Жанр: Драма
Случайные имена
... уже я сам. Как раз в это время из издательства
(маленького, надо сказать, и финансово довольно убогого)
прислали верстку "Императора", так что я мог совместить приятное
с полезным, то есть выбраться куда-нибудь на природу, почитать
верстку, отдохнуть, обдумать разлуку с женой, хотя последняя
часть предложения принадлежит, естественно, Сюзанне.
Знак опять накладывается на знак, Парки вновь начинают свою
разноголосицу в парке, ибо дом отдыха, куда мне помог устроиться
один приятель, находился в отреставрированном здании старой
дворянской усадьбы, вокруг которой раскинулся большой и
запущенный парк, и если бы я в действительности был наделен
провидческой силой, то уже тогда бы понял, к чему подводят меня
все события столь странно проходящей жизни, ибо у каждого из нас
есть такая точка, в которой соединяются линии судьбы, ее прошлое
и будущее, причины и следствия, все те же предопределенности и
случайности, то есть то место, где обрывается сюжет, замыкается
(пусть всего лишь на какое-то время) интрига, это не провал, не
пауза, не томящая душу передышка, а грозовой всполох, несущий в
себе навязчивый зигзаг молнии, за которым и следуют громовые
раскаты грядущего.
Да, естественно, что давно уже наступило лето.
5
И последняя фраза не есть лишь попытка эстетически-точно
закруглить предыдущую главу. Декорации необходимы не столько
самому повествователю, сколько тому, о чем он повествует. Что же
касается лета, то выдалось оно в тот год невнятным, прогорклым,
с долгими и мающими душу дождями, с неприятным ознобом, место
которому в сентябре, но не в июле, а ведь именно в июле (опять
случайность или же новый знак?) Сюзанна и предложила мне
разъехаться на время, в июле же, но неделей позже, я оказался в
уже упомянутом доме отдыха, только было это довольно далеко от
дома - в том месте, что в России называют обычно "центральной
полосой".
Путевка у меня была на две недели, верстку я прочитал в первые
же три дня, оставалось еще одиннадцать, но прежде, чем перейти к
изложению последующих событий, я должен набросать хотя бы
приблизительный план местности, сделать эскиз, и отнюдь не
твердой рукой.
Что касается самого дома отдыха, то находился он в здании
старого барского особняка, долгие годы стоявшего запущенным, но
несколько лет назад восстановленного и пусть и переменившего
свою внутреннюю сущность, но все равно оставшегося старым
барским особняком, с большим пролетом центральной лестницы, с
широким холлом на первом этаже и гулкой залой - на втором, с
анфиладой комнат, стараниями строителей превращенных в маленькие
и не очень уютные палаты, на третьем же этаже, где когда-то были
подсобные помещения (то бишь комнаты прислуги), сейчас
находилась администрация и была комната отдыха, в которую я,
впрочем, не захаживал.
То есть типичный, немного унылый бывший барский особняк, о
котором и говорить бы не стоило, если бы не парк, в самом начале
которого и стояло здание.
(Повторим: это не произвольно воздвигаемые декорации. Я давно
понял, что по странной воле судьбы любая история происходит
только в ей присущем окружении, а значит, сюжет того же "Градуса
желания" мог возникнуть не где-нибудь, а в Крыму, как "Император
и его мандарин" - порождение бестолковых городских улиц и узких
переулков с черными дырами подворотен. Вот и эта, нынешняя
история, как бы изначально накладывается на изображение парка,
причем нескольких, к описанию одного из которых я сейчас и
перейду.)
Впервые в паарк я пошел утром третьего дня, сразу после завтрака
(меню приводить не стоит), день выдался солнечным (в этих местах
лето не было невнятным), но пора вновь пережить момент первого
со-прикосновения, а значит, приступить к следующему абзацу.
Я долго иду по аллее, окруженной высокими дубами и липами, хотя
аллеей назвать это сложно - когда-то аллея, ныне просто
пригодное для ходьбы место. Что же касается временного
определения "долго", то это значит сто пятьдесят-двести шагов,
потом открывается большая поляна, от которой веером расходятся
то ли тропинки, то ли дорожки, ровно шесть, как я насчитал
впоследствии. Каждый день я взял себе за правило проходить до
конца одну, но сделать это было непросто, ибо собственно конца у
такой вот тропинки/дорожки нет, внезапно ты оказываешься в лесу,
а лес, как известно, в самой своей сути бесконечен. Но и не
только в этом дело, через пару дней мне стало казаться, что со
времен прежних владельцев я оказался первым, кто взял на себя
благородную миссию исследователя, ведь не может быть, думал я,
чтобы еще кто-нибудь отыскал все эти потаенные места,
наполненные по прихоти давно отошедших из этого мира самыми
странными - чем, вещами? Да нет, какие это вещи, скорее уж
просто материализовавшиеся картинки прошлого, нечто, сошедшее с
пожелтевших от времени листов старинных гравюр, вот то ли
тропинка, то ли дорожка делает замысловатую петлю, и ты
оказываешься возле развалин оранжереи, прямо у входа в которую
высятся все еще действующие (что, если вдуматься, не странно)
солнечные часы, на гранитном постаменте которых еле заметны
остатки латинской надписи. Вот другая тропинка/дорожка выводит
тебя к маленькому прудику, на котором - будто в тумане - чуть
проявлен маленький насыпной островок, с развалинами беседки,
которой некогда (то есть очень давно) чьи-то руки постарались
придать форму античной вазы, но сейчас можно лишь догадываться,
как выглядела эта беседка тогда, когда была еще новой и сплошь
увитой плющом. Вот следующий изгиб следующей тропы, и ты минуешь
мраморное надгробие со скульптурным изображением широколапого
приземистого пса с бессмысленно зияющими пустыми глазницами, из
которых - если реконструировать замысел создателя - давным-давно
били две тоненькие родниковые струйки, только пересох родник, да
и мрамор потерял свою белизну. Вот... Но хватит, надо
остановиться, сколько можно пытаться поймать время за хвост там,
где времени не существует, как не существует, скорее всего, и
самого места, ибо что это, как ни греза, внезапно посетившая
меня, странная, подернутая точно такой же, как и островок,
пеленой тумана, иллюзия, мираж, тысячами километров отделенный
от ближайшей пустыни?
Но об одной достопримечательности этого загадочного (самое,
между прочим, подходящее слово) парка я еще не сказал: статуи. И
дело не в том, что они были изысканно-особенными, нет,
обыкновенные мраморные копии (битые, изломанные, изувеченные)
хорошо известных античных изваяний, а то и просто неудачные
вариации на древние темы. Суть была в их расположении, непонятно
по какой причине, но все они были собраны в одно место, хотя по
логике любого паркового архитектора их надо расставлять по ходу,
чтобы они акцентировали красоту пейзажа, то появляясь, то вновь
исчезая в складках земли и деревьев. Здесь же все было не так,
между третьей и четвертой тропинками/дорожками образовывался как
бы загон (скромный перелесок все из тех же дубков), в котором
хаотично стояло около десятка скульптур. Впервые я увидел их
вечером, в предзакатный августовский час (да, июль сменился
августом, что, если подумать, справедливо), картинно-красный,
безветренный августовский час. Даже живности не слышно, молчание
парка, помноженное на молчаливую недосказанность неба и
заходящего солнца. Тут-то я и увидел эту группу статуй и
внезапно застыл, будто сам превратился в битое временем
мраморное изваяние, и застыл (надо признаться) не от изумления
или восторга, а от неожиданности и страха, ибо показалось мне,
что это не что иное, как преддверие входа в ад. Но шок прошел, я
подошел ближе и с удовольствием стал разглядывать эти ломаные,
битые, изувеченные порождения чьего-то давнего резца. Больше
всего мне понравилась двойная скульптура нимфы и сатира, сатир,
как то и положено, был мускулистым и некрасивым, его руки
плотоядно тянулись к изящным плечам и шее нимфы (у козлоногого
не хватало ноги, что до нимфы, то либо время, либо злой умысел
лишили ее грудей, сделав гермафродитом, только без мужской
оснастки между ног). Самым же замечательным в этой скульптурной
группе были не изваяния, а притяжение, которое существовало
между ними, будто скульптору удалось ухватить главное, что
возникает порою между людьми, - взаимную тягу энергий.
Увиденное настолько поразило меня, что следующим же утром я
вновь решил побывать в том месте, но обнаружил, что столь
понравившаяся мне вчера парочка опрокинута на землю и разбита на
мелкие кусочки - кто мог это сделать, зачем? Тогда я еще даже не
представлял себе, что силы, окружающие нас, ведут свою, лишь им
подвластную игру и что суть этой игры никогда не станет известна
нам, смертным, любопытство, приведшее меня минувшим вечером в
заповедное (а никаким другим оно быть не могло) место, нарушило
его покой, приоткрыло покров неведомой тайны, а как следствие -
наказание и предостережение, вот только при чем здесь бедные
мраморные изваяния, думал я, стоя у груды осколков и вновь
пытаясь вызвать в памяти то напряжение, что повисло между
протянутыми руками сатира и телом убегающей нимфы.
Два раза я посетил это место и больше решил этого не делать, ибо
до меня внезапно дошло, что если я приду в третий раз, то еще
одна из скульптур (к примеру, тот маленький фавн, наигрывающий
на свирели) будет валяться на поросшей мелким кустарником земле,
а дубки, печально шевеля кронами, еще теснее придвинутся к
статуям, как бы стремясь побыстрее сжить их с поверхности земли.
Что же касается второго, еще более неправдоподобного случая
(повторю, никакую цельную картину я не мог тогда даже
представить), то он произошел в тот же вечер, то есть утром я
нашел развалины еще вчера существовавшей наяву скульптурной
группы, а вечером, сидя у себя в комнате и лениво листая толстую
книгу, взятую в местной библиотеке (что-то о семантике
английских парков ХVIII века, самым странным было наличие этой
книги между потрепанными томиками Сименона и Семенова),
наткнулся вдруг на гравюру, изображавшую точно такую же
скульптурную группу - сатир, пытающийся поймать убегающую нимфу.
Из пояснительной надписи, набранной петитом внизу страницы, я
узнал, что это типичная малая скульптурная группа для так
называемых парков в стиле позднего романтизма, авторство ее
неизвестно, а сам сюжет настолько расхожий, что впоследствии его
делали все, кому не лень. Но не это было интересным, а то, что
шло под звездочкой, обозначающей сноску и набранной уже не
петитом, а бриллиантом, и гласящую, что именно с этой
скульптурной группой связана одна легенда, далее сноска
рассказывала то, что я узнал без посторонней помощи - история
повторяется, и сатир, по всей видимости, никогда не догонит
нимфу, ибо бег их всегда заканчивается грудой мраморных осколков
на усыпанной дубовыми листьями земле!
Я медленно закрыл книгу, отложил в сторону и подошел к окну.
Парк чернел в темноте ночи, был сильный ветер, но шума деревьев
не слышалось. Не могу сказать, что мне стало страшно или что
вдруг на секунду показалось, будто я схожу с ума. Нет, я был
опустошен, я стоял и смотрел в безжизненную черноту ночи, в
которой непонятным образом вдруг забрезжил просвет, но лучше бы
его не было. Впрочем, это не что иное, как метафорическое
изображение моего тогдашнего состояния.
Но и это еще было не последним звеном в цепи странных
случайностей того двухнедельного промежутка времени. Уже перед
самым отъездом из дома отдыха мне захотелось еще раз взглянуть
на книгу, но библиотекарь поведала мне, что она пропала, и даже
посмотрела на меня неприятно-пристальным взглядом, будто
спрашивая: а не ты ли, голубчик, прикарманил ее, ведь кому,
кроме тебя, была она здесь нужна?
- Что вы, что вы, - пробормотал я, выскальзывая из библиотеки, и
отправился укладывать чемодан.
Всего лишь три странных события, связанных воедино присутствием
одного и того же действующего лица. Что это было? Я неоднократно
упоминал о Парках, в чьих руках находятся нити судеб, - неужели
это они сплели паутину таким образом, чтобы в один прекрасный
момент раскинуть передо мною сеть, лишив полного представления о
сути происходящего?
В день же, когда я покидал то зачарованное (применим новое
прилагательное) место, начался дождь, что сразу же перенесло
меня домой, в невнятицу и сумрачность того пейзажа, в котором
чуть больше двух недель назад я оставил Сюзанну.
(Тут можно закончить преамбулу. Ведь дальнейшее больше относится
к "сейчас", а не к "тогда", ведь мы с Сюзанной так и не
разошлись, и еще несколько лет наше сосуществование было
примерно на том же уровне, что и в прошлой главе. Но перед тем,
как вновь обратиться к той ночи, когда Сюзанна предложила мне
пари, а - как я начинаю понимать - собственно та ночь, а не
роковой звонок двадцатого июля, и стала непосредственным началом
всех последующих событий, я хотел бы рассказать еще кое о чем,
относящемся уже не к таким отвлеченным вещам, как таинственные
парки и внезапно разбивающиеся скульптуры.)
Сразу по возвращении - да, на удивление, я даже испытывал что-то
наподобие тоски по жене, и с радостью позвонил в дверь...
Сюзанна открыла и молча чмокнула меня в щеку, из чего я понял,
что попал в период молчания. Такая последовательность в
поведении внезапно стала мне нравиться, я смотрел, как Сюзанна
молча накрывает на стол, как так же молча сидит напротив, пока я
ем с дороги, как молча позволяет обнять себя, видимо, решив хоть
в чем-то нарушить епитимью после двух недель разлуки, но тут я
был не прав - дальше объятий дело не пошло. А значит, все
вернулось на круги своя, но вот тут-то я был не прав, ибо
мерцала вдалеке таинственная точка, постепенно превращающаяся в
мраморные осколки, хотя сейчас мне трудно сказать, было ли это
наяву. Когда же очередной цикл молчания закончился (произошло
это через три дня), я сразу же поведал Сюзанне историю,
приключившуюся со мной в доме отдыха, она отнеслась к ней
намного серьезней, чем я мог представить, и, подумав, сообщила,
что не видит в этом ничего хорошего.
- Но почему? - изумился я, впрочем, лишь для того, чтобы хоть
что-то сказать.
- А потому, - ответила она, - что это просто указание на то, что
ты выбрал не тот путь.
- Ну знаешь, - возмутился я, - что это значит, "выбрал", да и
как это - "не тот"?
Тут Сюзанна пустилась в длинные и бестолковые объяснения, из
которых я понял, что жена моя еще больше укрепилась в понятии
греховности и необходимости искупления грехов, чем в тот момент,
когда у нее все это началось. Не "тот путь", по ее словам, был
не чем иным, как попыткой свержения Бога, хотя - к Господу же и
апеллирую - ничем подобным я никогда не грешил (греховности,
грехов, грешил, что поделать, если выстраивается именно такой
лексический ряд). Пусть даже слово "свержение" слишком многому
обязывает, но оно, по ее мнению, самое точное, ведь в нем
изначально содержится определение того, чем я занимаюсь.
- Чем же? - поинтересовался я, и тут она вывалила на меня кучу
всякой занимательной ерунды, главным в которой было то, что
именно мое писательство и заставляет идти по этому ложному пути.
- Смешно, - констатировал я, почтительно дослушав до конца
вышеупомянутый бред.
- Нет, - парировала она, обосновав это тем, что нельзя самому
бросать вызов Богу и творить не существующие миры.
- Бред! - повторил я.
- Ты не прав, - сказала Сюзанна и заплакала.
Я был изумлен, я почувствовал, насколько далеки стали мы с ней
друг от друга, гораздо дальше, чем в тот первый, пресловутый
сентябрьский вечер, когда я еще не мог и представить, насколько
дурной метафизикой обернутся невымышленные приключения
собственного письма, но что поделать, если именно такой вот
дурной метафизикой отдавали, на мой взгляд, безумные размышления
Сюзанны о гибельности того пути, на который я вступил, и о том,
что судьба подала мне знак (вот и она впервые употребила это
понятие), сломав - почти на моих глазах - статуи сатира и нимфы,
о чем я и поведал ей с такой страстью.
Бред, какой же все это бред, говорил я Сюзанне, но она то
плакала, то смеялась, а потом заявила, что не исключает и той
возможности, что наша с ней жизнь есть не что иное, как
параллельное исследование двух путей, из тьмы к свету и от света
во тьму. Последнее, естественно, относилось ко мне, и тогда-то я
впервые и поинтересовался, не увидит ли она ничего странного в
том, что я когда-нибудь продам душу дьяволу?
- О нет, - ответила она, вытерев слезы, - странного в этом я
ничего не увижу, но пока об этом рано говорить.
- Когда же? - поинтересовался я.
- Через несколько лет.
И вот эти несколько лет прошли, и в ту ночь, когда телефонный
провод принес мне известие о том, что за роман "Градус желания"
(можно не продолжать, все и так известно)... и Сюзанна спросила
меня, что я буду делать, если не получу Хугера, то я ответил
теми словами, которые она когда-то уже спровоцировала во мне.
- Серьезно? - спросила Сюзанна (развернем уже прозвучавшую
тему).
- Серьезно.
- Хочешь пари?
- А какое?
- Если ты этого не сделаешь, то бросишь писать.
- А если сделаю?
- Если сделаешь, то я пойду за тобой, куда бы это ни привело.
-А ты не боишься?
Сюзанна улыбнулась:
- Хочешь залог?
- Какой? - спросил я.
- Узнаешь. Потерпи до утра.
Мы молчали до конца завтрака, а потом я не выдержал и спросил
ее:
- Интересно, что ты придумала на этот раз?
- Ничего особенного. Я просто хочу сама помочь тебе завести
параллельный роман.
- Но зачем тебе это надо, да и потом - почему ты сама хочешь
выбрать мне объект?
- Подходящее словечко - объект, - заметила Сюзанна.
- Ты не ответила на вопрос...
- А я и не собираясь отвечать, я просто предлагаю тебе пари, а
так как я абсолютно уверена в выигрыше, то предлагаю и залог,
ведь он все равно мало что значит в сравнении с выигрышем.
- Дурь собачья, - сказал я, - ты хоть меня спроси, нужен ли он
мне?
- А это не играет никакой роли. Просто мне хочется, чтобы залог
был именно таким, но с одним условием - я сама хочу помочь тебе
сделать это.
- Что - это? - не унимался я.
- Завести роман.
На этой фразе наш диалог замкнулся, и я понял, что мне не то что
не переубедить Сюзанну, мне даже не стоит пытаться это сделать,
ведь если уж что она вбила в голову, то будет стоять до конца,
впрочем, при всей лестности предложения мне совсем не хотелось
его принимать, ведь я знал и подоплеку такого поворота событий:
это означало бы еще большее погружение Сюзанны в невнятный мир
ее переживаний и того, что она называла словом "искупление".
Можно, конечно, просто взять да посмеяться над всем этим и
предложить ей не маяться дурью, а жить со мной и впредь так, как
живут все нормальные пары, но я хорошо знал, что мы давно уже не
были нормальной парой, да и потом: сам смысл пари! Расскажи
кому-нибудь о том, ради чего оно заключено, то любой скажет, что
мы безумны. Но ведь я не отвергаю ни само пари, ни то, чем оно
может стать для меня.
Так не стоит ли тогда принять и залог (или непременное условие,
такая формулировка тоже возможна). Принять хотя бы ради того,
чтобы попытаться выяснить, чем закончится этот странный сюжет,
столь внезапно возникший в моей жизни и оказавшийся более
изысканным и напряженным, чем сюжеты моих собственных, вот
только не пережитых, а написанных романов?
(Тут вновь стоит вернуться к "Градусу желания" и пересказать
одну из сцен, хотя бы ту, где главная героиня, уже упоминавшаяся
К., долго идет по ночной Венеции, думая лишь об одном - где ей
взять револьвер, чтобы убить - естественно - героя, но
заниматься пересказом я не буду.)
И даже то, что Сюзанна сама решила подобрать мне "объект"
(закавычим это дурное определение), вполне поддается объяснению:
таким образом и она включается в интригу, а значит, несет за нее
ответственность, то есть является и участницей, и создателем
одновременно. Непонятно лишь то, каким образом она собирается
создать романное пространство, и не в том дело, что у нее нет
подруг - нет близких, но хорошие знакомые есть, вот только
знакомые эти (чего Сюзанна не может не понимать) не способны
заинтересовать меня в предложенном качестве, а значит, завязка
романа малореальна. Но оказалось, что я ошибался, ведь все было
предрешено.
Через несколько дней (опять же - было утро, и мы только что
уселись завтракать) Сюзанна объявила мне, что у нее есть
небольшой сюрприз.
- Какой же? - поинтересовался я.
- Я предлагаю тебе поехать на недельку в лес.
- А почему не к морю?
- Ну, море - это слишком серьезно...
- Это что? - въедливо спросил я. - Первый акт новой драмы?
- Если бы драмы, - засмеялась Сюзанна, - но, в общем, считай,
что так.
- Поехали, - кивнул я, - а кто там нас будет ждать?
- Увидишь, - вновь засмеялась Сюзанна, и я согласился с тем, что
- скорее всего - действительно увижу.
(Перечитав написанное, я пришел к выводу, что главное обвинение,
которое могу услышать, будет касаться психологической
недостоверности происходящего. Попытаюсь возразить. Собственно
психологическая достоверность не является той панацеей, что
делает изображаемое жизнеподобным. Да и вообще - что есть
жизнеподобность и так ли она необходима? Тут можно прибегнуть к
одному трюизму, гласящему, что жизнь намного богаче любого
выдуманного сюжета. Но ведь мой последний сюжет как раз
невыдуман, что же касается достоверности поступков жены, то чего
в них странного? Я уже говорил, что Сюзанна - женщина необычная,
и наша с ней жизнь никогда - с самого, между прочим, первого
любовного объятия - не проходила по банальному сценарию. Отсюда
я и делаю вывод, что предложение ее - как это ни смешно -
психологически обоснованно и реально, а все остальное (хотя бы
та цепь размышлений, которая привела ее к этому предложению)
меня не интересует, ведь собственно интерес могут представлять
лишь сама интрига, само действо, то есть то, что случается и еще
должно случиться (произойти, если кому-то хочется большей
глагольной определенности), а не подоплека, так что лучше сразу
же перейти к дальнейшему изложению событий.)
Теперь раскроем понятие "поехать на недельку в лес". Это
значило, что Сюзанна приобрела путевки в знаменитый местный
лесной оазис, известный под названием "Приют охотников", хотя
отчего именно такое название было дано этому райскому месту -
кто знает. Мой приятель-филолог, обожающий заниматься
выискиванием всяческих скрытых значений, даже попытался вывести
генезис сего словосочетания из одного известнейшего
англо-русского романа, но мне-то кажется, что это просто
случайность, за которой - как водится - ничего не стоит, и не
надо искать отражений там, где их нет. Добавить следует еще то,
что попасть в этот (повторим) оазис было не просто, ведь места
эти славились не только красотой (о чем ниже), но и целебностью
хвойного (а еще горного, так что считайте это более точным
указанием месторасположения "Приюта...") воздуха и неописуемой
прелестью (о чем тоже ниже) озера, на берегу которого и
располагался "Приют...". Мне давно уже хотелось побывать там, и
вот - благодаря совсем уж странному повороту событий - это
удалось.
Переходим к описанию места, мне не доводилось бывать в
Швейцарии, но если верить плохо отпечатанной рекламной брошюрке,
которую Сюзанне всучили вместе с путевками, то разницы между
каким-нибудь горным кантоном и поросшими соснами, елями и
лиственницами склонами в небольшой долине, между которыми
располагался "Приют..." (чтобы не раздражать моего
приятеля-филолога, я посчитал нужным именно так писать это
название) не было, ибо (как гласил путеводитель) "...сходство
знаменитейших горных курортов Швейцарии и нашего скромного
пансионата может привести в трепет истинного ценителя и знатока
красоты подобных ландшафтов". Тут надо отметить принципиальную
бездарность автора рекламного текста, но я этого делать не буду,
хотя вполне возможно, что сходство между склонами швейцарских
Альп и подобными же склонами (горы - они всегда горы) нашего
неприметного и древнего по времени возникновения хребта все же
имелось, но - повторю - в Швейцарии я не был, а посему оставим
эту тему.
Но как оставим, так и продолжим. Сам пансионат представлял из
себя (что поделать, если описания как домов отдыха - см.
предыдущую главу, так и пансионатов - см. эту, схожи изначально,
то есть всегда начинаются (невольно, то есть вынуждено) с этого
самого "представлял") уменьшенное подобие маленького
средневекового (кому интересна более точная характеристика, то
позднесредневекового, то есть уже стилизованного, уже "как бы",
то есть соединение витиеватости ложного - и позднего! - барокко
с замшелой непосредственностью не менее ложного раннего
романтизма) охотничьего замка, построенного в форме
прямоугольника, с четырьмя ажурными башенками по краям и большой
башней во внутреннем дворике, соединенной с уже упомянутым
прямоугольником крытыми галереями, которых было - соответственно
- тоже четыре. Этажей же наличествовало три, имелась и куча
всяческих подсобных помещений, включая ресторан, каминный зал,
бильярдную, кинозал, бар и бассейн с сауной (сауну с бассейном).
Горы начинались сразу за зданием, то есть сам псевдозамок как бы
упирался в склон, что же касается фасада, то он выходил прямо к
озеру, занимавшему собой почти всю долину. Вокруг озера шла
тропа, переходящая в узкую дорогу, которая и была единственным,
как это принято говорить в таких случаях, мостиком, соединяющим
пансионат с внешним миром (что можно было бы чудесно обыграть,
если бы события развивались зимой, тогда придуманный снегопад
враз бы отъединил всех гостей псевдозамка от внешнего мира, что
и дало бы возможность разыграться настоящей драме, вот только мы
с Сюзанной оказались в пансионате летом, а - следовательно - ни
о каком снегопаде не может быть и речи). Озеро называлось
Глубоким, хотя я бы назвал его Черным или Безымянным, ибо цвет
воды его был черным, а в слове "безымянность" можно уловить
странную связь с наименованием самого пансионата, к примеру:
пишите по адресу - озеро Безымянное, горный (он же лесной)
пансионат "Приют охотников", письма доставляются исключительно
голубиной почтой (отыщи тут хотя бы одного голубя, смеясь
выговаривает
...Закладка в соц.сетях
