мужчине такое чувство. Но, как я
уже сказал, Клод не была шлюхой.
Не снимая шляпки, она подошла к окну, закрыла его, опустила шторы. Потом
искоса взглянула на меня, улыбнулась и произнесла что-то о том, что пора бы и
раздеться. Пока она возилась возле биде, я мучительно стягивал с себя одежду. Я
волновался, как школьник. Я не хотел смущать ее своим нетерпеливым взглядом,
поэтому тупо топтался возле письменного стола, перекладывал бумажки, сделал
несколько абсолютно бессмысленных записей, накрыл чехлом пишущую машинку. Когда
я обернулся, она стояла в одной сорочке возле умывальника и вытирала ноги.
- Ложись скорей! - сказала она, не прекращая своего занятия. - Надо
согреть постель.
Все было так естественно, что моя неловкость и смущение стали потихоньку
проходить. Ее чулки были аккуратно сложены, на поясе висело нечто, напоминавшее
сбрую (впрочем, вскоре это нечто плавно опустилось на спинку стула).
В комнате было довольно прохладно. Уютно прижавшись, мы молча лежали,
согревая друг друга, молчание грозило затянуться. Одной рукой я обнимал ее за
шею, другой крепко прижимал к себе. В ее глазах стояло то самое ожидание,
которое я заметил, едва мы переступили порог комнаты. Меня опять затрясло. Из
головы разом вылетели все французские слова.
Не помню, говорил ли я, что люблю ее. Наверное, говорил. Даже если и
говорил, то она наверняка немедленно забыла об этом. Когда она собралась
уходить, я протянул ей экземпляр "Афродиты" - она не читала ее - и пару шелковых
чулок, купленных для кого-то другого. Я успел заметить, что она питает слабость
к чулкам.

Когда мы встретились вновь, я уже переехал в другой отель. Она с
любопытством огляделась, и одного взгляда ей оказалось достаточно, чтобы понять,
что дела мои идут неважно. Она простодушно осведомилась, хорошо ли я питаюсь.
- Тебе нельзя тут оставаться надолго. Здесь слишком уныло. - Может, она и
не произнесла слова "уныло", но я знал, что именно это она и имела в виду.
Здесь и вправду царило уныние. Мебель разваливалась, подоконник
растрескался, ковер истрепался и нуждался в чистке, в кране не было воды.
Освещение было слишком тусклым, тусклый желтый свет падал на покрывало, придавая
ему несвежий, слегка заплесневевший вид.
Ночью она вдруг решила сделать вид, будто ревнует меня.
- У тебя есть еще кто-то, кого ты любишь.
- Нет, больше никого.
- Тогда поцелуй меня, - попросила она и пылко прильнула ко мне, ее жаркое
тело вздрагивало и трепетало. Я погружался в горячее тепло ее плоти, купался в
ней... нет, не купался, а утопал в неге и блаженстве.
Потом мы немного поболтали о Пьере Лоти и о Стамбуле. Она призналась, что
хотела бы когда-нибудь попасть туда. Я согласился, сказав, что и сам не прочь
побывать там. Неожиданно она произнесла - кажется, это прозвучало так: "у тебя
есть душа". Я не нашелся, что ответить - наверное, я был слишком счастлив. Когда
шлюха говорит, что у вас есть душа, это кое-что значит. Не часто шлюхи пускаются
в рассуждения о душе.
Но на этом чудеса не кончились. Она отказалась взять у меня деньги.
- Ты не должен думать о деньгах, - заявила она. - Мы же теперь друзья. К
тому же ты так беден...
Она не позволила мне встать, чтобы проводить ее домой. Достав из сумочки
несколько сигарет, она высыпала их на столик возле кровати. Одну сунула мне в
рот и поднесла к ней подаренную кем-то бронзовую зажигалку. Потом наклонилась
поцеловать меня на прощанье.
Я взял ее за руку.
- Клод, vous etes presque un ange [Ты почти ангел (фр.).].
- Ah поп! - поспешно ответила она, и в ее глазах промелькнула боль. А
может, страх.
Это presque, уверен, всегда и губило Клод. Я сразу ощутил это. Потом я
написал ей письмо, лучшее из когда-либо написанных мною, несмотря на
отвратительный французский. Мы прочли его вместе в том кафе, где обычно
встречались. Я уже сказал, что мой французский был чудовищным, за исключением
тех строк, которые я позаимствовал у Поля Валери. Когда она дошла до них, то на
мгновение задумалась. "Как красиво! " - воскликнула она. - "Правда, очень
здорово! " С этими словами она лукаво посмотрела на меня и стала читать дальше.
Дураку понятно, что вовсе не Валери так растрогал ее. Он тут не при чем. Она
расчувствовалась из-за той сладкой чуши, которая была там написана. Я ведь
разливался соловьем, неимоверно разукрасив свое послание всеми утонченностями и
изысками, какие только были доступны моему перу. Правда, когда мы дочитали до
конца, я ощутил некоторую неловкость. Пошло и недостойно пытаться воздействовать
на ближнего, прибегая к таким дешевым приемам. Не то, чтобы, я был неискренен,
но когда первый порыв прошел, я понял, - не знаю, как сказать лучше, - что мой
опус больше походил на литературное упражнение, нежели на объяснение в любви.
Сильнее прежнего переживал я собственное ничтожество, когда, сидя со мной рядом
на постели, Клод вновь и вновь перечитывала письмо, на этот раз беззастенчиво
пеняя мне за грамматические ошибки. Я не скрывал своего раздражения, и она
немного обиделась. Но все равно она была счастлива. Она сказала, что навсегда
сохранит письмо.
На рассвете она снова покинула меня. Опять эта тетка. Я уже почти смирился
с ее существованием. В конце концов, если тетя окажется кем-нибудь еще, вскоре я
узнаю об этом. Клод была никудышной притворщицей и не умела лгать - и потом весь
этот сладкий бред... слишком уж глубоко он запал ей в душу...
Я лежал без сна, думая о ней. Какой кайф я ловил от этой женщины!
Maquereau! Он тоже занимал мои мысли, но скорее по инерции. Клод! Я думал только
о ней и о том, как сделать ее счастливой. Испания... Капри... Стамбул... Я
представлял, как она томно и лениво нежится на солнце, бросает хлебные крошки
голубям, смотрит, как они плескаются в лужах, или просто лежит в гамаке с
книжкой в руках, с книжкой, которую я посоветовал ей прочитать. Бедняжка, она
наверняка не была нигде дальше Версаля. Я представлял себе выражение ее лица,
когда мы будем садиться в поезд, и потом, когда окажемся возле какого-нибудь
фонтана... в Мадриде или Севилье. Я почти физически ощущал тепло от
соприкосновения наших тел, когда мы идем куда-нибудь, она совсем близко, она с
каждым шагом теснее и теснее прижимается ко мне, она всегда рядом, потому что не
знает, что делать одной, и пусть затея была бредовой, пусть она была заранее
обречена, она мне понравилась. Это во сто крат лучше, чем связаться с
молоденькой чертовкой, какой-нибудь легкомысленной сучкой, которая мечтает от
тебя отделаться, даже лежа с тобой в постели. Нет, в Клод был уверен. Возможно
когда-нибудь все это надоест и наскучит - но ведь это потом... потом. Хорошо
все-таки, что мне посчастливилось снять именно шлюху. Верную, преданную шлюху!

Бог ты мой, если бы меня кто-нибудь сейчас услышал, то решил бы, что я спятил.
Я все продумал самым тщательным образом: отели, где мы будем
останавливаться, платья, которые она будет носить, наши разговоры... все...
абсолютно все... Она наверняка католичка, но плевал я на это. По правде говоря,
мне это даже нравилось. Лучше ходить к мессе, чем притворно умиляться
архитектуре и прочей ерунде. Если она захочет, я обращусь в католичество... один
черт! Я сделаю все, о чем она попросит - лишь бы доставить ей радость.
Интересно, есть ли у нее ребенок, - как у большинства таких женщин. Подумать
только, ребенок Клод! Похоже, я уже любил его больше, чем если бы он был моим
собственным. Ну конечно, у нее должен быть ребенок - надо будет все разузнать!
Придет время, я знаю, когда у нас будет большая комната с балконом, с которого
открывается вид на реку, и цветы на подоконнике, и будут петь птицы. Воображаю
себя идущим по улице с птичьей клеткой в руке! О'кей. Все равно, лишь бы она
была счастлива! Но река - там должна быть река! Я обожаю реки! Помню, как-то в
Роттердаме... Как подумаешь об этих утренних пробуждениях, когда в окна льется
солнечный свет, а рядом с тобой лежит преданная тебе шлюха, которая любит тебя,
любит до кончика мизинца, до умопомрачения, и птички поют, и стол накрыт, а она
умывается, причесывается, и все мужчины, которые были с ней до тебя, а сейчас -
ты, только - ты, баржи, проплывающие мимо, их корпуса и мачты, этот чертов поток
человеческой жизни, текущий через тебя, через нее, через всех, бывших до тебя и
после тебя, цветы, птицы, солнце, и аромат, который душит, уничтожает. Господи!
Посылай мне шлюх всегда, ныне и во веки веков!
Я предложил Клод съехаться, но она ответила отказом. Для меня это было
ударом. Я знаю, что причина кроется не в моей бедности - Клод в курсе моих
финансовых дел, она знает и о том, что я пишу книгу, и о многом другом. Нет,
дело не в этом, должна существовать более веская причина. Но она не собирается
меня посвящать в нее.
И потом вот еще что - я стал вести слишком праведную жизнь. Подолгу гуляю
один, пишу то, что не имеет никакого отношения к моей книге. Мне кажется, что я
один во всей вселенной, что моя жизнь обрела законченную, завершенную форму,
форму статуи. Только я даже не помню имени создателя. И чувствую, что все мои
действия словно вдохновляются кем-то свыше, будто мое единственное
предназначение - в том, чтобы творить добро. Я не ищу ничьего одобрения.
Я отверг всякую благотворительность со стороны Клод. Я веду строгий учет
всего, что задолжал ей. Ты очень погрустнела за эти дни, Клод. Иногда я вижу ее
на terrasse и, могу поклясться, в ее глазах стоят слезы. Она любит меня. Любит
безнадежно, до отчаяния, до безумия. Часами может сидеть на terrasse. Иногда я
веду ее куда-нибудь, потому что мне больно видеть ее такой несчастной, видеть,
как она ждет, ждет, ждет... Я даже рассказал о ней своим друзьям, попросту
подсунул ее им. Все лучше, чем смотреть, как она сидит и ждет, ждет... О чем она
думает, когда сидит вот так, одна-одинешенька?
Интересно, что произойдет, если в один прекрасный день я подойду к ней и
вытащу тысячефранковую банкноту? Просто возьму и подойду, когда она сидит,
тоскливо глядя перед собой, и скажу: "Voici quelque chose que j'ai oublie
1'autre jour" [Совсем забыл, вот возьми, я тут заработал немного (фр.)]. Порой,
когда мы лежим вместе и возникает долгое, заполняющее собой все молчание, она
говорит: "Que pensez-vous maintenant? " [О чем ты думаешь? (фр.)] И я всегда
отвечаю одинаково: "Rien! " [Ни о чем (фр.)] Хотя на самом деле я думаю: "Voici
quelque chose que... " Это одна из прелестей - или издержек l'amour a credit.
Когда она уходит, колокола разражаются неистовым звоном.
Она примиряет меня с самим собой, вносит в мою душу мир и покой. Я лежу,
откинувшись на подушках, и блаженно затягиваюсь легкой сигаретой, конечно тоже
оставленной ею. Мне не о чем беспокоиться. Если бы у меня была вставная челюсть,
я уверен, она бы не преминула опустить ее в стакан, что стоит на столике возле
кровати, рядом со спичками, будильником и прочей дребеденью. Мои брюки аккуратно
сложены, шляпа и пальто висят на вешалке у двери. Все на своем месте.
Восхитительно! Если вам в спутницы досталась шлюха, считайте себя обладателем
бесценного клада...
И наконец, самое прекрасное в том, что вам все это нравится.
Поразительное, мистическое ощущение, а мистика в том, что чувствуешь
целостность, единство бытия, чувствуешь себя частичкой этой жизни, сливаешься с
ней, растворяешься... Откровенно говоря, мне плевать, святой я или нет. Удел
святых - вечное страдание, вечное преодоление. Я же источаю покой и
безмятежность. Нахожу для Клод все новых и новых клиентов, и теперь, проходя
мимо нее, замечаю, что печаль ушла из ее глаз. Мы вместе обедаем чуть ли не
каждый день. Она таскает меня по дорогим ресторанам, и я уже не отказываюсь. Я
наслаждаюсь каждым мгновением жизни - дорогие места ничуть не хуже дешевых. Если
она этим счастлива...

Pourtant je pense a quelque chose [Однако, я думаю о чем-то таком...
(фр.)]. Пустяк, но с недавних пор он стал занимать меня все больше и больше. В
первый раз я ничего не сказал, промолчал. Странное, слегка болезненное ощущение,
мелочь, сказал я себе. Но в то же время, приятно. В другой раз - была это
болезненность или случайная неосторожность? Опять rien a dire [Нечего сказать
(фр.)]. Наконец я нарушил ей верность. Очутился как-то ночью на Больших
бульварах в легком подпитии. На Площади Республики ко мне пристал мерзкий
здоровенный бугай с внешностью сутенера, - будь я в здравом уме и твердой
памяти, то завидев такого, перешел бы на другую сторону улицы, - так я до самого
здания "Матен" (редакция газеты) не мог от него отвязаться. Короче говоря, он
меня попросту снял. Веселенькая получилась ночка. Каждую минуту кто-то ломился в
дверь. Отставные пташки из Фоли-Бержер наперебой тянули к доброму месье руки в
надежде получить чаевые - франков тридцать, не больше. За что, спрашивается?
Pour rein... pour le plaisir [Ни за что... Для удовольствия (фр.)]. Странная и
смешная ночь. Спустя день или около того появилось легкое раздражение. Сплошная
морока. Торопливый визит в Американский госпиталь. Померещился Эрлих с его
черными сигарами. Поводов для беспокойства нет. Просто беспричинная тревога.
Когда я заикнулся об этом Клод, она воззрилась на меня в изумлении. "Я
знаю, ты всегда была откровенна со мной, Клод, но..." Она решительно отказалась
обсуждать этот вопрос. Мужчина, сознательно заразивший женщину, называется
преступником. Так считает Клод. "C'est vrai, n'est-ce pas [Правда, ничего?
(фр.)]? " - спросила она. Конечно, vrai. Однако... Но вопрос был закрыт. Каждый,
кто делает это - преступник.
Отныне каждое утро, - заедая керосин апельсином, - я думаю о тех
преступниках, которые заражают женщин. Ложка от керосина становится очень
липкой. Непременно нужно ее хорошенько отмыть. Тщательно мою нож и ложку. Я все
делаю тщательно - такой у меня характер. Потом умываюсь и смотрю на полотенце.
Патрон никогда не дает больше трех полотенец на неделю; ко вторнику они уже все
грязные. Вытираю нож и ложку полотенцем, а лицо покрывалом. Краешком аккуратно
промакиваю щеки.
Какая гадость эта Рю Ипполит Мандрон. Ненавижу все эти грязные, узкие,
кривые улочки с романтическими названиями, что разбегаются в разные стороны от
моего дома. Париж представляется мне огромной уродливой язвой. Улицы поражены
гангреной. У каждого если не триппер, так сифилис. Вся-Европа заражена, и
заразила ее Франция. Вот чем обернулось восхищение Вольтером и Рабле. Надо было
мне вместо этого съездить в Москву, как я собирался. Что с того, что в России
нет воскресений! Воскресенье теперь, как две капли воды, похоже на все остальные
дни, только улицы кишат людьми, кишат жертвами, ищущими друг друга в надежде
поделиться своей заразой.
Заметьте, причина моего бешенства - вовсе не в Клод. Клод это
драгоценность, un ange и никаких presque. За окном висит клетка с птицей, на
подоконнике растут цветочки, хотя тут вам не Мадрид и не Севилья, здесь нет ни
фонтанов, ни голубей. Каждый день ходим к врачу. Она в одну дверь, я в другую.
Кончилось время дорогих ресторанов. Каждый вечер отправляешься в кино и
пытаешься не ерзать от неприятного ощущения. От вида Dome или Coupole с души
воротит. На terrasse полно этих ублюдков чистеньких, пышущих здоровьем, покрытых
загаром, в накрахмаленных рубашечках, от которых за милю разит одеколоном.
Нельзя во всем обвинять только Клод. Сколько раз предостерегал я ее от этих
обходительных холеных ублюдков. Но она свято верила в спринцевания и тому
подобную ахинею. А теперь любой, кто... Да что теперь говорить, вот так все и
получилось. Жизнь со шлюхой - даже самой лучшей на свете - далеко не ложе,
устланное лепестками роз. И дело не в бессчетном количестве мужчин, хотя мысль о
них порой, как червь, подтачивает вас изнутри, дело в беспрерывной санитарии,
бесконечных предосторожностях, спринцеваниях, извечной тревоге, страхе, наконец.
И вот, вопреки всему... Говорил же я Клод, неустанно твердил: "Остерегайся, не
поддавайся на удочку этих красавчиков! "
Во всем, что случилось, я виню только самого себя. Сам не
удовольствовавшись сознанием собственной святости, решил доказать ее остальным.
В тот момент, когда осознаешь свою святость, надо остановиться. А корчить из
себя праведника перед маленькой шлюшкой - все равно, что лезть в рай по черной
лестнице. В ее объятиях я кажусь себе червем, заползшим в ее душу. Даже живя с
ангелом, прежде всего надо уметь быть мужчиной, надо оставаться самим собой. Мы
должны вылезти из этой гнусной дыры и перебраться туда, где светит солнце, где
нас ждет комната с балконом, с которого открывается вид на реку, где поют птицы,
цветут цветы, где течет жизнь, где будем только мы двое, и ничего больше.

Генри Миллер
Избранное: Романы; Повести; Эссе; Рассказы; Автобиография: Пер. с англ. / Сост.
Н. Пальцев. - Вильнюс: Полина, 1995. - 749 с., илл. (Короли литературных
скандалов).
OCR: Слава Янко http: //www.chat.ru/~yankos/gum.html
Spellcheck: Ustas
"* "

Закладка в соц.сетях