Жанр: Драма
История одной смерти, о которой знали заранее
...вает сексуальность, но, напротив
- та, что ставит преграду; именно запрет или, по крайней мере, способ,
которым он осуществляется, и та строгость, с которой он налагается, и будут
теперь производить различие. Именно тут теория подавления, которая
мало-помалу покроет весь диспозитив сексуальности и придаст ему значение
всеобщего запрета, имеет свои истоки. Исторически она связана с
распространением диспозитива сексуальности. С одной стороны, она начнет
обосновывать его авторитарное и принудительное распространение, устанавливая
принцип подчинения всякой сексуальности закону и, более того, утверждая, что
она является сексуальностью лишь в силу действия закона: нужно не просто
подчинить вашу сексуальность закону, но - не иначе как подчинив себя закону,
вы обретете сексуальность. Но, с другой стороны, теория подавления будет
компенсировать это всеобщее распространение диспозитива сексуальности
анализом дифференциального действия запретов соответственно социальным
классам. От дискурса, который в конце XVIII века говорил: "Есть в нас один
ценный элемент, которого должно опасаться и обращаться с ним с
предосторожностью, которому нужно посвятить все свои заботы, если только мы
не хотим, чтобы он повлек за собой неисчислимые беды",- от этого дискурса
перешли к другому, который говорит: "Наша сексуальность, в отличие от
сексуальности других, подвержена режиму такого интенсивного подавления, что
отныне тут и лежит опасность; секс - это не просто опасная тайна, как без
конца говорили предыдущим поколениям нравственные наставники, моралисты,
педагоги и врачи; его не только нужно извлечь из его логова, в его истине,
но: если он и несет с собой столько опас-
{i}234{/i}
ностей, то это потому, что слишком долго - совестливость ли, слишком
острое чувство греха или лицемерие, как вам будет угодно,- его заставляли
молчать". Отныне социальная дифференциация будет утверждать себя не через
"сексуальное" качество тела, но через интенсивность его подавления.
Психоанализ встраивается в этом месте: одновременно и как теория
сущностной соотнесенности закона и желания и как техника устранения эффектов
запрета там, где его строгость делает его патогенным. Психоанализ в своем
историческом возникновении не может быть отделен от генерализации
диспозитива сексуальности и от вторичных механизмов дифференциации, которые
в этом месте себя проявили. С этой точки зрения опять-таки показательна
проблема инцеста. Как мы видели, с одной стороны, запрет инцеста
устанавливается в качестве абсолютно универсального принципа, который
позволяет мыслить одновременно и систему супружества и распорядок
сексуальности; в той или иной форме, стало быть, запрет этот действителен
для всякого общества и для каждого индивида. На практике же психоанализ
ставит перед собой задачу устранить у тех, кто вынужден к нему прибегнуть,
те эффекты вытеснения, которые этим запретом могут быть индуцированы;
психоанализ помогает им артикулировать в дискурсе их инцестуозное желание. И
в то же самое время была предпринята настоящая травля по отношению к
инцестуозным практикам, как они существовали в деревнях и в некоторых
городских слоях, куда психоанализ не имел доступа,- чтобы положить этому
конец, была установлена тогда плотная административная и судебная решетка.
Целая политика охраны детства и взятия опеки над несовершеннолетними "в
опасности" была отчасти нацелена на изъятие детей из тех семей, которые -
либо из-за тесноты и сомни-
235
тельной близости, либо из-за привычки к разврату, из-за дикой
"примитивности" или дегенерации - подозревались в практиковании инцеста.
Тогда как начиная с XVIII века диспозитив сексуальности интенсифицировал
аффективные отношения и телесную близость между родителями и детьми, тогда
как в буржуазной семье имело место постоянное побуждение к инцесту,-
распорядок сексуальности, который применялся по отношению к народным
классам, подразумевал, напротив, исключение практик инцеста или, по крайней
мере, их перевод в другую форму. В то самое время, когда, с одной стороны,
инцест преследуется как поведение, психоанализ, с другой стороны, проявляет
рвение, чтобы дать ему жизнь в качестве желания и снять - для тех, кто от
этого страдает,- ту строгость, которая его вытесняет. Не следует забывать,
что открытие "Эдипа" совпало по времени с юридическим закреплением практики
лишения отцовских прав (во Франции - законами 1889 и 1898 годов). В то
время, когда Фрейд выяснял, в чем состояло желание Доры, и позволял ему себя
сформулировать, - в это время вооружались для того, чтобы в других
социальных слоях найти разрешение для всех этих достойных порицания форм
близости; с одной стороны, отец был возведен в объект обязательной любви, но
с другой - если он был любовником, он лишался законом родительских прав.
Таким образом, психоанализ как резервированная терапевтическая практика
выполнял, теперь уже в генерализованном диспозитиве сексуальности,
дифференцирующую роль по отношению к другим процедурам. Те, кто потеряли
исключительную привилегию заботиться о своей сексуальности, обладают отныне
привилегией в большей, нежели другие, степени испытывать то, что ее
запрещает, и располагать методом, позволяющим устранить вытеснение.
{i}236{/i}
История диспозитива сексуальности, как он сложился начиная с
классической эпохи, может выступить в качестве археологии психоанализа. И в
самом деле, как мы уже видели, психоанализ выполняет в этом диспозитиве
одновременно ряд ролей: он является механизмом пристегивания сексуальности к
системе супружества; он встает в оппозицию теории дегенерации; он
функционирует как дифференцирующий элемент в общей технологии секса. Спокон
веков сложившееся великое требование признания получает благодаря ему новый
смысл - смысл предписания к снятию вытеснения. Дело истины оказывается
отныне связанным с тем, чтобы подвергать сомнению самый запрет.
Так вот, само это открывало возможность для значительного тактического
перемещения: реинтерпретировать весь диспозитив сексуальности в терминах
всеобщего подавления; привязать это подавление к общим механизмам господства
и эксплуатации; связать друг с другом процессы, позволяющие освобождаться
теперь как от одного, так и от другого. Таким вот образом в период между
двумя мировыми войнами и вокруг Вильгельма Рейха сложилась
историко-политическая критика сексуального подавления. Ценность и реальные
последствия этой критики были значительными. Но самая возможность ее успеха
была связана с тем фактом, что она развертывалась по-прежнему внутри
диспозитива сексуальности, а не вне или против него. Уже того факта, что так
много изменений могло произойти в сексуальном поведении западных обществ без
того, чтобы было реализовано хотя бы одно из политических обещаний или
условий, которые В.Рейх с этим связывал, достаточно, чтобы доказать, что вся
эта "революция" секса, вся эта "антирепрессивная" борьба представляют собой
не более, но и не менее - и уже это было очень важно,- чем такти-
{i}237{/i}
ческое перемещение и переворачивание внутри великого диспозитива
сексуальности. Но понятно также, почему невозможно было требовать от этой
критики, чтобы она была решеткой для истории самого этого диспозитива*. Или
принципом движения за его демонтирование.
V. Право на смерть и
власть над жизнью
В течение длительного времени одной из характерных привилегий
суверенной власти было право на жизнь и на смерть. Формально оно
происходило, без сомнения, из прежней {i}patria potestas,{/i} дававшей отцу
римской семьи право "распоряжаться" жизнью своих детей как жизнью рабов; он
им ее "дал" - он мог ее у них и отнять. Право на жизнь и на смерть, как оно
формулируется у классических теоретиков, является по отношению к этому праву
уже гораздо более мягкой формой. Это право суверена по отношению к своим
подданным уже не мыслят больше как абсолютное и безусловное, но как право,
которое осуществляется лишь в тех случаях, когда возникает угроза самому его
существованию: своего рода право на ответное действие. Ему угрожают внешние
враги, которые хотят его свергнуть или оспорить его права? Тогда он может на
законном основании вести войну и требовать от своих подданных участвовать в
защите государства; не "предполагая прямо их смерть", он обладает законным
правом "подвергать опасности их жизнь" - в этом смысле он осуществляет по
отношению к ним "непрямое" право на жизнь и на смерть'. Но вот если один из
них выступит против него и нарушит его законы, тогда он может осуществить
над жизнью своего подданного прямое право: карая, он его убивает. Так
понимаемое право на жизнь и на
_______
1 S. Pufendorf, {i}Le Droit de la nature{/i} (франц. перевод
1734),p.445.
{i}238{/i}
смерть больше уже не является абсолютной привилегией: оно обусловлено
защитой суверена и его собственным выживанием. Нужно ли вместе с Гоббсом
мыслить его как передачу государю того права, которым каждый якобы обладал в
естественном состоянии,- права защищать свою жизнь ценой смерти других? Или
же нужно видеть в этом некое особое право, которое появляется вместе с
формированием того нового юридического существа, каковым является суверен1?
Во всяком случае, право на жизнь и на смерть - как в этой современной форме,
относительной и ограниченной, так и в прежней своей абсолютной форме,-
является асимметричным правом. Суверен здесь осуществляет свое право на
жизнь, лишь приводя в действие свое право убивать или воздерживаясь от того;
свою власть над жизнью он маркирует лишь смертью, которую он в состоянии
потребовать. Право, которое формулируется как право "на жизнь и на смерть",
в действительности является правом {i}заставить{/i} умереть или
{i}сохранить{/i} жизнь. В конце концов, неслучайно оно символизировалось
мечом. И, быть может, эту юридическую форму следует отнести к тому
историческому типу общества, в котором власть осуществлялась преимущественно
в качестве инстанции взимания, механизма отнимания, права присвоения части
богатств и навязанного подданным вымогательства произведенных продуктов,
благ, услуг, труда и крови. Власть здесь была, в первую очередь, правом
захвата - над вещами, временем, телами и, в конечном счете - над жизнью; ее
_____
1 "Точно так же, как сложное тело может обладать свойствами, которые не
обнаруживаются ни у одного из простых тел, из соединения которых оно
образовано, так и юридическое тело может иметь - в силу самого объединения
людей, его составляющих,- некоторые права, которыми формально не было
облечено ни одно из частных лиц и осуществлять которые подобает только
предводителям". Pufendorf, /or. rit.i p.452.
{i}239{/i}
кульминацией была привилегия завладеть жизнью для того, чтобы ее
уничтожить.
Так вот, Запад претерпел, начиная с классической эпохи, очень глубокую
трансформацию этих механизмов власти. "Взимание" мало-помалу перестает быть
ее преимущественной формой, но оказывается лишь одним из элементов наряду с
другими, обладающими функциями побуждения, усиления, контроля, надзора,
умножения и организации сил, которые власть себе подчиняет - власть,
предназначенная скорее для того, чтобы силы производить, заставлять их расти
и их упорядочивать, нежели для того, чтобы ставить им заслон, заставлять их
покориться или их разрушать. Право на смерть с тех пор обнаруживает
тенденцию перейти - или, по крайней мере, опереться - на требования власти,
которая управляет жизнью, и упорядочивать себя тем, что эти требования
провозглашают. Эта смерть, которая основывалась на праве суверена защищаться
или требовать защиты, предстает теперь только изнанкой права, которым
обладает социальное тело,- права обеспечивать свою жизнь, поддерживать и
приумножать ее. Никогда, однако, войны не были столь кровавыми, как теперь,
начиная с XIX века, и никогда прежде, при прочих равных условиях, правящие
режимы не производили такие массовые бойни по отношению к своим собственным
народам. Но эта чудовищная власть смерти - и именно это, быть может, и дает
ей часть ее силы и того цинизма, с каким она столь далеко раздвинула свои
границы,- выдает себя в качестве дополнения к власти, которая позитивным
образом осуществляется над жизнью, которая берется ею управлять, ее
усиливать и умножать, осуществлять педантичный контроль над ней и ее
регулирование в целом. Войны не ведутся больше во имя суверена, которого
нужно защищать,- они ведутся теперь во имя всех; целые народы стравлива-
{i}240{/i}
ют друг с другом, чтобы они друг друга убивали во имя необходимости
жить. Бойни стали жизненно необходимыми. Именно в качестве управляющих
жизнью и выживанием, телами и родом, стольким режимам удалось развязать
столько войн, заставляя убивать столько людей. И благодаря повороту,
замыкающему круг, чем больше технология войн разворачивает их в сторону
полного истребления, тем больше, действительно, решение, которое их
развязывает или их прекращает, подчиняется голым соображениям выживания.
Ядерная ситуация сегодня - это только конечная точка этого процесса: власть
предавать одну часть населения тотальной смерти есть оборотная сторона
власти гарантировать другой части сохранение ее существования. Принцип: мочь
убивать, чтобы мочь жить*, на который опиралась тактика сражений, стал
стратегическим принципом отношений между государствами. Но существование, о
котором теперь идет речь, - это уже не существование суверенного
государства, но биологическое существование населения. Если геноцид и впрямь
является мечтой современных режимов власти, то не потому, что сегодня
возвращается прежнее право убивать; но потому, что власть располагается и
осуществляется на уровне жизни, рода, расы и массовых феноменов
народонаселения.
На другом уровне я мог бы взять пример смертной казни. В течение
долгого времени она наряду с войной была еще одной формой права меча; она
представляла собой ответ суверена тому, кто бросает вызов его воле, его
закону, его особе. Тех, кто умирает на эшафоте - в противоположность тем,
кто умирает на войне,- становилось все меньше и меньше. Но одних становилось
меньше, а других - больше в силу одних и тех же причин. С тех пор, как
власть взяла на себя функцию заведовать жизнью, применение смертной казни
становилось все более и более затруднительным
{i}241{/i}
вовсе не в связи с появлением гуманных чувств, но в силу самих
оснований существования власти и логики ее отправления. Каким образом власть
может осуществлять свои высшие полномочия, приговаривая к смерти, если ее
главнейшая роль состоит в том, чтобы обеспечивать, поддерживать, укреплять,
умножать жизнь и ее упорядочивать? Для такой власти смертная казнь - это
одновременно предел, позор и противоречие*. Отсюда тот факт, что ее удалось
сохранить лишь за счет апелляции к чудовищности преступника, его
неисправимости и к задаче охраны общества, а не к чрезвычайности самого
преступления.
На законном основании теперь убивают тех, кто представляет для других
своего рода биологическую опасность.
Можно было бы сказать, что прежнее право {i}заставить{/i} умереть или
{i}сохранить{/i} жизнь было замещено властью {i}заставить{/i} жить или
{i}отвергнуть{/i} в смерть. Этим, быть может, и объясняется та
дисквалификация смерти, знаком которой выступает недавний выход из
употребления сопровождавших ее ритуалов. Усердие, с которым стараются
замолчать смерть, связано не столько с той неизвестной ранее тревогой,
которая якобы делает ее невыносимой для наших обществ, сколько с тем фактом,
что процедуры власти неизменно от нее отворачиваются. Будучи переходом из
одного мира в другой, смерть была сменой владычества земного на другое,
несопоставимо более могущественное; пышное зрелище, которым ее обставляли,
было из разряда политической церемонии. Именно на жизнь и по всему ее ходу
власть устанавливает теперь свои капканы; смерть же теперь - ее предел, то,
что от нее ускользает; смерть становится самой потаенной точкой
существования, самой "частной" точкой. Самоубийство, которое прежде
считалось преступлением, поскольку было способом присвоить себе право на
{i}242{/i}
смерть, отправлять которое мог лишь суверен - тот ли что здесь, на
земле, или тот, что там, по ту сторону,- не нужно удивляться, что именно оно
стало в ходе XIX века одной из первых форм поведения, вошедших в поле
социологического анализа; именно оно заставило появиться - на границах и в
зазорах осуществляющейся над жизнью власти - индивидуальное и частное право
умереть. Это упорствование в том, чтобы умирать,- такое странное и, тем не
менее, такое регулярное, такое постоянное в своих проявлениях, а,
следовательно, столь мало объяснимое индивидуальными особенностями и
случайными обстоятельствами, - это упорствование было одним из первых
потрясений того общества, где политическая власть как раз только что взяла
на себя задачу заведовать жизнью.
Конкретно говоря, эта власть над жизнью уже с XVII века развивалась в
двух основных формах; формы эти, впрочем, не являются антитетичными; они
представляют собой, скорее, два полюса развития, связанных друг с другом
целым пучком посредующих отношений. Один из этих полюсов - тот, кажется, что
сформировался первым,- был центрирован вокруг тела, понимаемого как машина:
его дрессура, увеличение его способностей, выкачивание его сил, параллельный
рост его полезности и его покорности, его включение в эффективные и
экономичные системы контроля - все это обеспечивалось процедурами власти,
которые составляют характерную особенность {i}дисциплин{/i} тела{i},-{/i}
целая {i}анатома-политика человеческого тела.{/i} Второй, сформировавшийся
несколько позже, к середине XVIII века, центрирован вокруг тела-рода, вокруг
тела, которое пронизано механикой живого и служит опорой для биологических
процессов: размножения, рождаемости и смертности, Уровня здоровья,
продолжительности жизни, долголетия - вместе со всеми условиями, от которых
мо-
{i}243{/i}
жет зависеть варьирование этих процессов; попечение о них
осуществляется посредством целой серии вмешательств и {i}регулирующих
способов контроля -{/i} настоящая {i}био-политика народонаселения.{/i}
Дисциплины тела и способы регулирования населения образуют те два полюса,
вокруг которых развернулась организация власти над жизнью. Учреждение на
протяжении классической эпохи этой великой технологии с двойным лицом:
анатомическим и биологическим, индивидуализирующим и специфицирующим,
обращенным в сторону достижений тела или в сторону процессов жизни,-
учреждение этой технологии характеризует власть, высшим делом которой отныне
является уже, быть может, не убивать, но инвестировать жизнь от края до
края.
Прежнее могущество смерти, в котором символизировалась власть суверена,
теперь тщательно скрыто управлением телами и расчетливым заведованием
жизнью. Быстрое развитие в классическую эпоху различных дисциплин: школ,
коллежей, казарм, мастерских; появление в поле политических практик и
экономических наблюдений проблем рождаемости, долголетия, общественного
здоровья, жилища, миграции; словом - взрыв различных и многочисленных техник
подчинения тел и контроля за населением. Так открывается эра "био-власти".
Два направления, в которых она развивается, еще в XVIII веке предстают
отчетливо разделенными. Со стороны дисциплины - это такие институты, как
армия или школа; это - размышления о тактике, об обучении и воспитании, о
порядке обществ, размышления, которые простираются от собственно военных
анализов Маршала де Сакса до политических мечтаний Гибера или Сервана. Со
стороны же способов регулирования народонаселения - это демография, оценка
отношения между ресурсами и жителями, это - составление статисти-
{i}244{/i}
ческих таблиц богатств и их обращения, жизней и их возможной
продолжительности: Кенэ, Моо, Зюс-мильх. Философией "идеологов"* как теорией
идеи, знака, индивидуального генезиса ощущений, но также и как теорией
социального сочетания интересов, "идеологией" как теорией обучения, но также
и как теорией общественного договора и упорядоченного формирования
социального тела,- всем этим и конституировался, несомненно, тот абстрактный
дискурс, в рамках которого попытались согласовать эти две техники власти,
чтобы сделать из этого некую общую теорию. На самом деле сочленение этих
техник произойдет не на уровне спекулятивного дискурса, но в форме
конкретных устройств, которые в XIX веке и образуют великую технологию
власти: диспозитив сексуальности будет одним из них, и одним из самых
важных.
Эта био-власть была, без сомнения, необходимым элементом в развитии
капитализма, которое могло быть обеспечено лишь ценою контролируемого
включения тел в аппарат производства и через подгонку феноменов
народонаселения к экономическим процессам. Но развитие это потребовало и
большего: понадобился рост и того и другого - понадобилось усиление обоих,
но одновременно их доступность для использования и их послушность;
понадобились методы власти, пригодные для приумножения сил, способностей,
жизни вообще,- но так, однако, чтобы не затруднить подчинение себе всего
этого; если складывание крупных государственных аппаратов в качестве
{i}институтов{/i} власти способствовало сохранению производственных
отношений, то первые элементы анатомо- и био-политики - созданные в XVIII
веке в качестве {i}техник{/i} власти, присутствующих на всех уровнях
социального тела и используемых весьма различными институтами (как семьей,
{i}245{/i}
так и армией, как школой, так и полицией, как индивидуальной медициной,
так и управлением людскими общностями),- эти элементы действовали на уровне
экономических процессов, их развертывания, равно как и сил, которые в них
задействованы и их поддерживают; они выступали также и как факторы
социальной сегрегации и иерархизации, оказывая действие на соответствующие
силы тел и общностей, обеспечивая отношения господства и эффекты гегемонии;
подгонка накопления людей к накоплению капитала, сочленение роста
человеческих групп с экспансией производительных сил и с дифференциальным
распределением прибыли - все это стало отчасти возможным благодаря
отправлению био-власти в ее многообразных формах и приемах. Инвестирование в
живое тело, признание высокой его ценности и распределенное управление его
силами были в тот момент необходимы.
Известно, сколько раз ставился вопрос о роли аскетической морали при
начальном формировании капитализма; но то, что произошло в XVIII веке в
некоторых странах Запада и что закрепилось развитием капитализма,- это иной
феномен и, возможно, гораздо большего масштаба, чем эта новая мораль,
которая, казалось, дисквалифицирует тело; это было не меньше, чем вступление
жизни в историю,- я хочу сказать: вступление феноменов, свойственных жизни
человеческого рода, в порядок знания и власти - в поле политических техник.
Речь идет не о том, что именно в этот момент и произошел первый контакт
жизни и истории. Напротив, давление биологического на историческое в течение
тысячелетий было чрезвычайно сильным. Эпидемия и голод образовывали две
важнейшие драматические формы этого отношения, которое, таким образом,
пребывало размещенным под знаком смерти; экономическое, а главным образом
сельскохозяйственное развитие в
{i}246{/i}
XVIII веке, увеличение производительности и ресурсов, еще более
быстрое, чем демографический рост, которому оно благоприятствовало,-
благодаря своего рода круговому процессу все это способствовало некоторому
ослаблению этих глубинных угроз: не считая нескольких рецидивов, эра великих
опустошений - голода и чумы - закончилась незадолго до французской
революции; смерть перестает уже прямо и неотступно преследовать жизнь. Но в
то же время этому ослаблению содействовало и развитие знаний о жизни вообще,
и усовершенствование сельскохозяйственных техник, равно как и наблюдения и
меры, направленные на жизнь и выживание людей,- относительное овладение
жизнью отодвигало некоторые из неотвратимых угроз смерти. В обретенном таким
образом пространстве действия, организуя и расширяя его, разного рода
технологии власти и знания принимают во внимание процессы жизни и
принимаются их контролировать и изменять. Западный человек мало-помалу
узнает, что значит быть видом живого в мире живого, иметь тело, условия
существования, статистическую продолжительность жизни, индивидуальное и
коллективное здоровье, силы, которые можно изменять, и пространство, где они
могут быть распределены оптимальным образом. Несомненно, впервые за всю
историю биологическое здесь отражается в политическом; "жить" - этот факт не
выступает уже больше недоступным
...Закладка в соц.сетях
