Жанр: Драма
Проза
...со мною он добродушно пошучивал - даже тогда, когда объяснял мне правила
арифметики или грамматики. Он был теперь уже учеником последнего - восьмого
- класса и обращался со мною, как взрослый с ребенком.
Но на этот раз он уселся за стол не рядом со мною, а напротив меня, и,
глядя мне прямо в глаза, спросил:
- Послушай-ка, ты и в самом деле хочешь держать экзамены в этом году?
Или, может быть, собираешься отложить это дело на будущий год?..
- Нет, не собираюсь, - как-то нерешительно ответил я, еще не понимая, к
чему он клонит.
- Ну так вот что, голубчик. Пойми, что ты, в сущности, не учишься, а
только играешь в занятия. Не думай, что Экзамены - это тоже игра. Отвечать
ты будешь не так, как отвечаешь мне. Сидеть вот этак, развалясь на стуле,
тебе не позволят. Ты будешь стоять у стола, и экзаменовать тебя будет не
один, а несколько учителей. Может быть, инспектор и даже сам директор! И на
каждый заданный вопрос ты должен будешь ответить коротко, четко, без
запинки. Понял?
Я задумался. Нет, отвечать коротко, четко, без запинки я вряд ли
смогу...
А Марк Наумович продолжал смотреть на меня в упор, то и дело мигая
красными от бессонницы глазами (он и сам в это время готовился к экзаменам,
да еще каким - к выпускным, на аттестат зрелости! - и работал чаще всего по
ночам).
- Ну да ладно, попробуем! - сказал он уже менее строго. - Только знай:
с нынешнего дня и я начну спрашивать тебя, как спрашивают у нас в гимназии.
А ты забудь, что перед тобою Марк Наумович, и вообрази, что тебя экзаменует
сам Владимир Иванович Теплых или Степан Григорьевич Антонов!
Об этих учителях, приводивших в трепет всю гимназию, я много слышал от
брата. Но представление о них никак не вязалось у меня с образом доброго
Марка Наумовича, такого худого, веснушчатого, в серой гимназической блузе с
тремя пожелтевшими пуговичками по косому вороту и в поношенных серых брюках,
из которых он давно уже вырос.
И все же после этого серьезного разговора я почувствовал ту же острую
тревогу, которая охватывала меня по ночам при воспоминании о предстоящих
экзаменах. Ну, конечно же, я провалюсь! Разве такие в гимназию поступают? Да
я, чего доброго, разом позабуду все, что знаю, когда меня вызовут к большому
столу, за которым будут сидеть учителя в золотых погонах, инспектор,
директор... Может быть, мне и готовиться уже не стоит? Как хорошо было бы
сейчас простудиться и заболеть на все время, пока идут экзамены. Это все же
лучше, чем провалиться. Да нет, нарочно не заболеешь!..
У меня уже подступали к горлу слезы, когда на пороге неожиданно
появился отец, который вчера только вернулся домой на несколько дней и
сейчас отдыхал в соседней комнате.
- Простите меня, Марк Наумович, - сказал он, протирая очки. - Конечно,
вы абсолютно правы: готовиться к экзамену надо серьезно и основательно.
Однако вы нарисовали сейчас такую мрачную картину, что и я, пожалуй, не
отважился бы после этого идти на экзамен! Но знаете, дорогой, поговорку:
"Своих не стращай, а наши и так не боятся". Уверяю вас, мы выдержим, да еще
на круглые пятерки! Я в этом нисколько не сомневаюсь.
- Ах, ты никогда ни в чем не сомневаешься! - с горечью прервала его
мать, вошедшая в комнату вслед за ним. - Марк Наумович дело говорит, и я так
благодарна ему за то, что он беспокоится о своем ученике. А ты только
портишь его. Вот увидишь, теперь он и совсем забросит книжки и уж наверное
провалится.
- Нет, - сказал отец, - вы его не знаете!
- Это я-то его не знаю? - удивилась мать.
- Ну, может быть, знаешь, да не веришь в то, что у него есть сила воли.
А я верю. Ведь ты не подведешь меня, а?
Я молчал.
До экзамена оставался всего один месяц. Меня перестали посылать в лавку
и в пекарню. Сестрам и маленькому брату было строжайше запрещено отрывать
меня от занятий. Они проходили мимо моего стола на цыпочках и говорили друг
с другом шепотом.
С самого раннего утра я сидел за столом, как приклеенный. Сидел час,
другой, третий, пока меня не начинало клонить ко сну.
Помню, как однажды около полудня, когда солнце смотрело с вышины прямо
в наши окна, я встал, чтобы размяться немного, и как-то нечаянно заглянул в
соседнюю комнату, где сияли белизной и свежестью застланные с утра кровати.
Младшие ребята играли в это время на дворе. Мать ушла на рынок.
"Отчего бы мне не прилечь на несколько минут? - подумал я и сам
удивился этой неожиданной мысли. - Все равно за столом я сейчас трачу время
даром и только клюю носом".
Никогда еще в жизни не случалось мне ложиться в постель в такую пору
дня. Вероятно, от новизны ощущения этот дневной отдых казался мне чертовски
соблазнительным.
Поколебавшись немного, я лег на одну из кроватей, сладко жмурясь от
солнца, бившего мне прямо в глаза. Но и сквозь плотно закрытые веки я видел
солнце. В радужной полутьме так отчетливо доносились ко мне все звуки со
двора: протяжный петушиный крик, резвый лай собачонки, звонкие голоса
детей... Я заснул крепким, блаженным сном и проспал несколько часов подряд.
Вернувшись домой, мама пожалела меня и не стала будить. Вот, мол, до
чего доработался бедный ребенок!
Более шестидесяти лет прошло с тех пор, но в памяти моей этот
счастливый и безмятежный дневной сон запечатлелся ярче и сильнее, чем даже
экзамены, стоившие мне так много тревог и волнений.
В последние дни перед экзаменом я то и дело переходил от одной
крайности к другой: то непоколебимо верил в свой успех (это я-то провалюсь?
Нет, такого и быть не может!), то впадал в отчаянье и считал себя
неспособным ответить на самый простой вопрос, который зададут мне
восседающие за столом экзаменаторы.
Должно быть, я унаследовал в равной мере и счастливую веру в будущее,
присущую моему отцу, и вечные тревоги матери.
Когда мною овладевала эта мучительная, бросающая то в жар, то в холод
лихорадка тревоги, я с ужасом представлял себе свое возвращение домой после
провала на экзамене. Понурив голову, я плетусь за матерью. Избегаю
расспросов соседей. Не слушаю утешений отца, который уверяет меня, что в
будущем году я уж непременно выдержу на круглые пятерки.
И вот опять тянутся унылые дни за днями, и ко мне по-прежнему каждый
день шагает из города Марк Наумович, - если только он не поступит в этом
году в университет...
Ну, а если не Марк Наумович, то какой-нибудь другой
гимназист-репетитор, которому тоже надо будет платить за меня десять
целковых в месяц!
-----
Наконец наступил день Страшного суда - первый день моих экзаменов. Мама
надела темное праздничное платье и соломенную шляпку с вуалью, аккуратно
причесала меня, одернула на мне курточку, и мы отправились пешком в город.
Ночной дождь сменился ясным солнечным утром. За длинными плетнями и
заборами доцветали яблони. Кусты сирени наклонялись, будто предлагая
прохожим сорвать густую, тяжелую гроздь.
Мама отломила влажную ветку, и я видел, что на ходу она старательно
ищет звездочку с пятью лепестками - "счастье".
На этот раз мама была или, по крайней мере, казалась бодрой и веселой.
Против своего обыкновения, она всю дорогу убеждала меня, что я отлично
подготовился и непременно выдержу.
Я совершенно иначе представлял себе это шествие в гимназию на экзамен -
думал, что мама будет беспокойно поглядывать на меня и спрашивать по пути
таблицу умножения или "слова на ять". И мне было приятно, что сегодня она
такая спокойная я ласковая.
Мы говорили с ней о посторонних вещах, о которых никогда не
разговаривали раньше: о том, когда открываются в городе магазины, когда
зажигают и тушат на улицах фонари и сколько примерно в Острогожске
извозчиков - сто или больше...
-----
Вот наконец и гимназия - белое одноэтажное здание со множеством чисто
вымытых, голых окон и с тяжелой входной дверью.
Я много раз до того проходил мимо каменной ограды, которой был обнесен
гимназический двор, но никогда еще не открывал этой заповедной двери.
Гимназия казалась мне каким-то особым царством, живущим своей загадочной
жизнью. У нее была даже своя домовая церковь с маленькой звонницей, в
которой так уютно жили колокола и голуби.
-----
Этот майский день, когда мы с мамой без конца ходили взад и вперед по
длинному, гулкому коридору или стояли у окна в ожидании минут, решающих мою
судьбу, был для меня не только первым днем экзаменов.
Впервые я очутился в большом городском каменном доме, где было столько
дверей, окон и просторных комнат с высокими потолками.
В первый раз я видел так много ребят, и почти все они казались такими
чистенькими, умытыми, старательно причесанными. А все взрослые, кроме
родителей, пришедших с детьми, были здесь одеты в форменные синие сюртуки с
золотыми квадратиками на плечах и с двумя рядами блестящих пуговиц.
Поодиночке или по двое, по трое, они с деловым видом, словно пчелы из улья,
появлялись из какой-то таинственной комнаты, на дверях которой была дощечка
с надписью: "Учительская". Одни из этих людей добродушно улыбались - не
знаю, нам или солнечному свету, щедро затопившему в это утро весь коридор, -
другие смотрели хмуро, озабоченно и как будто даже не замечали наших
поклонов.
Первый человек, которому я поклонился при встрече, был маленький
старичок с лицом, изборожденным морщинками, и реденькой, седовато-рыжей
бородкой. Он осклабился и приветливо закивал мне головой. По широким золотым
галунам на рукавах я принял его за директора или, по крайней мере, за
инспектора гимназии и очень удивился, когда через несколько минут увидел его
со шваброй в руках. Позже я узнал, что это был гимназический сторож Родион,
надевший по случаю начала экзаменов свою парадную форму.
Понемногу ребята, теснившиеся в коридоре и в небольшой комнате, которая
называлась "Приемной", стали знакомиться друг с другом; толстый мальчик в
крахмальном отложном воротничке и пестром галстуке бантом, собрав вокруг
себя ребят, показывал фокусы: глотал копейки и большие пуговицы, а потом
вынимал их из кармана пиджачка или из-за воротника сзади.
Я смотрел на него и думал: какой удивительный мальчик!.. Сейчас
начнутся экзамены, а он, ничуть не тревожась, потешает ребят фокусами.
Высокая нарядная дама в широкой шляпе с цветами то и дело строго и
настойчиво звала его к себе:
- Степа!
Он подбегал к ней на минуту, торопливо кивал ей головой, словно что-то
обещая, а потом вновь оказывался в толпе ребят, строил невероятные гримасы
или жонглировал маленьким костяным шариком, который то вертелся, словно
живой, у него на ладони, то внезапно исчезал.
В другом конце коридора увидел я своего старого знакомого - долговязого
и вихрастого Сережку Тищенко, сына лавочника с нашего Майдана.
Сережка и в прошлом году держал экзамены, провалился чуть ли не по всем
предметам, а теперь рассказывал ребятам о гимназических порядках так, будто
был здесь своим человеком.
- Нет, - говорил он, - если по русскому будет спрашивать Сапожник, -
крышка: хоть кого срежет!..
- Сапожник?.. - испуганно спрашивали ребята.
- Ну, Антонов Степан Григорьевич. Прозвище у него такое, кличка. А вот
ежели экзаменовать будет Пустовойтов...
- Это тоже прозвище?
- Да нет, фамилие. Так вот, если спрашивать будет Пустовойтов Яков
Константиныч, тогда другое дело. Он даже сам подскажет, коли собьешься. А
самый злющий из всех учителей - это, уж конечно, Барбоса.
- И вовсе не Барбоса, а Барбаросса, - поправил его мальчик в бархатной
курточке. - Я его знаю, мой брат у него в седьмом классе учится.
- Ну, все равно - Барбоса или Бабароса, а только он такие задачки
подбирает, что и семикласснику не решить. Они так и называются:
"неопределенные"... Всех до одного проваливает!
Я слушал Сережку, и у меня от страха сосало под ложечкой.
Но вот наконец нас построили в ряды и развели по классам. Сейчас должны
были начаться письменные экзамены.
Мама проводила меня до самых дверей, еще раз одернула на мне курточку и
пригладила мои волосы.
- Только будь спокоен и не торопись, - сказала она, но я видел, что и
сама она не слишком-то спокойна.
В первый раз в жизни сел я за парту - желтую с черной блестящей крышкой
и с двумя чернильницами в углублениях. Рядом со мной оказался Сережка
Тищенко, а сзади - тот веселый, круглощекий мальчик, который показывал в
коридоре фокусы, Степа Чердынцев.
В полуоткрытую дверь еще заглядывали родители. Широкая шляпа Стениной
матери совсем заслонила мою маму. Я стал искать ее глазами, но тут дверь
плотно закрыли, и все мы почувствовали, что с этой минуты предоставлены
"самим себе.
Скоро в класс вошел медленной, тяжеловесной походкой пожилой,
темнобородый, широкоплечий человек в очках. Кое-кто из ребят при его
появлении встал. Потом, один за другим, поднялись и остальные.
- Сапожник! - шепнул мне в ухо Тищенко. - Беда!..
Учитель привычным, равнодушным взглядом окинул пестрые ряды ребят в
курточках, матросках, пиджачках, косоворотках.
- Здравствуйте, - сказал он, четко произнося все буквы, в том числе и
оба "в". - Приготовьтесь писать диктант!
И он не торопясь роздал нам листки линованной бумаги.
Мы обмакнули перья в чернила и с тревогой уставились на этого
спокойного, медлительного человека в форменном сюртуке.
Не переставая ходить по классу - от двери до окна, от окна до двери и
по всем проходам между партами, - он начал диктовать громко и отчетливо, но
как бы скрадывая те гласные, в которых было легче всего ошибиться.
- Белка жила в чаще леса...
- "Белка" через "ять" или через "е"? - шепотом cnpoсил меня Тищенко.
- Ять, - так же тихо ответил я.
- А "лес"?
- Тоже.
Не знаю, уловил ли Сапожник этот почти беззвучный шепот, но только
вдруг он остановился и сказал спокойно и твердо, обращаясь ко всем нам:
- Предупреждаю: тот, кто будет подсказывать другим или списывать,
получит неудовлетворительный балл и не будет допущен к следующему экзамену.
Понятно?
В классе и до того стояла тишина, а тут стало еще тише.
Не дожидаясь ответа, Антонов продолжал тем же ровным, монотонным
голосом:
- ...На самой верхней ветке дерева... Повторяю: на самой верхней ветке
дерева.
- "Верхней" - "ять" или "е"? - еле слышно спросил Тищенко.
Я написал на промокашке букву "е" и с ужасом подумал, что Сережка
будет, чего доброго, донимать меня до конца диктовки.
- Сеня спал в сенях на свежем сене... - слышался из дальнего угла
гудящий голос Сапожника.
Я знал, что "свежий" и "сено" пишутся через "ять", "Сеня" - через "е".
А вот как пишутся "сени"?..
Тищенко упорно шептал что-то в самое мое ухо, но мне было не до него...
"Ять" или "е"? Как будто "е". Нет, конечно, "ять"!
Вдруг я почувствовал, что кто-то сзади дышит мне в затылок. На
мгновенье обернувшись, я увидел, что Степа Чердынцев, приподнявшись,
заглядывает в мой листок.
Антонов находился в это время далеко от нас, но, должно быть, у него
было какое-то особенное чутье. Грузно шагая, направился он прямо в нашу
сторону и - как видно, надолго - остановился перед партой, где сидели мы с
Тищенко.
Сережка больше ни о чем меня не спрашивал, а Степа оказался хитрее. Он
то и дело брал у меня промокашку, потом возвращал ее мне и при этом каждый
раз бросал беглый, почти неуловимый взгляд на мой листок.
- Ты что там делаешь?.. - строго окликнул его Сапожник.
Степа с самым невинным видом показал ему промокашку.
- А глаза твои куда глядят?..
Степа затряс головой.
- Ей-богу, я ничего не вижу. Я близорукий. Мне даже очки доктор
прописал.
Сапожник недоверчиво посмотрел на него, потом направился к кафедре,
взял розовый листок промокательной бумаги и торжественно вручил его Степе.
- Большое спасибо, - сказал Степа.
Снова в классе стало тихо. Слышался только однообразный и непрерывный,
как жужжание большой мухи, голос Антонова.
Но вот диктовка кончилась, и Сапожник сразу же стал собирать наши
листки. Я отдал свой, так и не успев его проверить, и с тревогой смотрел,
как Антонов, аккуратно сложив листки, уносит их из класса со всеми нашими
ошибками, кляксами и помарками... Вот он идет по коридору, медленно и важно,
будто сознавая, что держит в руках наши судьбы.
Теперь уже ничего не вернешь. Ну, будь что будет!
Я бросаюсь к маме и пытаюсь припомнить все слова, в которых сомневался.
Но одни из них совершенно вылетели у меня из головы, а в других мама и сама
как будто не слишком уверена. Может быть, она даже и не задумалась бы, если
бы ей пришлось написать с разбегу какую-нибудь фразу, в которой встречаются
эти слова. А тут ее берет сомнение. Она пытается припомнить, сообразить, что
как пишется, а мне уже не до диктовки.
Пора думать о следующем экзамене - письменном по арифметике. Говорят,
экзаменовать будет Макаров - тот самый злющий учитель, которого Тищенко
называл "Барбосой", а другой мальчик "Барбароссой".
Ждать нам приходится очень долго, - так, по крайней мере, кажется мне.
Мама уговаривает меня съесть бутерброд, который она принесла из дому, но я
только головой мотаю.
- Нет, нет, потом, после экзамена!
-----
И вот мы снова в том же классе, где писали диктовку. Опять закрываются
плотные двери, отделяя нас от всего мира. Но теперь рядом со мной уж не
Сережка Тищенко, а спокойный, неторопливый голубоглазый мальчик в
косоворотке. Нам с ним не до разговоров, но я все же спрашиваю:
- Как тебя зовут?
- Зуюс.
- Это что же - имя такое?
- Нет, фамилия. Имя - Константин.
Но вот в класс входит Барбоса или Барбаросса, высокий, с огненно-рыжей
бородой. Борода его сверкает золотом в ярком солнечном свете, как и пуговицы
вицмундира.
На этот раз ребята все сразу поднимаются с мест.
Макаров милостиво кивает головой, разглаживает пышную бороду и, бодро
постукивая мелом, пишет на классной доске две задачи: одну для тех, кто
сидит на партах справа, другую - для сидящих слева. Мне выпала на долю
задача, в которой надо разделить груши между четырьмя братьями так, чтобы
первому досталось больше, чем второму, второму больше, чем третьему, и так
далее. А Костя Зуюс должен решить задачу про купца, который купил и продал
сколько то цибиков чая.
Разные задачи даются нам, должно быть, для того, чтобы мы не списывали
у соседа по парте.
В первые минуты я ровно ничего не могу сообразить, хоть с Марком
Наумовичем не раз делил между братьями и яблоки, и груши, и орехи. Но тогда
я решал такие задачи не торопясь, не волнуясь, а теперь особенно раздумывать
некогда: того и гляди, у тебя отберут листок, решишь ли ты задачу или не
решишь.
А тут еще перед самой твоей партой торчит этот рыжебородый учитель, так
похожий на генерала, портрет которого я видел в цветном календаре. Он
благодушно улыбается в бороду, и все же под его взглядом мысли путаются у
меня в голове. Мой сосед по парте тоже, видно, никак не может подступиться к
своей задаче. Он ерзает, сопит, и уши у него горят от волнения.
Наконец Макаров отходит от нашей парты и, бережно расправив фалды
сюртука, величаво усаживается на кафедре.
Я облегченно вздыхаю и только теперь принимаюсь за дело, забыв и
учителя, поглядывающего на нас с высоты своей кафедры, и соседей по парте, и
быстро бегущее время. Наконец мне как будто удается справиться с задачей:
верно или неверно, а груши между братьями поделены. Прежде чем приняться за
проверку, я оглядываюсь по сторонам. Все ребята в классе еще сидят, хмурые и
озабоченные, низко наклонившись над своими листками. Степа Чердынцев, чуть
привстав, просит у соседа, сидящего впереди, промокашку. Макаров, задумчиво
поглаживая бороду, смотрит с кафедры в окно, за которым живет своей жизнью
еще безлюдный в эти часы сад со всеми своими птицами, шмелями, жуками,
стрекозами.
Меня охватывает тревога. Неужели я и в самом деле первым решил задачу?
Уж нет ли где-нибудь ошибки? А времени остается, должно быть, совсем
немного. С бьющимся сердцем, уже торопясь, я снова складываю, множу,
вычитаю, делю... Нет, как будто все правильно - ответ получается тот же, что
и в первый раз. Должно быть, верно! Смотрю - и у Кости Зуюса лицо
прояснилось, даже появилась на губах улыбка.
- Решил? - спрашиваю я тихонько.
- Ага! - отвечает он одним дыханьем.
А Матвей Иванович уже отбирает листки у тех, кто довел дело до
счастливого конца, и у тех, кто запутался во всех этих грушах и цибиках.
Ну, если только я не провалился по русскому письменному, значит, у меня
все в порядке. Правда, самое трудное еще впереди. Завтра на устных экзаменах
спрашивать меня будет не один учитель, а целая комиссия в сюртуках с
золотыми пуговицами и отвечать надо будет быстро, отчетливо, без запинки...
-----
После тревожной ночи мы опять отправились с мамой в гимназию.
В этот день ребят экзаменовали не в классе, а в просторном зале, где со
стен смотрели на нас изображенные во весь рост царь в военной форме с
широкой голубой лентой через плечо и царица в высоком жемчужном венце вроде
кокошника, в нарядном платье, похожем на сарафан, и тоже с лентой через
плечо.
Нас, ребят, по очереди вызывали к длинному, покрытому тяжелым сукном
столу, за которым среди учителей в синих вицмундирах сидел сам директор,
безбородый, моложавый, в темно-зеленом форменном фраке без наплечников. Во
всей его повадке было нечто такое, что отличало его от учителей. Он держался
свободнее, проще и смотрел на нас как будто приветливее.
И все же я с трепетом ждал той минуты, когда меня вызовут. Как это я
буду стоять совсем один перед огромным столом, за которым сидит столько
взрослых, важных людей в форме!
В ту пору я был очень мал ростом, - меньше всех ребят, которые пришли
экзаменоваться. А тут, в этом высоком зале с большими окнами, с большими
дверями и портретами, я почувствовал себя совсем затерянным. Да меня, чего
доброго, и не услышат, когда я начну говорить!..
Поглядывая по сторонам, я видел, что и другие ребята боятся не меньше,
чем я. Один только Степа Чердынцев и здесь не унывал: он показывал ребятам,
как шевелить ушами. Для этого он морщил лоб и старательно поднимал и опускал
брови, пока уши у него и в самом деле не начинали слегка шевелиться. В
другое время ребятам, наверно, очень понравился бы новый фокус и каждому
захотелось бы обучиться этому искусству, но сейчас Степа не имел никакого
успеха. Мельком поглядев в его сторону, ребята отворачивались и опять
впивались глазами в стол, покрытый зеленым сукном.
Мне тоже было не до Степиных ушей. Очередь уже дошла до буквы "м".
Передо мной пошел отвечать высокий, стриженный наголо мальчик в длинных
брюках, в косоворотке, подпоясанной шелковым шнурком и вышитой по вороту и
подолу. Когда назвали его фамилию - Малафеев, - он тайком, торопливо
перекрестился, одернул косоворотку и с какой-то отчаянной решимостью ринулся
к столу.
Антонов скрипучим, безучастным голосом предложил ему прочесть вслух
сказку "Лиса и Журавль".
Малафеев взял раскрытую книгу и медленно, по складам, будто ворочая
камни, прочел несколько строк.
- Довольно, - прервал его Сапожник. - Скажите мне, какого рода
существительное "журавль".
- Женского, - нерешительно ответил Малафеев.
- Почему женского?
- Потому что кончается на мягкий знак. Директор улыбнулся.
- Но ведь слово "учитель" тоже кончается на мягкий знак. Или, скажем,
слово "парень". Что же, по-твоему, и "парень" женского рода?
- Нет, мужеского, - виновато сказал Малафеев. В голосе его уже
слышались слезы.
- Ну, ладно, не робей! - приободрил его директор. - Со всяким
случается... Прочитай-ка лучше какое-нибудь стихотворение.
- Какое? - спросил Малафеев.
- Да какое хочешь.
Малафеев помолчал, подумал немного и вдруг загудел, словно заиграл на
дудке, не повышая и не понижая голоса и не останавливаясь на знаках
препинания:
"Школьник". Стихотворение Некрасова.
Ну пошел же ради бога
Небо ельник и песок
Невеселая дорога
Эй садись ко мне дружок...
Тут он перевел дух и опять понесся вперед без удержу:
Ноги босы грязно тело
И едва прикрыта грудь
Не стыдися что за дело
Это многих славный путь.
- Славных путь! - поправил Антонов.
- Славных путь! - повторил Малафеев.
Я слушал его и думал: ну разве так читают стихи? Вот я бы им показал,
как надо читать!
И вдруг мне страстно захотелось, чтобы меня поскорее вызвали. На
вопросы я как-нибудь отвечу, - только пускай дадут мне прочитать стихи...
В эту минуту громко - на весь зал - прозвучала моя фамилия.
Хорошо, что именно в эту минуту, пока еще мой задор не успел остыть.
Не помню, о чем спрашивали меня Сапожник и другой учитель с длинными,
опущенными книзу усами, но только отвечал я на этот раз и в самом деле без
запинки, как никогда не отвечал Марку Наумовичу. А когда дело дошло до
стихов, я, не задумываясь, сказал, что прочту отрывок из "Полтавы" -
"Полтавский бой".
- Пожалуйста, - согласился директор. Я набрал полную грудь воздуха и
начал не слишком громко, приберегая дыхание для самого разгара боя. Мне
казалось, будто я в первый раз слышу свой собственный голос.
Горит восток зарею новой.
Уж
...Закладка в соц.сетях
