Жанр: Драма
Известие о похищении
...вленное на стуле белье. Выйдя из душа, Диана увидела меня, остановилась и
спросила:
- Мы уезжаем, Асу?
Ее глаза блестели надеждой. Я не могла говорить. Потом, опустив голову, глубоко
вздохнула и ответила:
- Нет. Только я.
- Я так рада! - воскликнула Диана. - Я знала, что так и будет".
В дневнике Диана записала: "В сердце кольнуло, но ей я сказала, что очень рада за
нее и что она может ехать спокойно". Диана отдала Асусене заранее написанное письмо
для Нидии, в котором просила ее провести Рождество с детьми. Асусена разрыдалась,
Диана обняла ее, стараясь успокоить. Потом проводила подругу до машины, и они вновь
обнялись. В последний раз сквозь стекло Асусена видела, как Диана махнула рукой на
прощанье.
Спустя час, в машине по пути в аэропорт Медельина, откуда Асусене предстояло
вылететь в Боготу, она услышала по радио, как корреспондент спрашивает ее мужа, чем
он занимался, когда узнал об освобождении супруги. Ответ прозвучал искренне:
- Я писал стихи, посвященные Асусене.
Мечта супругов сбылась - они вместе отметили 16 декабря, четвертую годовщину
свадьбы.
В это же время Ричард и Орландо, уставшие ночевать на полу вонючего застенка,
убедили охранников перевести их в другое помещение. Их отвели в комнату, где раньше
сидел закованный мулат, о котором больше никто ничего не слышал. К своему ужасу
пленники обнаружили на кровати большие пятна крови - свидетельства медленных
пыток или избиений жертвы.
Об освобождении коллег оба узнали из радио- и телепередач. Охранники уверяли, что
следующими будут они. Ранним утром 17 декабря босс по кличке Старик, как потом
оказалось, все тот же дон Пачо, навещавший Диану, без стука вошел в комнату Орландо
и приказал:
- Оденьтесь поприличнее, вы уезжаете.
Пленник успел только побриться и одеться, ему даже не дали времени найти и
предупредить бродившего по дому Ричарда. Орландо снабдили заявлением для прессы,
надели очки с закрашенными линзами, затем сам Старик совершил с ним ритуальную
поездку по медельинским кварталам, дал пять тысяч песо на такси и высадил на
небольшой площади, названия которой Орландо не запомнил, потому что плохо знал
город. Был прохладный, солнечный понедельник, девять часов утра. Безуспешно
останавливая занятые такси, Орландо не верил своим глазам и все время думал, что
похитителям гораздо дешевле было убить его, чем отпускать живым на свободу. Из
первого же автомата он позвонил жене. Лилиана как раз купала сына и подошла к
телефону с мыльными руками. Она услышала чужой, спокойный голос:
- Малышка, это я.
Думая, что это глупый розыгрыш, она хотела повесить трубку, но тут узнала голос
мужа и вскрикнула: "Господи Боже мой!". Орландо очень спешил и успел только
сообщить, что находится в Медельине, но к вечеру прилетит в Боготу. Остаток дня
Лилиана, потеряв покой, переживала, что не сразу узнала его голос. Хуан Витта после
освобождения рассказывал ей, что Орландо очень изменился в плену, что его трудно
узнать, - но она никак не предполагала, что это относится и к голосу мужа. Еще большее
потрясение ожидало ее вечером в аэропорту, когда она пробилась сквозь толпу
журналистов, и какой-то незнакомец вдруг поцеловал ее. Это был Орландо -
располневший и бледный после четырех месяцев плена, с черными, жесткими усами. Не
сговариваясь, супруги загадали: как только встретятся, сразу заведут второго сына.
"Вокруг было столько народу, что в первую ночь нам это не удалось, - с улыбкой
вспоминает Лилиана. - На следующий день от волнения тоже ничего не получилось", И
все же они с лихвой наверстали упущенное время: через девять месяцев после третьего
дня свободы у них появился мальчик, а еще через год - двойня.
Череда освобождений вселила надежду в сердца остальных пленников и их
родственников, хотя Пачо Сантос по-прежнему считал, что лично ему все это не сулит
ничего хорошего. Пабло Эскобар просто избавлялся от лишних проблем, мешавших
лоббировать в Ассамблее проекты о помиловании и отмене экстрадиции, оставляя в руке
трех тузов: дочь экс-президента, сына редактора главной газеты страны и свояченицу
Луиса Карлоса Галана. Беатрис и Марине освобождения вернули надежду, но Маруха
предпочитала не делать поспешных выводов. Она совсем пала духом, и наступавшее
Рождество лишь усугубляло ее пессимизм. Маруха вообще не любила обязательных общих
праздников: никогда не наряжала елки, не рассылала подарков и поздравительных
открыток, а рождественские гулянья, когда все кругом поют, потому что им грустно, или
плачут, потому что счастливы, и вовсе представлялись ей удручающим зрелищем. На
Рождество майордомо с женой приготовили отвратительный ужин. Скрепя сердце,
Беатрис и Марина решили принять в нем участие, а Маруха выпила двойную дозу
снотворного и наутро ни о чем не жалела.
В следующую среду еженедельная телепередача Алехандры была посвящена
рождественскому вечеру в доме Нидии, куда пригласили всю семью Турбай во главе с
экс-президентом, Альберто Вильямисара и других родственников Марухи. На переднем
плане сидели дети - оба сына Дианы и внук Марухи, сын Алехандры. Маруха не
сдержала слез: когда в последний раз она видела внука, он едва лепетал, а теперь болтал
вовсю. В конце передачи Вильямисар медленно и подробно рассказал о состоянии и ходе
переговоров с похитителями. Впечатление от увиденного Маруха оценила одной фразой:
"Все выглядело прекрасно и ужасно".
После рассказа Вильямисара Марина воспрянула духом. В ней вдруг проснулись
доброта и истинное благородство. Со сноровкой настоящего политика, которой раньше в
ней не замечалось, она теперь жадно слушала и комментировала все новости.
Проанализировав последние указы, Марина пришла к выводу, что шансы на
освобождение как никогда велики. От этого она почувствовала себя значительно лучше и
вопреки правилам заговорила в полный голос, оказавшийся красивым и приятным.
Тридцать первого декабря Марина ждала с нетерпением. Дамарис принесла завтрак
и объявила, что Новый год они встретят по всем правилам, с традиционным
шампанским и свиным окороком. Услышав это, Маруха представила, какую печальную
ночь ей предстоит провести вдали от семьи, и впала в отчаяние. Беатрис тоже предалась
унынию. Настроение у обеих было далеко не праздничное. Но Марину новость привела в
полный восторг, она не жалела слов, чтобы поднять настроение не только подругам, но и
охранникам.
- Будем справедливы, - говорила она Марухе и Беатрис. - Они тоже оторваны от
дома, так давайте позаботимся, чтобы все мы встретили праздник в приятной атмосфере.
В ночь похищения Марине вместо ночных рубашек выдали три футболки, но
пользовалась она только одной, а две другие хранила в мешочке. Позже, когда привезли
Маруху и Беатрис, все три носили тюремную униформу: спортивные костюмы, которые
стирали каждые пятнадцать дней.
До вечера 31 декабря о футболках никто не вспоминал, но теперь Марину охватил
новый порыв энтузиазма. "Есть предложение, - обратилась она к подругам. - Вот три
наши ночные рубашки, давайте наденем их на счастье в новом году".
- Ну, дорогуша, какого цвета ты выбираешь? - спросила она Маруху. Маруха
ответила, что ей все равно. Тогда Марина сама решила, что подруге больше подойдет
зеленая. Беатрис она отдала розовую, а себе оставила белую. Потом вытащила из мешка
косметичку и предложила подкрасить друг друга. "Чтобы сегодня вечером мы выглядели
неотразимо". Марухе хватило одного переодевания, и она съязвила:
- Рубашку я еще могу надеть, но краситься как ненормальная, в нашем-то
положении? Нет, Марина, не буду.
Марина пожала плечами.
- А я буду.
В связи с отсутствием зеркала Марина вручила свою косметичку Беатрис, а сама
уселась на кровати. Беатрис накладывала макияж при свете лампы, тщательно и со
вкусом: немного румян, чтобы скрыть смертельную бледность кожи, яркие губы, тени на
веки. Маруха и Беатрис даже удивились, сколько прелести сохранила Марина, всегда
славившаяся очарованием и красотой. Беатрис ограничилась прической "конский
хвост", которая делала ее похожей на скромную школьницу.
В праздничную ночь Марина проявила все свое антьокское обаяние, заставив даже
охранников разговаривать Богом данными им голосами обо всем что вздумается. Один
майордомо, несмотря на выпитое, продолжал шептать. Осмелев от вина, Золотушный
отважился подарить Беатрис мужской лосьон. "Для хорошего запаха в день
освобождения, когда все будут вас обнимать". Скабрезный майордомо не удержался от
грубого намека, что такой подарок - знак тайной страсти. Беатрис ужаснулась: только
подобного кошмара ей и не хватало.
Кроме пленниц, в застолье участвовали майордомо, его жена и четверо дежурных
охранников. У Беатрис словно ком застрял в горле. Ей передались тоска и скорбь
Марухи, что, однако, не мешало восхищаться помолодевшей от макияжа и белой
футболки Мариной, ее чарующими серебристыми волосами и обворожительным голосом.
Как ни удивительно, но Марина заставила всех вокруг поверить, что счастлива. Она
подшучивала, когда охранники задирали маски, чтобы выпить, или, изнывая от жары,
время от времени просили пленниц отвернуться, чтобы глотнуть воздуха. Когда ровно в
двенадцать завыли пожарные сирены и зазвенели колокола церквей, все обитатели
крохотной комнаты сидели на кровати и матрасе, тесно прижавшись друг к другу,
мокрые от жары, словно в кузне.
По телевизору зазвучал национальный гимн. Маруха встала, заставив встать и всех
остальных. Потом она подняла стакан яблочного вина и произнесла тост за мир в
Колумбии. Праздник закончился через полчаса, когда иссякли бутылки, а на блюде
лежали обглоданная свиная кость и остатки картофельного салата.
Очередную смену охранников пленницы встретили с облегчением - это были те же
парни, что дежурили в первую ночь плена, и женщины уже знали, как вести себя с ними.
Особенно обрадовалась Маруха, которая чувствовала себя неважно и была подавлена. С
самого начала от страха у нее во всем теле начались блуждающие боли, заставлявшие
застывать в неестественных позах. Позже из-за негуманных условий плена эти боли
локализовались. Как-то в начале декабря ей на сутки запретили пользоваться туалетом в
наказание за непослушание, а когда вновь разрешили, ничего уже не получалось. От
этого начался хронический цистит, потом геморрой, мучивший ее до конца плена.
Марина, научившаяся у мужа делать спортивный массаж, взялась в меру своих сил
облегчить страдания Марухи. Хорошее настроение после Нового года еще не покинуло ее.
Она выглядела оптимисткой, рассказывала анекдоты, словом, жила. Упоминание ее
имени и фотография в телевизионной компании, развернутой в поддержку похищенных,
вернули Марине ощущение надежды и радости. Она вновь почувствовала, что жива, что
существует. В начале телекампании о ней вспоминали часто, но в один прекрасный день
забыли без всяких причин. Маруха и Беатрис так и не решились объяснить Марине, что,
скорее всего, все считали ее умершей, и никто не знал, что она жива.
День 31 декабря был важной датой, принятой Беатрис за крайний срок
освобождения. Разочарование оказалось столь велико, что подруги по плену растерялись.
Марина боялась даже смотреть в сторону Беатрис, нервничала и плакала, дошло до того,
что обе перестали замечать друг друга в пределах крохотного туалета. Обстановка
становилась невыносимой.
Любимым развлечением пленниц были бесконечные часы после душа, когда
медленными движениями они натирали ноги увлажняющими кремами - охрана
поставляла их в таких количествах, что можно было не экономить. Вдруг однажды
Беатрис заметила, что крем кончается.
- Что будем делать, когда он кончится совсем? - спросила она Маруху.
- Попросим - привезут еще, - невозмутимо ответила Маруха и добавила с еще
большим безразличием: - А может нет - там будет видно...
- Прекрати разговаривать со мной в таком тоне! - закричала Беатрис с
неожиданной злостью. - Я оказалась здесь из-за тебя!
Вспышка была неизбежна. Наружу выплеснулось все, что накопилось за долгие часы
страданий и ночных кошмаров. Удивительно, что это не случилось раньше и в более
резкой форме. Беатрис дошла до последней черты, у нее не осталось сил сдерживать
злость и терпеть лишения. Это было наименьшее зло из того, что рано или поздно должно
было случиться: безобидная, неосторожная фраза вызвала ярость, долгое время
подавляемую страхом. Впрочем, охранники думали иначе и, опасаясь серьезной ссоры,
пригрозили запереть Беатрис и Маруху в разных комнатах.
Угроза отрезвила: обе узницы все еще боялись стать жертвами сексуальной агрессии.
Они верили, что пока все вместе, охранники вряд ли решатся на насилие, но расселение
очень пугало. Охранники, правда, всегда дежурили парами, не слишком ладили между
собой и, возможно, следили друг за другом, чтобы не допустить нарушений внутреннего
распорядка и избежать серьезных инцидентов с пленницами.
Тем не менее нравы охранников порождали нездоровую атмосферу в комнате. В
декабре дежурные принесли видеомагнитофон и стали крутить фильмы, полные
эротики, а порой и порнографии. В комнате царило неприкрытое напряжение. Хуже
всего, что, пользуясь туалетом, пленницам приходилось оставлять дверь полуоткрытой,
и они не раз замечали, как охранник подсматривает. Один, который упорно придерживал
дверь рукой, чтобы она не закрылась, чуть не остался без пальцев, когда Беатрис
умышленно резко ее захлопнула. Еще один непристойный спектакль начинался во время
дежурства двух гомосексуалистов из нового отряда, которые с неизменным возбуждением
демонстрировали свои порочные ужимки. Обстановку усугубляло и повышенное
внимание Золотушного к малейшему жесту Беатрис, подаренный им лосьон и неуместное
замечание майордомо. Гнетущую атмосферу плена довершали рассказы охранников об
изнасиловании незнакомых женщин, свидетельствовавшие об извращенном отношении к
эротике и склонности к садизму.
По настоянию Марухи и Марины 12 января около полуночи майордомо привез
Беатрис врача. Это был хорошо одетый и воспитанный молодой человек в маске из
желтого шелка, гармонировавшей с его внешностью. В его огромной сумке-бауле из
тонкой кожи лежали фонендоскоп, прибор для измерения давления, аккумуляторный
электрокардиограф, портативная лаборатория для домашних анализов и другие
предметы экстренной помощи. Он тщательно обследовал не только Беатрис, но и
остальных пленниц, сделав в своей портативной лаборатории экспресс-анализы мочи и
крови.
Осматривая Маруху, врач прошептал ей на ухо: "Мне очень стыдно, что я вынужден
делать это в таких условиях. Признаюсь, меня заставили. Я был другом и горячим
поклонником Луиса Карлоса Галана, голосовал за него. Вы не заслуживаете таких
страданий, постарайтесь выдержать. Вам нужен полный покой". Маруха оценила совет,
но не могла не удивиться эластичной морали доктора. Свое признание он слово в слово
повторил и Беатрис.
Обеим узницам врач поставил диагноз - глубокий стресс с начальной стадией
дистрофии - и велел усилить и сбалансировать питание. Обнаружив у Марухи
проблемы с пищеварением и легочную инфекцию, он на всякий случай прописал ей
лечение на основе вазатона, мочегонное и успокоительные таблетки. Беатрис врач
выписал слабительное, чтобы успокоить язву желудка. Марине, которая проходила
обследование раньше, врач лишь посоветовал более внимательно относиться к своему
здоровью, заметив, что она не слишком прислушивается к его советам. Всем трем
предписывались прогулки быстрым шагом не менее часа в день.
С того дня каждой пленнице выдавали коробочку с двадцатью успокоительными
таблетками, которые они должны были принимать по одной трижды в день - утром,
днем и вечером. В крайнем случае вместо таблетки можно было выпить
сильнодействующее снотворное, позволявшее не думать об ужасах плена. Четверти
таблетки хватало, чтобы впасть в забытье, не досчитав и до четырех.
Теперь около часа ночи пленниц выводили на прогулку по темному двору под
бдительным оком охранников, под дулами автоматов, снятых с предохранителей. После
первого же круга у пленниц закружилась голова, Марухе даже пришлось держаться за
стену, чтобы не упасть. Но постепенно с помощью охранников и иногда Дамарис они
привыкли. Через две недели Маруха уже отсчитывала быстрым шагом тысячу кругов -
почти два километра. Настроение пленниц и атмосфера в комнате улучшились.
Кроме комнаты, двор стал единственным местом в доме, которое знали заложницы.
Несмотря на то, что прогулки проходили в потемках, светлыми ночами им удавалось
разглядеть огромную полуразрушенную мойку, развешенное на веревках белье, кучу
сломанных ящиков и ненужной утвари. Над навесом мойки виднелся второй этаж и
единственное запертое окно с пыльными стеклами, оклеенными старой газетой.
Пленницы догадались, что именно там спят свободные от дежурства охранники. Одна
дверь со двора вела на кухню, вторая - в комнату заложниц; была еще калитка, сбитая
из старых досок, не доходивших до земли. Врата в мир. Позже женщины узнали, что эти
"врата" ведут в тихий скотный дворик, где пасутся пасхальные овечки и вездесущие
куры. Казалось, так просто: открыть калитку и бежать - если бы не немецкая овчарка
неподкупного вида. Со временем Марухе как-то удалось с ней подружиться, по крайней
мере, собака не лаяла, когда ее пытались погладить.
После освобождения Асусены Диана осталась одна. Она смотрела телевизор, слушала
радио, иногда читала газеты, причем с большим интересом, чем раньше, но узнавать
новости и не иметь возможности их с кем-нибудь обсудить оказалось хуже, чем вообще
ничего не знать. Охранники относились к ней хорошо, даже старались угодить. Но в
дневнике она писала: "Не могу и не хочу описывать боль, тревогу и постоянный страх,
которые не покидают меня". Причина опасаться за свою жизнь заключалась, прежде
всего, в постоянной угрозе нападения полиции. Разговоры об освобождении сводились к
назойливой фразе: "Уже скоро". Пугала мысль, что эта тактика бесконечных обещаний
продлится до начала работы Конституционной Ассамблеи и принятия конкретных
решений по экстрадиции и амнистии. Дон Пачо, который раньше проводил с ней долгие
часы, беседуя и рассказывая о новостях, приезжал все реже. Без всяких объяснений ее
перестали снабжать газетами. В скудных новостях и даже телесериалах отражался ритм
жизни страны, парализованной приближением Нового года.
Целый месяц ее кормили обещаниями личной встречи с Пабло Эскобаром. Диана
тщательно продумала, как вести себя, что и каким тоном говорить, чтобы склонить его к
переговорам. Но эти планы все время откладывались, порождая ощущение крайнего
уныния.
Преодолеть кошмар плена Диане помогал образ матери, от которой она унаследовала
кроткий нрав, неистребимую веру и мимолетные мечты о счастье. Прекрасное
взаимопонимание матери с дочерью в черные месяцы плена дошло до чудес ясновидения.
Каждое слово Нидии, произнесенное по радио или телевидению, каждый ее жест,
необычная интонация служили своеобразным посланием Диане в мрачный застенок.
"Она всегда была моим ангелом-хранителем", - писала Диана, веря, что несмотря на
неудачи, окончательный успех зависит от молитв и усилий матери. Эта вера так
вдохновляла, что Диана убедила себя: ее освободят в рождественскую ночь.
Окрыленная надеждой, она с удовольствием приняла участие в устроенном для нее
хозяевами дома празднике с жареным мясом в глиняных горшочках, звуками сальсы,
водкой, хлопушками и разноцветными шариками. Этот праздник она восприняла как
прощанье. Даже разложила на кровати собранный еще в ноябре чемодан, чтобы не
тратить время, когда за ней придут. Ночь выдалась холодной, ветер, как стая волков,
завывал среди деревьев, но пленница и в этом видела предвестие лучших времен. Когда
детям стали раздавать подарки, она вспомнила о своих и убедила себя, что увидит их уже
завтра вечером. Эта уверенность окрепла, когда охранники подарили ей кожаную куртку
на подкладке, как будто специально для непогоды. Диана знала, что мать, как всегда,
ждет ее к ужину, повесив на двери венок из омелы с надписью "Добро пожаловать!"
Именно так все и было на самом деле. Совершенно уверенная, что ее вот-вот освободят,
Диана не спала до тех пор, пока па горизонте не погасли праздничные огни и новый
рассвет не забрезжил неизвестностью.
В следующую среду, сидя в одиночестве перед телевизором и перещелкивая каналы,
Диана вдруг узнала на экране маленького сына Алехандры Урибе. Шла программа
"Энфоке", посвященная Рождеству. Диана удивилась еще больше, когда поняла, что
показывают рождественский праздник, устроить который она просила мать в письме,
переданном с Асусеной. Здесь были родственники Марухи и Беатрис и семья Турбай в
полном составе: сын и дочь Дианы, ее братья, в центре - отец, грузный и подавленный.
"Сейчас нам не до праздников, - сказала Нидия, - но я решила выполнить желание
Дианы, буквально за час нарядила елку и устроила ясли в камине". Несмотря на
стремление собравшихся сделать все, чтобы этот вечер не вызвал у заложниц ощущения
горечи, в нем было гораздо больше скорби, чем праздника. Нидия, искренне верившая,
что Диану освободят к Рождеству, прикрепила к двери рождественские украшения с
позолоченной надписью "Добро пожаловать, дочка!". "Признаюсь, я так страдала, что в
этот день не могу быть с вами, - записала Диана в дневнике. - В то же время счастьем
было увидеть всех вместе, почувствовать, что вы рядом. Это придало мне сил".
Порадовала быстро повзрослевшая Мария Каролина, настораживала нелюдимость
Мигелито, с тревогой Диана вспомнила, что он до сих пор не прошел конфирмации;
огорчил удрученный вид отца и очень растрогало, что мать не забыла и для нее положить
подарок в ясли и прикрепить приветствие на двери.
Вместо того, чтобы после рождественских разочарований и несбывшихся надежд
впасть в депрессию, Диана ощутила приступ бунта против правительства. В ноябре она
почти обрадовалась указу 2047, породившему столько надежд. Тогда Диана
приветствовала деятельность Гидо Парры, усилия Почетных граждан и намерения
Конституционной Ассамблеи скорректировать политику подчинения правосудию. Крах
рождественских надежд переполнил чашу терпения. Возмущенная Диана спрашивала
себя, почему правительство не найдет такой способ диалога, который бы не вызывал
ответного давления в форме этих абсурдных похищений. Совершенно ясно, насколько
труднее действовать правительству теперь, в условиях шантажа. "Я рассуждаю как
Турбай, - писала она, - и мне непонятно, почему же все вдруг стало с ног на голову?"
Почему правительство так пассивно реагирует на все происки похитителей? Почему
нельзя более энергично потребовать от них сдаться, ведь по отношению к ним уже
выработана определенная политика и удовлетворены их разумные требования? "Чем
дольше медлит правительство, тем уютнее чувствуют себя преступники, выигрывая
время и сохраняя в своих руках мощное средство давления на власть", - писала Диана.
Ей начинало казаться, что посреднические усилия из добродетели превратились в
подобие шахматной партии, где каждый двигает свои фигуры, следя, кто раньше
поставит мат. "Выходит, я здесь просто пешка? - спрашивала себя Диана и сама же
отвечала с уверенностью: - Меня не покидает мысль, что все мы - отработанный
материал". Недобрым словом поминает она и уже прекратившую свое существование
группу Почетных граждан: "Они начали с высоких, гуманных целей, а кончили
оказанием услуг Подлежащим Экстрадиции".
В конце января в комнату Пачо Сантоса вбежал сдающий смену охранник.
- Все, конец! Начинают убивать заложников.
По его словам, речь идет о мести за смерть братьей Приско. Заявление уже готово, его
обнародуют через несколько часов. Первая - Марина Монтойя, потом по очереди через
каждые три дня: Ричард Бесерра, Беатрис, Маруха и Диана.
- Вы - последний, - успокоил охранник, - так что можете не волноваться, наше
правительство больше двух трупов не выдержит.
Пачо охватил ужас: легко было подсчитать, что если верить охраннику, ему осталось
жить восемнадцать дней. Недолго думая, он решил без всяких черновиков написать жене
и детям письмо; шесть страниц школьной тетради были заполнены его привычно
мелким, но более разборчивым почерком, каждую букву Пачо выводил отдельно, словно
печатал, мысли излагал четко и уверенно, понимая, что это не просто прощальное
письмо, а завещание.
"Я хочу одного: чтобы эта драма закончилась как можно быстрее, неважно чем, лишь
бы все мы наконец успокоились", - так начиналось письмо. Потом Пачо написал, как
бесконечно благодарен Марии Виктории, рядом с которой стал настоящим человеком,
гражданином, отцом; он сожалел только о том, что слишком много времени уделял
журналистской работе, а не дому. "Эти угрызения совести я уношу в могилу". Что
касается детей, совсем еще малюток, он верил, что оставляет их в надежных руках.
"Расскажи им обо мне, когда придет время, когда они смогут понять, что произошло, и
без лишнего драматизма воспримут всю бессмысленность моих страданий и смерти".
Пачо благодарил отца за все, что тот сделал для него, умоляя его "привести в порядок все
дела прежде, чем присоединиться ко мне, чтобы не перекладывать эти заботы на плечи
детей в канун надвигающейся трагедии". Здесь он коснулся "скучной, но важной для
будущего" части своего послания: материального благополучия детей и объединения
семьи вокруг "Тьемпо", Первое зависело в основном от страховки, оформленной газетой
на его жену и детей. "Прошу тебя, потребуй все, что нам положено, это, по крайней мере,
как-то оправдает мои жертвы ради газеты". Что касается будущего газеты, ее
профессиональных, коммерческих и политических перспектив, Пачо к первую очередь
беспокоили внутреннее сутяжничество и распри, свойственные многочисленной семье.
"После стольких страданий будет жаль, если "Тьемпо" развалится на части или попадет в
чужие руки". В конце письма Пачо еще раз поблагодарил Мариаве за радостные
воспоминания о счастливо прожитых днях.
Взяв письмо, охранник заверил с пониманием:
- Не волнуйся, папаша, я позабочусь, чтобы оно дошло.
На самом деле у Пачо Сантоса уже не было в запасе
...Закладка в соц.сетях
