Жанр: Драма
Кольцо светлой воды
..., он сможет сопровождать меня, ибо тогда ещё не знал,
что выдра далеко не лучший гость в чужом доме, и что такой дом после его
ухода будет выглядеть весьма странно. Мидж соглашался оставаться один в
течение четырёх-пяти часов, но ни в коем случае не больше, тем более если
эти часы приходятся на вечер. А теперь дела мои стали настолько страдать
от такой зависимости, что я был вынужден серьёзно задуматься над этой
проблемой.
В ноябре мне нужно было отлучиться из Лондона на три дня, чтобы читать
лекции в Мидленде. Это было для Миджа первое и единственное заключение вне
знакомого ему окружения и общества людей. Я договорился поселить его на
эти три дня в ветлечебнице зоопарка, и отвёз его в Риджентс-парк на такси.
Оказавшись в зоосаде, он уверенно пошлёпал вперёд, натянув поводок, и
несмотря на все призывные звуки животных и окружающие его запахи, не
обращал на них никакого внимания. Только когда он проходил мимо вольера,
где были большие хищные птицы, он несколько съёжился и потянул поводок в
другую сторону. Возможно он вспомнил о своих родных болотах, где всю зиму
орлы кружат над водным пространством и где они, должно быть, являются
природным врагом выдр, а может врождённый инстинкт подсказывал ему, что
опасность грозит ему с небес. Я оставил его в клетке, где до него жил
больной бородавочник, и когда за ним закрыли дверцу и он понял, что
остался один, его вопли стали раздирать мне душу. Они слышались мне ещё
долго после того, как я захлопнул ворота ветлечебницы.
Вечером следующего дня я позвонил с севера и поинтересовался,
успокоился ли он.
-Даже слишком, -ответили мне, - он практически отгородился от всего
мира той же глубокой комой, в которую впал, когда был заперт в ящик во
время воздушного путешествия. Он отказался принимать пищу, и после того
как изодрал себе в кровь все лапы, пытаясь расковырять металл и бетон,
окружавший его, он завернулся в овчину и ни за что не хотел просыпаться.
Мне посоветовали вернуться как можно скорее, ибо бывали случаи, когда
ручные животные в такой обстановке почти незаметно переходили от такой
комы к смерти.
Я отправился в Лондон на следующий же день с утра, но был такой плотный
белый туман, что в продолжение первых ста миль я был вынужден двигаться со
скоростью велосипеда. Затем он внезапно рассеялся, и появились чистые
голубые небеса и яркое осеннее солнце. У меня была зверская машина,
переделанная одноместная гоночная "Гранд-при", которая в дни своей
молодости развивала якобы до 160 миль в час, но теперь в ней
прирабатывались новые поршни, которые ей приходилось менять почти так же
часто, как её скромным собратьям заправляться бензином.
Когда последние сто миль обкатки по спидометру закончились, и в
стремлении добраться до Лондона и до своей чахнущей выдры я стал сожалеть,
что ехал так медленно, что чуть было не утратил свою первую цель. Я вышел
на длинный прямой отрезок пути прямо к северу от Грэнтхэма, и к сожалению,
в пределах видимости не оказалось какой-либо другой машины, которая
побудила бы меня сбавить скорость.
Раньше я шёл со скоростью около 90 миль в час, теперь же, подумал я,
поеду гораздо быстрее, и на короткое время мне это удалось. Турбонаддув
взревел, стрелки с невероятной быстротой подошли к красным отметкам,
глянув на спидометр я заметил, что стрелка колеблется у отметки 145 миль в
час, а я всё ускорял ход.
Затем раздался скрежет, кабина наполнилась клубами синего дыма, а в
зеркало я увидел тонкий чёрный след масляной струи, остающейся позади. Я
остановился у какой-то фермы и думал только о том, смогу ли добраться до
Лондона поездом до тех пор, пока персонал ветлечебницы зоосада не уйдёт
домой по окончании рабочего дня. На ферме был телефон, единственный
подходящий поезд отходил из Грэнтхэма через тридцать восемь минут, и я
успел на него в тот момент, когда он уже тронулся.
Добравшись, наконец, до ветлечебницы, я сначала не увидел Миджа в
клетке.
Повсюду была разбросана нетронутая дохлая рыба, а в большом корыте вода
была разбрызгана и всё вокруг было мокрым, посреди всего этого валялся в
куче мой овчинный тулуп, но всё вокруг было неподвижно. Я вошёл через
железную решётчатую дверь и позвал его по имени, но ничто даже не
шелохнулось. Я сунул руку в тулуп и почувствовал, что он тёплый и дышит, а
сам залез в рукав до упора. Только когда я просунул туда руку и погладил
его по мордочке, он стал просыпаться, медленно, как бы выходя из транса.
Затем он внезапно выскочил оттуда и стал безумно прыгать от радости, лазая
по мне и забираясь мне под пальто, он всё крутился и вертелся по пустой
клетке и, наконец, задыхаясь, растянулся передо мной на полу.
За эти два дня он приобрёл тот кислый запах, который бывает в кошачьих
норах, запах мочи. У него был недостойный отрешённый вид, печатью которого
отмечены все затворники. Он потерял чувство собственного достоинства и
нагадил себе в постель, так что его приятно пахнувший мех стал вонять как
у неухоженного хорька. Таких опытов я больше не повторял, но проблема, где
же его оставлять, ещё требовала своего решения.
Он ещё раз побывал в зоопарке, но на этот раз уже не как затворник. Мне
давно хотелось ясно и четко рассмотреть, что он делает под водой. Для
этого Зоологическое общество разрешило мне соорудить большой стеклянный
аквариум в подсобных помещениях, которые я и снял у них на день. Если бы я
знал, что другой такой возможности больше не будет, я бы договорился о
киносъемке, но в тот раз я лишь попросил Майкла Эйртона сходить со мной и
сделать зарисовки. Вместе с аквариумом мне предоставили нескольких золотых
рыбок, которых Мидж мог бы ловить и потреблять. Мне хотелось, чтобы там
оказалось что-нибудь более дикое по виду, что-то такое, что не наводило бы
на мысль о гостиной, комнатных растениях и любящей заботе старой нянюшки
или же об уютном вегетарианском мире детской комнаты, где только в сказках
природе разрешается иметь острые зубы и когти.
Миджа, однако, вовсе не трогали эти соображения, и он принялся за их
уничтожение с таким рвением и виртуозностью, что даже за долгие часы
наблюдений за ним сверху, я не ожидал от него такой прыти. Скорость у него
у него была бешеная, дух захватывало от его изящества, он был как бы без
костей, как ртуть, весь жилистый, просто чудо. Я пробовал было сравнивать
его с воздушным гимнастом, с балериной, с птицей или самолётом при высшем
пилотаже, но при всём при том они уступали ему в величии. Это была выдра в
своей стихии, самое замечательное создание природы, которое мне когда-либо
приходилось видеть.
Как и с игрушками, ему недостаточно было иметь одну рыбу за раз. Поймав
первую, он совал её себе под мышку и, очевидно, не испытывая никаких
неудобств от такой ноши, начинал гоняться, иногда выписывая при этом
весьма замысловатые петли, за другой. А один раз у него было по рыбе под
каждой мышкой, а третью он держал в зубах. По окончании этого
представления, которое обошлось мне что-то около десяти шиллингов в
минуту, я понял, что редко мне доводилось прежде получать такое
зрительское удовольствие за истраченные деньги, и я решил, что заведу для
него в Лондоне свой собственный аквариум.
Я принялся за свою эмансипацию, помещая объявления в "Сельской жизни",
"Полеводстве" и в "Таймз" о том, чтобы найти временный дом для Миджа, где
его можно было бы оставлять либо на пару дней, либо на несколько месяцев,
смотря по обстоятельствам. На этот несколько нахальный запрос я получил в
общем и целом около сорока ответов и добросовестно рассмотрел все до
единого, но один за другим все предполагаемые опекуны были взвешены и
оказались несостоятельными.
Лишь немногие из них вообще представляли себе, за что берутся, ещё у
меньшего числа были хоть сколько-нибудь подходящие помещения для этого,
некоторые из них оказались школьниками, которые вызвались, не спросив
разрешения у родителей. И два месяца спустя я оказался ничуть не ближе к
своей цели, чем в день, когда составлял объявление.
Тогда я стал заводить об этом разговоры с пенсионерами из числа бывших
работников зоопарка, но несколько недель спустя убедился в том, что
пенсионеры хотят оставаться пенсионерами. Тем временем я закончил писать
книгу, над которой тогда работал, и при нормальном положении вещей мне
пора уже было снова пускаться в путешествия. Выхода, казалось, нет. Хоть я
и нашёл временное решение: вернуться в Камусфеарну по весне и писать там
книгу о Мидже,- всё это, очевидно, была лишь тактика проволочек. Тогда я
обратился к своим друзьям в зоологических кругах с отчаянной мольбой:
найти мне любыми путями попечителя для выдры на полную ставку. К тому
времени, как такой человек нашёлся и готов был приступить к обязанностям,
Миджа уже не было в живых.
То немногое, что мне остаётся рассказать в этой истории, я опишу
вкратце, ибо тот, кто, читая это, разделил со мной хоть немного моих
радостей жизни, должен также разделить и часть моего горя при его кончине.
Я собирался поехать в Камусфеарну и провести там весну и лето с ним
наедине, там я должен был писать о нем книгу, которую уже задумал. Я
собирался уехать из Лондона в начале апреля, но мне нужно было хоть на
полмесяца освободиться от его постоянных покушений на моё время, и я
договорился, что он поедет в Шотландию раньше меня на попечении одного
друга. Я упаковал его "багаж", плетёную корзину, содержимое которой
становилось всё более и более изысканным: запасная сбруя, поводки, банки с
нешлифованным рисом, масло из печени трески, игрушки, частью разломанные,
но всё ещё любимые, и отправился с ним в нанятой машине со своей квартиры
на юстонский вокзал. Это был большой "Хамбер" с широкой полкой между
спинкой заднего сиденья и задним стеклом. И вот я вспоминаю с ясностью,
которая до сих пор отзывается болью, как он растянулся на спине и вертел в
лапах мою авторучку или же прижимал её одной лапой к своему широкому
блестящему пузу. Я обратил внимание своего попутчика на богатый лоск его
меха, отражавшего неоновый свет. Он был в самом своём прирученном виде.
На вокзале он очень уверенно потянул за поводок мимо удивлённой публики
на платформе вплоть до самого спального вагона, где немедленно направился
к умывальной раковине и расположил своё пластичное тело в её контурах. Он
поднял левую лапу и слегка потрогал кран. Больше я его не видел.
В течение последующих десяти дней я получал письма, где говорилось о
восторге Миджа от своей вновь обретённой свободы, о рыбах, которых он
поймал в речке и море, о том как он приходил очень усталый и сворачивался
калачиком у огня, о тревожных часах его отлучек, о том, что, наконец,
принято решение, что ему будет лучше без уздечки, которая, несмотря на все
ухищрения и опыты, потраченные на её конструкцию, всё- таки могла
зацепиться за какое-нибудь подводное препятствие и утопить его.
16 апреля я упаковал свой собственный багаж, и на следующий день должен
был быть в Камусфеарне, когда мне позвонил управляющий усадьбой, куда
входила и Камусфеарна. Он сказал мне, что прошёл слух, что в деревне милях
в четырёх к северу от Камусфеарны убили выдру, а Мидж пропал. Однако было
определённое противоречие: говорят, что убитая выдра была такой тощей и
облезлой, что убийца даже не посчитал нужным сохранить шкурку. Подробных
сведений не было.
Их так и нет по сей день, нет приличного конца, нет опознания тела, нет
символических похорон у подножья рябинового дерева, нет человеческой
доброты к тем, кто любил его и потратил целый день на его поиски, а дверь
дома была открытой настежь всю ночь.
Я приехал в ту деревню на следующий день после обеда. Ещё на станции
мне рассказывали противоречивые истории, на лодке, пока меня везли в
деревню, и на пристани в той деревне. Кое-кто говорил, что убили очень
старую выдру, а Мидж вернулся цел и невредим, другие говорили, что Миджа
видели в селении в нескольких милях к югу от Камусфеарны. Я им не поверил,
я уже знал, что Мидж погиб, но меня влекло неодолимое желание узнать, как
и кем он был убит.
В деревне мне рассказали, что один дорожный рабочий ехал на своём
грузовике мимо церкви, там он увидел выдру на дороге, граничившей с морем,
и убил её. Шкурка была частично облезлая, и он её не сохранил.
Я выяснил, где живёт тот человек, и поехал туда мили за четыре в глубь
побережья, чтобы увидеться с его семьёй. Я прибыл туда тайком, так как
надеялся найти шкурку Миджа, прибитую гвоздями и сохнущую где-нибудь в
окрестностях дома, чего бы мне не позволили увидеть, если бы я сначала
стал спрашивать. Для меня это значило бы столько же, как найти скальп
друга-человека, но мне всё-таки нужно было узнать.
В той семье мне сказали, что ничего не знают. Шкурка, говорили они,
была такая невзрачная, что убивший выдру Большой Ангус, выбросил её ещё до
того, как вернулся домой. Нет, они не знают, где. Большого Ангуса сейчас
нет дома, он приедет попозже на мотоцикле, если я останусь в деревне, то
может, и встречусь с ним.
Я дождался. Мотоцикл, наконец, приехал. Да, это правда, он убил вчера
выдру, но также верно и то, что шкурка была наполовину облезлая, и он не
посчитал нужным её сохранить. Разговаривал он со мной вежливо и весьма
открыто.
Я попросил его показать мне, где же это случилось. Мы прошли с ним
метров двести назад к крутому повороту, где небольшая церквушка с погостом
стояла между дорогой и морем. Он ехал по дороге на грузовике, а выдра была
вон там, прямо над дорогой в канаве. Он остановил грузовик. Теперь мне
стало всё предельно ясно.
- Как же вы убили её? - спросил я. - Палкой?
- Нет, майор, - ответил он, - у меня в кузове машины была колотушка.
Он полагал, что дикая выдра будет ждать его на дороге, пока он будет
ходить за орудием её смерти. Он настаивал на своей версии, по его словам,
выдра, которую он убил, не могла быть моей.
- Она была старая и очень худая, - снова и снова повторял он. - Я
бросил тушку в речку, а точно не помню где.
Его очень хорошо проконсультировали, и они очень хорошо отрепетировали
все ответы, как я узнал об этом гораздо позже, когда он со страху стал
спрашивать, как ему быть. Храбрый убийца, за ложь и обман я готов был
убить его на месте с таким же легкомыслием, с каким он уничтожил создание,
которое я привёз за столько тысяч миль, убил его быстро и предательски,
когда Мидж вовсе и не ожидал этого, он и не подумал даже, что наказание за
это будет как за преступление.
А я по глупости взывал к тем чувствам, которых у него не было. Я умолял
его рассказать мне всё, пытался дать ему понять, каково мне будет жить в
Камусфеарне и изо дня в день ждать его возвращения, в которое я уже не
верил. А он всё стоял на своём.
Позднее я узнал об этом от одного более гуманного человека.
- Не могу видеть, как вас обманывают, - сказал он. - Это просто даже
неприлично, а правда такова. Я видел тушку зверька на грузовике, когда тот
остановился в деревне. Ни волоска на ней не было попорчено, кроме как на
голове, которая была проломлена. Если он до того и не знал, что она ваша,
то потом уж точно узнал, так как я сказал ему: "Если ты посчитал, что это
дикая выдра, то тебе надо лечиться. Неужели ты думаешь, что дикая выдра
стала бы дожидаться, пока ты будешь её убивать ясным белым днём?"
Он просто-напросто лжёт вам, а я только представил себе, как вы будете
искать и звать вашего зверька у ручья и кромки прибоя каждый день, и
просто не смог стерпеть, - ведь он давно уже погиб.
По кусочкам я собрал всю историю. Последние несколько дней Мидж бродил
по округе как неприкаянный. И хотя всегда возвращался домой ночевать, он,
должно быть, заходил довольно далеко, так как однажды забрёл в избушку в
восьми милях к югу по побережью. Там его узнали и не причинили никакого
вреда, а на следующий день он отправился на север, где его и убили. Чуть
раньше его узнали и там, кто-то заметил выдру у себя в птичнике, побежал
было за ружьём, а затем обратил внимание, с каким безразличием выдра
относилась к курам и сделал правильный вывод. Мидж уже шёл домой, когда
встретился с Большим Ангусом, а ведь его никто не учил тому, чтобы бояться
или не доверять человеку. Хочу думать, что его убили быстро, но жаль, что
ему не удалось показать свои зубы убийце.
В тот вечер, как я уехал из Лондона, он прожил со мной ровно год и один
день.
Глава 11
Я очень тосковал по Миджу, так сильно, что только год спустя заставил
себя вернуться в Камусфеарну. Я горевал по своему павшему воробышку, он
так полно занимал собой этот пейзаж, настолько освоился в каждом ярде
кольца светлой воды, который я так любил, что после его ухода оттуда, он
казался мне пустым и никчёмным. Впервые все знакомые вещи, которые
приносили мне радость, теперь представлялись мне фоном сцены, на которой
не было артиста. Когда я узнал, что он погиб, то не остался там, а сразу
же вернулся на Сицилию и занялся работой, которую задолго до этого мне
пришлось прервать. По мере того, как медленно тянулись летние месяцы под
палящим солнцем, тот год, что я провёл в обществе выдры, и даже сама
Камусфеарна, иногда казались мне просто сном. Я не мог не признаться
самому себе, как сильно повлияла на меня смерть этого дикого зверька, и в
то же время внутренний голос ставил под сомнение правомерность, возможно,
моральное соответствие такого отношения перед лицом человеческих
несчастий, окружавших меня. Подобно моим занятиям на острове Соэй, этот
год теперь представлялся мне лишь эпизодом жизни, четко очерченным в
начале и конце, у которого не может быть продолжения, но как и в тот раз я
оказался не прав. С Сицилии я вернулся осенью и переехал в район Челси,
отчасти, должен признаться, потому, что все те приспособления для выдры,
которыми изобиловала квартира, постоянно и навязчиво напоминали мне о том,
что я не смог сохранить жизнь животному, которому уделял столько внимания.
Но я так привык к постоянному присутствию животного в доме, что, когда
однажды у Хэрродза увидел лемура с хвостом колечками, который ещё недавно
был собственностью Сирила Конноли, меня не остановила от легкомысленного
поступка даже цена в семьдесят пять фунтов стерлингов. Кико, так её звали,
стала жить у меня в новой квартире. Кико была прекрасным животным,
значительно больше по величине крупной кошки, это было создание высшего
класса с мягким голубовато-серым мехом, с лисьей черно-белой мордочкой,
большим пушистым хвостом с перемежающимися черными и белыми кольцами,
золотыми глазками, обезьяньими лапками с прямыми, острыми как иголки,
когтями и с повадками, которые были антисанитарны и неприличны. Большую
часть времени у неё почти постоянно была течка, однако внешне это
проявлялось не столько в горячности, сколько во влажности. К тому же у неё
был такой сильный психоз, что она годилась в ручные животные так же, как
попавший в неволю леопард. В течение девятисот девяносто девяти минут из
каждой тысячи она была такой ласковой и нежной, что только ребёнок мог
такое пожелать, а в оставшуюся минуту она превращалась в убийцу,
нападающего безо всякого предупреждения и повода, и всегда при этом сзади.
Её техника нанесения тяжких телесных повреждений заключалась в том, что
она спрыгивала с какого-либо высокого шкафа на плечи, - а она легко
прыгала метров на шесть, - и начинала выцарапывать глаза своими острыми
когтями. Какова бы ни была первоначальная травма, вызывающая такое жуткое
предательство, полагаю, что она каким-то образом была связана с окнами.
Каждое из её нападений произошло тогда, когда я стоял у окна и по той
или иной причине трогал его. А во время третьего и последнего безобразного
случая я разговаривал через окно с кем-то, кто находился на тротуаре под
окном.
Мне, пожалуй, повезло, что Кико меня не убила, ибо я слишком долго не
обращал внимания на признаки опасности. До того я считал, что порванное
веко у меня- это случайность, полагая, что она просто потеряла равновесие
и хваталась лапами непреднамеренно. В следующий раз я закрыл глаза руками,
и в результате у меня теперь такие травмы, которые никогда не пройдут, так
как зубы у неё - просто какой-то режущий инструмент с острыми как бритва
краями. Я и на этот раз простил её, рассудив, что она приняла мои движения
за признаки нападения. В следующий раз я закрыл лицо локтями, а не руками,
Кико потеряла равновесие и упала на пол.
Мне показалось, что она сердито бросается мне на ноги, но практически
ничего не почувствовал, и только позже я чуть ли не с ужасом заметил, что
стою в большой, всё время расширяющейся луже крови. Я знал, что ничего,
кроме артерии не может вызвать такое невероятное кровотечение. Кое-как я
выбрался из комнаты и бросился в ванную, оставляя за собой кровавый след,
какой можно увидеть лишь на бойне.
Там я выяснил, что большеберцовая артерия торчит у меня из лодыжки как
окурок, а кровь фонтанирует оттуда чуть ли не на полметра. Я намочил
платок и попытался наложить жгут, но тут же совсем позабыл, какое место
надо зажимать. Через несколько минут бесплодных попыток я прикинул, что
потерял уже почти литр крови и потратил ещё несколько секунд, пытаясь
высчитать, как скоро потеряю сознание, так как уже почувствовал в теле
слабость и меня стало покачивать. Я посчитал, что при такой потере крови у
меня остаётся что-то около пяти минут, и стал искать какую-нибудь тесёмку,
чтобы перевязать артерию, как вдруг у меня перед глазами отчётливо
возникла большая схема, где венозная система была обозначена красным
цветом, а артериальная- синим. Большеберцовая артерия, конечно же, выходит
на поверхность только в паху. Я наложил турникет и, закурив сигарету, стал
размышлять о Кико. Психоанализ лемура, как я понял, вызовет непреодолимые
проблемы. Так что теперь она находится в просторной клетке с тремя другими
такими же лемурами в честерском зоопарке. Она всё ещё принадлежит мне, я
как-то всё надеялся, что у неё появится потомство, и я смогу воспитывать
её детёныша, не травмированного прежде. Но теперь считаю, что, хоть у
лемуров и есть общий предок с человеком, выбирать их себе в друзья надо
так же тщательно, как и людей.
После Кико у меня был Буш-Бейби, который, кроме вводящего всех в
заблуждение леденящего кровь крика, раздававшегося по ночам в сонных
каменных джунглях Челси, отличался лишь тем, что был страшно скучен. Его
любимые занятия, к тому же, проходили в уединении, и от них приходилось
краснеть. Позднее, когда он переехал к менее привередливым хозяевам, мне
предложили ещё одного с весьма любопытным, но и очень подходящим именем
"Хичкок". Хоть его так назвали по фамилии бывших владельцев, напоминание
было весьма красноречивым, и я отказался.
Я не стал пробовать других животных, так как, во всяком случае, ни у
кого из этих существ не было ничего общего с Камусфеарной. Вместо этого я
приобрёл себе чертову дюжину маленьких блестящих тропических птичек,
которые свободно летали у меня по гостиной. Они оказались гораздо более
чистоплотными и менее опасными, чем Кико.
Если Камусфеарне явно не хватало одного очевидного признака
романтичности, так это захоронённого сокровища, не символического клада, а
настоящих сверкающих монет в тайнике. Теперь же, к сожалению, во время
моего отсутствия и эта мечта сбылась. Двое лесных рабочих, копавших канаву
на склоне за домом, наткнулись на небольшой клад монет, то ли спрятанный,
то ли брошенный кем-то вместе с остатками шкуры, в которую они были
когда-то завёрнуты. Большей частью это были монеты ХVI века: Марии Тюдор,
Филиппа и Мэри, Елизаветы и Якова I, а одна, самая большая, была талером
Фридриха Ульриха, герцога браунсвикского и люнебургского.
То были, вероятно, сбережения какого-либо рыцаря или наёмника, который
подобно многим шотландцам, предоставил свой меч и храбрость в услужение
иностранным военачальникам. Клад, если только это был клад, а не просто
поспешно припрятанный мешочек, когда враг уже был рядом, должно быть, так
и остался его собственной тайной. И погиб ли он в битве за какую-либо
дальнюю землю или в жестокой, зверской стычке клановой войны- неизвестно,
но так или иначе сокровище оставалось нетронутым в течение более трёх
веков.
Ранней весной следующего года я снова решил вернуться в Камусфеарну.
Там-то, в холодную, ясную погоду на фоне сияющего пейзажа, который давно
уже стал мне родным, я снова ощутил отголоски той пустоты, которую
испытал, когда убили Миджа. Вначале смутно, затем ясно и отчетливо
возникла мысль о том, что это место несовершенно без выдры, что у Миджа
должен быть преемник, что, в конце концов, в Камусфеарне всегда должна
быть выдра до тех пор, пока я живу в этом доме.
Приняв, наконец, решение, я обратил всё своё внимание на эту цель. Так
как у меня в памяти ещё были свежи воспоминания о рабской зависимости от
Миджа, я сначала написал своим друзьям в зоологических кругах, которые
раньше предлагали мне смотрителя для выдры, а затем стал систематически
осматривать все закоулки побережья вверх и вниз от Камусфеарны. Одна гряда
островков, уходящих в залив от Камусфеарны, называется островом выдр, и на
них есть нагромождение больших валунов, образующих целую систему низких
пещер, где часто бывают выдры. Ещё до того, как я увлёкся выдрами, я видел
там выводок щенков. Однако теперь, хотя некоторые из внутренних палат были
приведены в порядок, и там даже были свежие постели, не было никаких
признаков молодняка, а общественным отхожим местом пользовались очень
мало. У каждой норы выдр есть такое отхожее место, а экскремент (который
называется "помётом" и не имеет противного запаха, так как состоит целиком
из перемолотых рыбьих костей, или же как в случае с выдрами, живущими на
побережье, из остатков скорлупы крабов) нередко образует пирамидальную
горку. Я, помнится, видел на самой вершине её, в то лето, когда на острове
выдр были детёныши, малюсенькую горошину помёта, отложить которую
крошечному щенку удалось, должно быть, лишь совершив неимоверный
акробатический трюк.
Одну за другой я обошёл все известные мне норы, но по-видимому, выдры
не размножались тогда в районе Каму
...Закладка в соц.сетях
