Жанр: Драма
Завещание
...о такая же тетрадка, на обложке которой его рукой было
написано:
Экспедиция Тульчевского
.
Нестеров присел поближе к окну. Снежная пороша, заполонившая
приреченские просторы, пригасила свет дня, обласкавшего с утра землю
лучами солнца.
Заныло от худых предчувствий сердце Нестерова: из всей тетради лишь
на первых двух страничках записи химическим карандашом. Остальные чистые,
как небо! Судя по этому, не сильно много данных было у Степана об
экспедиции Тульчевского!
Затаив дыхание, Нестеров принялся читать:
В 1913 году в наши пределы прибыла экспедиция инженера Тульчевского
(по некоторым данным, имя: Стефан). Она была хорошо оснащена, о чем
говорит такой факт: инструмент располагался на пяти телегах. В составе
экспедиции были два техника (кроме самого инженера), семь рабочих с
поисковым опытом.
Телеги и кони как будто были казенными. Частный извоз не располагал
телегами и дугами с клеймами железнодорожного ведомства. (Паровоз и сверху
знак икс из двух молотков).
Экспедиция продвинулась к заимке Савкина, тут погрузились на плот и
сплавились (без коней и телег) к Песчаной Гриве.
Здесь, на берегах реки и несколько глубже в тайгу, а именно у
Прорвинского озера, она произвела пробы.
Результаты проб оказались высокими: золотой песок и мелкие самородки.
Местность от Прорвинского озера к реке и ниже, до Большой протоки, была
нанесена на карты и оконтурена вехами с дощечками Прииск Тульчевского
. В
трех-четырех верстах по Большой протоке было установлено месторождение
киновари и также вбито несколько вех с досками: Рудник Тульчевского
.
Месторождение ртути оказалось вполне продуктивным.
Экспедиция проработала до осени и вернулась в город. Все ее
пребывание было окутано тайной. Единственный местный человек, взятый в
экспедицию, был охотник с заимки Савкина по фамилии Попов (имя не то
Федот, не то Федор). Он был проводником. Ему хорошо заплатили и велели
молчать.
В 1914 году из Харбина (почему же из Харбина?) в адрес экспедиции
Тульчевского был отгружен паровик. Вероятно, с той целью, чтобы качать
воду для промывки пород (мое предположение).
С лета 1914 года прииск и, возможно, рудник должны были начать
действовать.
Но в связи с войной, призывом самого Тульчевского в армию для
выполнения каких-то специальных строительных работ (предположительно от
меня: строительство Мурманской железной дороги?) дело было предано
забвению. Ни в годы первой мировой войны, ни в наступившие советские годы
начинание Тульчевского не получило развития. Пригасли даже слухи среди
местного населения о приезде экспедиции Тульчевского. Все кануло в
безвестность.
(Сведения записаны мною в сентябре 1940 года от-заведующего
Пихтовской школой Ивана Алексеевича Перевалова, который получил их от
жителей заимки Савкина. От кого именно — не помнит.)
.
Далее, на отдельной страничке был чертеж наиболее краткого пути от
Приреченска до Песчаной Гривы. Над линией, соединяющей кружочки, стояли
пометки в километрах:
Приреченск — Пихтовка — 60 км, Пихтовка — заимка
Савкина — 15 км (приблизительно), Песчаная Грива — Прорвинское озеро — 5 —
7 км, Прорвинское озеро — Большая Протока — 5 км
.
Перечитав запись Степана и раз и два и прикинув местоположение
рудника и прииска Тульчевского на карте области, Нестеров понял, почему
Кольцов так много говорил об экспедиции. Появление в этом районе
промышленных предприятий могло вдохнуть жизнь в Приреченские таежные
просторы, изменить облик отдаленного края.
Трудно, с упорством отступала зима. По ночам от морозов земля
одевалась в льдистую, хрусткую корку. Леса покрывались куржаком. При свете
месяца искрились, переливались те серебром, то золотом. Проступившая вода
на реке настывала у берегов надолбами, выворачивая со дна карчи и
валежины.
Зато с восходом солнца оживали схваченные стужей ручьи, оседали,
теряли свою суровую неподвижность снеговые горы. Проталины на
возвышенностях весело чернели, оттесняя в лога и буераки ноздреватый снег,
с каждым днем расширяли свои границы.
Нестеров ждал весну и с нетерпением и с затаенным беспокойством.
7
Много Нестеров знал живописных мест в Сибири, но, завидев из кузова
грузовика Пихтовку, не сдержал восторга.
— Гляди-ка, как они знаменито поселились! — сказал он трем
мужикам-попутчикам, ехавшим с этой же машиной леспромхоза еще дальше, на
самую крайнюю лесосеку.
Двое мужиков сумрачно отмолчались, а третий равнодушно проронил:
— Ладно поселились. Видать, паря, первый поселенец скус к пригожим
местам имел.
Пихтовка стояла в один ряд на покатом берегу озера, изогнутого
подковой и могуче раздвинувшего лес по меньшей мере километров на пять.
Под окнами домов плескалась с шумом волна, а за дворами деревню сторожил
кудрявый, стоявший в невозмутимом спокойствии и богатырской задумчивости
кедровник.
За озером маняще синели луга, убегавшие куда-то далеко-далеко, за
самый горизонт.
Нестеров выпрыгнул из кузова, надел на плечи вещевой мешок, винчестер
и зашагал к деревне.
Дойдя до первого двора, он остановился возле бревенчатого сруба,
стоявшего напротив дома, присел на сутунки и решил понаблюдать и покурить.
Широкая улица деревни покрылась светлой изумрудно-зеленой травой.
Распустился лист на березах, на кустах малины и смородины в палисадниках.
На улице, которая хотя и была немного изогнутой, но просматривалась из
конца в конец, — ни души. Не видно и собак, не бродят и телята со
свиньями.
Будто от немцев ушли
, — подумал Нестеров.
Близился вечер. Солнце закатывалось на лугах. Но оно еще не
опустилось за горизонт, висело над его чертой. Оттуда, из-за озера, падали
на дома багровые пятна, окна жарко пылали, отражая лучи солнца, и
казалось, что там, внутри домов, бушует пожар.
Ну что ж, пойду искать сельсовет или контору колхоза
. — Нестеров
встал, по привычке расправил под ремнем гимнастерку, подтянул голенища
сапог, стряхнул мусор с брюк, поправил на голове фуражку.
Он шел не спеша, приглядывался к домам, ища глазами вывеску или
какое-нибудь иное обозначение.
Почти все дома были одинаковыми — пятистенки, крытые тесом, с
узорными наличниками, тремя окнами. Дворы отделялись друг от друга
заборами и были крытыми. Два дома подряд стояли нежилыми. Поверх ставней
крест-накрест были доски.
Деревня, по-видимому, строилась в одно время. Дома, хотя и почернели,
подернулись по крышам прозеленью, но были еще крепкими, без гнилушек, без
осевших углов и разваленных труб.
Нестеров был уже на середине деревни, когда увидел большой крестовый
дом, метров на пятьдесят сдвинутый от линии улицы ближе к кедровнику. Дом
был с парадным крыльцом, светлыми окнами. Сразу за домом, вразброс, стояли
четыре амбара, каждый на прочных стойках из лиственницы, с навесами над
дверями под замками. Двора никакого не было. Поляна преграждалась кедрами.
Сбоку от крыльца, между окон, на доме потускневшая, со следами
проступившей ржавчины вывеска из крашеной жести:
Правление пихтовского
колхоза Путь Ленина
. Перед домом трибуна из бревен и досок, с красной
звездой, выпиленной из плахи и покрашенной ядовито-малиновой краской.
Нестеров свернул с улицы: А вот то, что мне надо
, — подумал он,
передергивая плечами под тяжестью вещевого мешка.
Дверь в доме с визгом открылась, и на крыльцо вышла женщина в длинной
синей юбке, белой кофте с напуском и белом платке, повязанном клином. Она
спустилась на несколько ступенек, рассматривая Нестерова, стараясь узнать
его, на мгновение остановилась и вдруг кинулась назад с криком:
— Евдокея! Дуня! Пришел чей-то!..
До сердца пронзил Нестерова этот возглас, в котором почудилась и
надежда и радость. Все еще ждут, а ждать, пожалуй, уже поздно
, — подумал
Нестеров с грустью и сбавил шаг. В ту же минуту створки окна распахнулись,
и Нестеров увидел за горшками цветов два женских лица, на которых он
заметил лишь глаза, полные жгучего любопытства и ожидания.
Едва он, раскрыв дверь, вошел в чистую, недавно покрашенную охрой
комнату, заставленную простыми столами и скамейками, как дверь второй
комнаты распахнулась, и через высокий порог навстречу ему шагнула молодая
женщина, черноволосая, с огромными черными глазами, смуглая от загара, с
обнаженными до плеч большими руками, в тесном платье, обтягивающем ее
высокую грудь и сильные бедра. Сделала всего лишь два-три шага, а Нестеров
заметил, что ступает легко, что все ее гибкое, натренированное тело тугое,
как у завзятой спортсменки. Женщина не стала ждать, когда Нестеров
представится, она заговорила сама четким, громким голосом, привыкшим
давать распоряжения, откровенно и внимательно осматривая его:
— Кто будете, товарищ? Военный, демобилизованный, или уполномоченный,
или просто командированный? Надолго ли к нам? — И, не дожидаясь, когда он
ответит на ее вопросы, добавила серьезно и даже с какими-то строгими
нотками в голосе: — А я председатель колхоза Евдокия Трофимовна Калинкина.
Проходите сюда, садитесь, побеседуем.
Она повернулась, вошла в комнату, из которой только что вышла, и
плавным жестом пригласила Нестерова проследовать за ней. Тут она привычно
села на свое обычное место за столом, в грубоватое деревянное кресло, и
вновь строго, но терпимо посмотрела на гостя, который, сбросив с плеч
винчестер и вещевой мешок, пристраивал все это в углу председательского
кабинета.
— Вот теперь здравствуйте, — садясь на табурет напротив Калинкиной и
как-то смущаясь под ее пристальным взглядом, сказал Нестеров. Через стол
она подала ему свою сухую, жесткую руку и по-мужски крепко пожала ему
руку. — В недалеком прошлом полковник Нестеров Михаил Иванович, ныне
житель Приреченска. Занят сейчас научной работой: восстанавливаю
фактическую сторону одной забытой истории, — начал Нестеров, чувствуя на
себе взгляд ее строгих огромных глаз. — Впрочем, есть у меня к вам
письмецо от райвоенкома майора Фролова. Он просит оказать мне кое в чем
содействие...
— Ну-ка, давайте посмотрим.
Нестеров достал из кармана гимнастерки конверт, подал Калинкиной.
Пока Калинкина читала письмо райвоенкома, Нестеров украдкой
рассматривал ее, чувствуя, что с каждой секундой ему все труднее
становится отрывать взгляд от необыкновенно красивого лица женщины.
Вот
бы такую на Мосфильм
, — мелькнуло в голове Нестерова. — Какие крутые,
резкие брови у нее, а губы мягкие, рот какой. И подбородок сильный, как у
Моны Лизы... А лоб мыслительницы — открытый и характерный... Овал лица и
шея — гордячки, а что-то смягчает их... Должно быть, эта, детская
наивность чуть припухлых щек... Откуда она тут взялась? И сколько же ей
лет? Двадцать пять, от силы двадцать семь
, — думал Нестеров, подчиняясь
невольному течению своих мыслей и не в силах думать сейчас о другом.
— Письмо длинное, сумбурное: просим содействия, просим содействия...
Заладил Фролов... А в чем суть вопроса? Где начало? А самое главное, в чем
цель всего вашего дела? — откладывая письмо майора Фролова в сторону,
спросила Калинкина.
Нестеров обратил внимание на то, как она это сказала: слова ясные,
точные и прямые, прямее некуда, а тон простой, доброжелательный и, более
того, заинтересованный.
Деловой человек. Сразу хочет взять быка за рога.
Видно, обучила нужда уберегаться от пустых слов
, — переносясь мысленно от
внешности Калинкиной к манере ее суждений, подумал Нестеров.
— Всего в бумаге не напишешь. Тем более при бумаге живой человек.
Расскажет, что к чему, — сказал Нестеров, смягчая приговор, который
вынесла Калинкина письму военкома.
— Это вернее и надежнее. С этого и начнем. — Калинкина вдруг так
весело рассмеялась, что от ее строгости и помина не осталось. Лицо ее
стало еще восхитительнее, потому что и в огромных глазах, и на щеках, и на
губах изящного рта появилась лукавинка, за которой угадывалось буйство,
сила, удаль молодости, таившиеся в ее натуре.
Ой-ой!
— только и сказал
себе Нестеров.
— У вас тут до войны жил учитель, заведующий школой, — проговорил
Нестеров, дивясь про себя стремительной смене выражения лица Калинкиной.
Только что весело смеялась, напомнив ему озорную девчонку, и вот уже снова
строга и недоступна. — Фамилия его была Перевалов Иван Алексеевич. Вы не
скажете, остался кто-нибудь из его семьи?
— Остался.
— Кто же?
— Я осталась.
— А вы кто ему?
— Была жена. А после Сталинграда — вдова.
— Вон как!
— Да, вот так.
Солнце катилось по горизонту, превращая на мгновения воду в озере в
литое золото, стекла в парнике — в пылающий костер, макушки кедров — в
красно-медные купола соборов. Заглянуло оно и сюда, в колхозную контору.
Вот в распахнутое окно хлынул багряный свет, облил аккуратно прибранную в
тугую прическу на затылке голову Калинкиной, ударил в глаза Нестерову,
высветил все его ранние морщинки на круглом лице, нажитые на фронте,
коснулся темно-русых волос с легкой сединкой на висках, пронзил, не
пощадив перед ней, перед Калинкиной, и того несовершенства, которое было у
левого уха, — осколком снаряда верхняя его кромка была вырвана, и
краснота, образовавшаяся на раковине, никак не проходила.
Солнце скользнуло по железу председательского сейфа, по глянцевым
рамкам портретов и, стремглав прыгнув к потолку, к пузатой висячей лампе,
тихо, дрожа лучиками, загасло.
Через полчаса на деревню пополз из кедровника прохладный сумрак.
Улица ожила. Прошло стадо со звоном боталов, со щелканьем Пастухова бича,
с топотом копыт, с мычанием. Потянуло запахом парного молока, травы,
навоза.
Нестеров рассказал Калинкиной о Степане Кольцове, о знакомстве того с
ее мужем, учителем Переваловым, о завещании Степана отыскать следы
экспедиции Тульчевского и двинуть дело дальше. Родине, разоренной
фашистами, позарез требуются и золото и ртуть. А вдруг вся история
экспедиции не легенда, а факт?
Калинкина выслушала Нестерова, боясь пошевелиться. Так все было для
нее неожиданно, интересно, ново, огромные глаза ее вспыхивали, как зарницы
на вечерней зорьке, и Нестеров чувствовал, что Калинкину захватывают
какие-то свои размышления.
— Евдокея! Дуня! Там из второй бригады бабы пришли, — заглянув в
полураскрытую дверь председательского кабинета, сказала женщина в белом
платке, которую Нестеров встретил возле крыльца.
— Ну-ка, тетя Груша, закрой покрепче дверь, — сердито огрызнулась
Калинкина и погрозила женщине своим увесистым, не женским кулаком. —
Подождут твои бабы.
Дверь взвизгнула и плотно захлопнулась.
— А ваш муж никогда не рассказывал вам об экспедиции Тульчевского? —
спросил Нестеров.
Грустно усмехнулась Калинкина, настолько грустно, что вздрогнули ее
красивые, нежные губы и печаль пригасила глаза.
— А когда он мог рассказать, Михаил Иваныч? Сами посудите... Мы
прожили с ним как муж и жена меньше суток. Вечером в субботу 21 июня была
свадьба. До рассвета гуляли. В двенадцать дня по-московски, а по нашему
времени — в четыре пришла эта черная весть. В шесть повезли наших мужиков
в военкомат. А до этого с Ваней мы были знакомы только три месяца. Он
здесь жил до меня года два. Я приехала сюда сразу после института
агрономом на семенной участок. Ну, познакомились, вскоре поженились, а
пожить вместе не удалось... А когда женихались... не помню, нет, не помню,
разговоров об этой экспедиции не забыла бы...
— И давно вы председательствуете в колхозе? — поинтересовался
Нестеров, желая отвлечь Калинкину от горьких воспоминаний.
— В начале сорок второго года выбрали меня. Старый председатель ушел
на фронт, а я уже к тому времени вошла в курс дела. Да и кого другого
изберешь, если остались в Пихтовке одни бабы да ребятишки... Бабий у нас
колхоз, Михаил Иваныч. В деревне шестьдесят семь дворов, а вдов сорок
семь... Полегли наши мужики почти все под Сталинградом. И Ваня там же.
Взвыла я, кусала себе руки... А потом смотрю на других женщин и вижу: мое
горе полегче, чем у других, — к мужу не привыкла, детей завести не
успела... Кругом одна... И такая меня злоба Взяла на этого зверюгу
Гитлера, думаю: пусть, гад, знает русскую бабу, ее только растревожь, она
и за себя и за мужика сработает. Ну и жила вот так: себе пощады не давала
и других не щадила. Продержались, Михаил Иваныч, всю войну. Сами жили не
до жиру, хотя и от голода никто не умер, а фронту давали и хлеб, и мясо, и
масло, и овчины. Рыбой вон из озера госпиталям в Приреченске помогали. Все
выполняли, что государство требовало... Все, до капельки. — Калинкина
удовлетворенно хлопнула широкой ладонью по столу, будто точку в разговоре
поставила. Замолчала.
— И что вы думаете, Евдокия Трофимовна, относительно истории, которую
я вам рассказал? — видя, что молчание затягивается, что Калинкина
разбередила свою душу, и желая вернуть их беседу к основной теме, спросил
Нестеров.
— Что же тут думать? Дума одна: необходимо подсобить вам. Подсобим,
Михаил Иваныч. Сегодня вечером свой совнарком соберем, посоветуюсь, —
улыбнулась Калинкина.
— Какой совнарком? — не понял Нестеров.
— Наш, сельский: председатель сельсовета, секретарь парторганизации,
председатель сельпо, секретарь комсомола. И учтите — все бабы, — вновь
улыбнулась Калинкина, и опять грусть тронула ее губы. — Извините, пойду
посмотрю, что там случилось.
Калинкина вышла из кабинета легкой походкой спортсменки, и в ту же
минуту из-за двери донесся до Нестерова ее громкий голос:
— Ну-ка, Наталья рассказывай. И покороче, без предисловий. У меня там
гость: фронтовик, полковник.
— Навсегда приехал?! — спросил звонкий женский голос.
— Так уж и нужны мы ему, — ответила Калинкина, и голоса женщин,
удаляясь, смолкли.
Ой, Евдокия Трофимовна, не надо дешево ценить себя
, — подумал
Нестеров, глядя на пустое кресло Калинкиной и живо воображая весь ее
облик, поразивший его.
Ужинали у Калинкиной дома. Подавала на стол все та же тетя Груша —
женщина в белом платке. Были жареные караси, соленые грузди со сметаной,
сохранившие с осени и цвет и запах, мед, малиновое варенье, пахучий
пшеничный хлеб, нарезанный остроконечными ломтями. Нестеров попытался
дотронуться до своего вещевого мешка, собираясь достать консервы, внести,
как говорится, свою долю в ужин, но Калинкина замахала на него большими
руками, слегка прищурив глаза, громко и резко сказала:
— И не стыдно вам, Михаил Иваныч? Или вы забыли наше русское
хлебосольство?
Нестеров смущенно пробормотал:
— Ну, как знаете. От души хотел...
Калинкина, сделав вид, что не заметила смущения гостя, торопливо
убежала в горницу и сейчас же вернулась с портретом мужа.
— Вот он какой был, Перевалов Иван Алексеевич, — подавая Нестерову
портрет в деревянной рамке под стеклом, сказала она, не сводя глаз с
Нестерова, пытаясь заметить, какое впечатление произведет на него
Перевалов.
— Славный молодчага! Кудрявый. И, видать, голубоглазый был, — сказал
Нестеров, про себя подумав:
До тебя, Евдокиюшка, далеко ему, как до
неба
.
— А все ж таки, Михал Ваныч, Дуня во много раз красивше его. И тогда,
а хоть бы и теперь, — гремя посудой, проговорила женщина в белом платке.
— Будет тебе, тетя Груша, конфузить-то меня! — беззлобно воскликнула
Калинкина, мимолетно взглянула на Нестерова и чуть склонила голову, как бы
в ожидании его слов.
— Согласен с вами, согласен. Хорош Перевалов, а... Евдокия
Трофимовна... — Нестеров примолк, помычал, выпалил: — Слов нет, как
хороша!..
Калинкина зарделась, глаза ее запылали, строгое лицо вдруг сделалось
счастливым и ласковым. Она старалась сдержать улыбку и не смогла. Вся
пылая от горячей волны, которая опалила ее, она соединила свои широкие
ладони, растопырила пальцы и уткнулась в них лицом.
Нестеров не ожидал, что его слова вызовут в ней такой сильный отзвук.
Отвыкла здесь, в тайге, среди баб, от мужских похвал
, — отметил про себя
Нестеров и, желая помочь Калинкиной скорее вернуться в прежнее состояние,
спросил:
— А вашего портрета, Евдокия Трофимовна, нет? Того же, разумеется,
времени?
— Есть, Михал Ваныч, есть. Вот уж где раскрасавица-то, — вместо
Калинкиной ответила тетя Груша и пошла в горницу.
— Весь альбом принеси, тетя Груша, — вдогонку ей сказала Калинкина и
отняла руки от раскрасневшегося лица, ставшего совсем юным, девичьим.
Пока ужинали, не спеша пролистали весь альбом. Калинкина изредка лишь
поясняла:
— Это я после окончания школы... А это на первом курсе... А это на
третьем... Тут я на соревнованиях по плаванию... А это наша группа после
получения дипломов... И вот мы с Ваней... Вскоре после моего приезда в
Пихтовку... Ну а портрет... за неделю до свадьбы... Разве я тогда знала,
что так все обернется?
Громкий голос Калинкиной впервые дрогнул, в огромных глазах
показались слезы, и она с трудом сдержалась, чтобы не разрыдаться. Этот
необычный вечер, этот разговор с малознакомым человеком размягчили ее
душу, отодвинули куда-то вдаль все заботы, которые поглощали и время и
силы без всякого остатка и к концу дня сваливали ее с ног для короткого и
безмятежного сна.
Когда ужин был закончен, альбом просмотрен, а посуда со стола собрана
и перемыта, Калинкина сказала:
— Значит, так, Михаил Иваныч: ложитесь спать. Кровать в горнице. У
меня еще дел полно в конторе: во второй бригаде два мешка семян украли, не
то свои, не то приезжий прихватил. Появимся мы с тетей Грушей утром. Не
вставайте рано. Вам спешить некуда... Дверь я захлопну, но она открывается
отсюда. Ключ у нас есть.
Через несколько минут Калинкина и тетя Груша ушли. Нестеров перенес
керосиновую лампу в горницу, осмотрел ее простое убранство, состоявшее из
шифоньера с зеркалом, круглого стола, пяти стульев, книжных полок в
простенке, забитых книгами, железной широкой кровати с никелированными
шарами у изголовья и пышными квадратными подушками.
Нестеров погасил свет, лег в постель, но уснуть долго не мог. В окно
заглядывал месяц, перемигивались звезды, слегка позвенькивали о стекло
качавшиеся от ветерка ветки палисадника.
Вот тут, видно, на этой кровати
и началась и кончилась ее супружеская жизнь
, — думал он, вспоминая весь
свой разговор о Калинкиной.
Утром Калинкина сообщила Нестерову решение
совнаркома
: вместе с ним
на заимку Савкина поедет она. В путь отправятся завтра рано утром верхами
на колхозных конях. Других дорог нет, кроме реки. Но на лодке по ней
дальше в пять раз. Можно было бы выехать и сегодня, однако вторая бригада
только к вечеру закончит сев пшеницы, а она сама должна проконтролировать
качество произведенных работ. Чтобы день Нестеров не скучал, на крыльце
удочки, черви в банке. На озере под тальниковыми кустами бывает хороший
клев. Берутся и окуни, и чебаки, и щуки.
Вечером в том же составе — Калинкина, тетя Груша и он — ели уху из
свежей рыбы, добытой Нестеровым. Переночевал он в той же комнате, на той
же широкой кровати.
А на рассвете в комнату тихо вошла Калинкина. Нестеров уже проснулся
и слышал ее легкие шаги. Она с минуту стояла, прислушиваясь, потом
вздохнула и почему-то шепотом позвала его:
— Михаил Иваныч! Вставайте! День будет жаркий, проехать бы побольше
по холодку.
Он помолчал, притворно зевнул, посматривая на нее сквозь прищуренные
веки, удивился, как она хороша в белом просторном платьишке, на босу ногу,
с прекрасными черными волосами, не собранными еще на затылке, сонно
сказал:
— Встаю, Дуня... встаю, Евдокия свет Трофимовна.
Ему захотелось прибавить к своим словам какие-то более нежные слова,
вроде:
Встаю, ненаглядная Дуня
, — но в последний момент он придержал их.
Поднявшись с подушки и помахав перед собой здоровой рукой, он сказал о
другом:
— Вот отрываешься, Евдокия Трофимовна, от своих дел. А ведь в колхозе
наверняка работы невпроворот.
— Ну как быть-то? Фролов просит подсобить, вас без провожатого не
отправишь... А вдруг зачин-то ваш стоящий... Если не помочь, что потом
люди скажут? Ну-ка, мол, дайте посмотреть на эту идиотку, которая
председателем была, а дальше своего носа не видела!.. — Она засмеялась и
деловито закончила: — Вставайте, завтрак на столе, мешкать нет резона,
Михаил Иваныч.
И вот они в пути. Впереди в седле на гнедом жеребчике Калинкина. К
седлу приторочен мешок с провизией, свернутая в трубку брезентовая
палатка, топор в чехле, закопченный котелок.
Черная голова Калинкиной прикрыта голубым платком, свободная кофточка
из
...Закладка в соц.сетях
