Жанр: Драма
Генерал в своём лабиринте
...чной боли". Потом всю жизнь генерал
твердил, что расстрела Пиара требовала политическая ситуация, что, наказав
восставших, он спас страну и избежал гражданской войны. В любом случае более
жестоко он не поступал за всю жизнь, но только эта жестокость позволила ему
укрепить свою позицию; он снова сосредоточил управление страной в своих руках и
уверенно пошел по дороге славы.
Теперь, тринадцать лет спустя, на вилле Соледад, он, казалось, не сознавал, что
время течет не останавливаясь. Генерал смотрел на площадь до тех пор, пока по
ней не прошла старуха-торговка в лохмотьях, - она вела за собой осла, груженного
скорлупой кокосовых орехов, наполненных водой, - и пока ее тень не распугала
дерущихся петухов. Тогда, вздохнув с облегчением, он снова лег в гамак и, хотя
его никто не спрашивал, ответил на вопрос, который с той трагической ночи в
Анго-стуре мучил Хосе Паласиоса:
- Я бы и сейчас так поступил.
Ходить для него было мукой, и не потому что он мог упасть, а потому что все
могли увидеть, каких огромных усилий ему это стоит. А когда он спускался или
поднимался по лестнице, лучше было бы, если бы кто-то ему помог. Правда, если
ему действительно нужна была чья-то поддерживающая рука, он все равно всегда от
нее отказывался.
- Спасибо, - говорил он, - я пока могу ходить сам.
Но однажды не смог. Хотел спуститься по лестнице и вдруг потерял сознание. "Я не
устоял на ногах и упал, не понимая, что происходит, полумертвый от страха", -
рассказывал он потом своему другу. В этот раз он чудом остался жив - в обморок
он упал на самом верху лестницы и не покатился вниз только потому, что был почти
невесом.
Доктор Кастельбондо срочно доставил его в город Барранка-де-Сан-Николас в
коляске дона Бартоломе Молинареса - в его доме на улице Анча генерал
останавливался в прошлый приезд, и теперь для него была приготовлена та же самая
спальня, большая, хорошо проветриваемая. В дороге из левого глаза у него стал
сочиться гной, и это не давало ему ни минуты покоя. Он ехал, чуждый всему, и
порой казалось, что он молится, но на самом деле он шептал про себя строфы
любимых стихотворений. Доктор вытирал генералу глаз своим носовым платком и
недоумевал, почему тот, будучи таким ревностным блюстителем чистоты, сам не
вытирает сочащийся гной. При въезде в город он несколько оживился: стадо коров
чуть не столкнуло его коляску с дороги и опрокинуло двуколку ехавшего навстречу
священника. Перевернувшись в воздухе, тот шлепнулся наземь, но тут же, весь в
песке, с поцарапанным лбом и ладонями, вскочил. Когда священник оправился от
падения, гренадерам пришлось расчищать ему дорогу сквозь толпу праздных зевак и
голых ребятишек - те смаковали происшествие, не подозревая, что за человек,
похожий на мертвеца, сидит в глубине коляски.
Доктор представил священника как одного из немногих сторонников генерала уже в
те времена, когда епископы метали с амвона против него громы и молнии, и он был
отлучен от церкви как алчный и похотливый масон. Генерал, казалось, не слушал и
оживился только тогда, когда увидел кровь на сутане священника. Тот просил его
употребить всю свою власть, чтобы коровы не разгуливали без присмотра по городу,
где и так рискованно ходить по улицам из-за большого количества колясок.
- Не усложняйте себе жизнь, ваше преподобие, - произнес генерал, не глядя на
него. - По всей стране одно и то же.
Полуденное солнце неподвижно застыло над пыльными улицами, широкими и
безлюдными, и город затопила жара. Генерал собирался пробыть в этом городе не
дольше, чем это было необходимо, чтобы оправиться от падения на лестнице, и
хотел дождаться волнения на море, ибо французский учебник рекомендовал выходить
в море во время качки - это якобы лечит от разлития желчи и прочищает желудок.
От последствий обморока он оправился быстро, но не так-то просто было увязать
наличие корабля с плохой погодой.
Раздраженный тем, что ему не подчиняется собственное тело, генерал не находил в
себе сил ни на какую политическую или общественную деятельность; а если он и
принимал кого-либо - это были самые близкие друзья, они приезжали в город
попрощаться с ним. Дом был просторным и прохладным, насколько это могло быть в
ноябре, и хозяева из-за генерала превратили свой дом в госпиталь. Война разорила
дона Бартоломе Молинареса, он исполнял обязанности начальника почты, не получая
жалованья, вот уже десять лет. Но это был такой гостеприимный и доброжелательный
человек, что генерал стал называть его "папашей" еще в свой прошлый приезд. Жена
дона Бартоломе, яростная сторонница матриархата, занималась плетением кружев на
коклюшках, - их она удачно продавала пассажирам судов, прибывающих из Европы, но
с того дня, как у них поселился генерал, она стала отдавать заботам о нем все
свое время. Дело дошло до того, что хозяйка дома поссорилась с Фернандой
Толстухой: без разрешения Фернанды, убежденная, что это помогает от боли в
груди, она дала ему чечевицу с оливковым маслом; и генерал съел ее из
благодарности за заботу, проявленную к нему.
В те дни генерал был в мрачном расположении духа; загноившийся глаз его сильно
беспокоил, и он согласился даже на примочки из яблочной воды. Иногда он играл в
карты - это было эфемерным спасением от москитов и вечернего уныния. На генерала
часто находили приступы раскаяния, и однажды, беседуя полушутя, полусерьезно с
хозяевами дома, он удивил их словами, что одно доброе воспоминание стоит тысячи
выигранных сражений.
- Даже в политике? - спросил сеньор Молина-рес.
- Особенно в политике, - ответил генерал. - Мы не объединились с Сантандером и
потеряли всех.
- Пока есть друзья, есть надежда, - сказал Молинарес.
- Нет, - отозвался генерал. - То, что случилось со мной, - не вероломство моих
врагов, а усердие моих друзей. Это они ввергли меня в беду - уговорили на
Учргдительное собрание в Оканье, они навязали мне монархический мираж, они
вынудили меня согласиться на повторные выборы, приводя те же самые доводы,
которыми подтверждали потом необходимость моей отставки, а теперь они держат
меня пленником в этой стране, где мне уже нечего больше терять.
Дождь лил без конца, и память сморщилась от сырости. Жара даже ночью была такой
сильной, что генерал вынужден был по несколько раз менять влажную от пота ночную
рубашку. "Я чувствую себя так, будто меня сварили", - жаловался он. Однажды
вечером он больше трех часов просидел на балконе - смотрел, как потоки
обрушившегося на землю ливня уносят обломки бедняцких лачуг, домашнюю утварь,
трупы животных и готовы, кажется, смыть даже каменные дома.
Однажды во время дождя пришел командующий Хуан Глен, префект города, и сказал:
арестована одна из служанок сеньора Висбаля - она как святую реликвию продавала
волосы генерала, остриженные им на вилле Соледад. В который уже раз у него
сжалось сердце при мысли о том, что все, к нему относящееся, превращается в
товар.
- Со мной поступают так, будто я уже умер, - сказал он.
Сеньора Молинарес, чтобы не упустить ни одного слова генерала, подвинула креслокачалку
к карточному столу.
- С вами поступают так, - сказала она, - как со святым, и вы это заслужили.
- Что ж, - сказал он, - раз так, пусть эту несчастную освободят.
Он больше не читал. Если ему нужно было написать письмо, он ограничивался тем,
что давал указания Фернандо, и те немногие из писем, что подписывал, даже не
просматривал. Утренние часы он проводил, глядя с балкона на пустынные улицы, на
осла, груженного бурдюками с водой, на разбитную веселую негритянку, продававшую
сверкавшие на солнце ножи, на детей, что ровно в одиннадцать возвращались из
школы, на священника в ветхой залатанной сутане - тот, мучимый жарой,
благословлял его с церковной паперти. В час дня, когда у всех сиеста, он уходил
на берег морского канала со стоячей гнилой водой и, пугая своей тенью кур на
птичьем рынке, отвечая на приветствия тех немногих, кто узнавал его, еле-еле
живого и одетого в гражданское, добирался до казармы гренадер - барака с
навесом, стоявшего напротив речного порта. Его беспокоило падение морали в
армии, разъедаемой скукой, это падение достигло уже самого дна - генерал не мог
не видеть, что казармы превратились в бордели. Но однажды сержант, казалось,
оцепеневший от невыносимой в этот час жары, раскрыл ему глаза на суть дела.
- Нас доконала не мораль, ваше превосходительство, - сказал он ему, - а гонорея.
Только тогда он все понял. Местные лекари, знавшие из всей врачебной науки
только про клизмы из марганцовки и паллиативные действия молока с сахаром,
решили проблему просто: пусть ею занимаются военные власти; последние же никак
не могли договориться между собой, что им делать. Риску подвергался уже весь
город - так велика была угроза, и некогда блестящее войско республиканцев
выглядело как разносчик чумы. Генерал, разгневанный меньше, чем все ожидали,
решил проблему одним махом - с помощью строжайшего карантина.
Когда отсутствие и хороших и плохих новостей сделалось невыносимым, прибыл
верхом нарочный и привез непонятное послание от генерала Монтильи: "Человек уже
наш и дела идут правильным курсом". Послание показалось генералу таким странным
и таким загадочным, что он воспринял его как одно из важнейших донесений по
вопросам, которые рассматривал генеральный штаб. Он соотнес его с кампанией в
Риоаче, которой придавал решающее историческое значение, чего никто не хотел
признавать.
В те времена, с тех пор как струсившим правительством были запрещены шифрованные
послания, принесшие столь большую пользу в первые годы подпольной борьбы против
Испании, было принято посылать сообщения, в которых нарочито искажалась истинная
картина происходящего. Мысль о том, что военные обманывают его, мучила его
давно, опасения генерала разделял и Монтилья, и это еще больше затрудняло
разгадывание смысла записки и усиливало тревогу генерала. Тогда он под предлогом
покупки свежих фруктов и овощей и нескольких бутылок сухого хереса и светлого
пива, которых не было на местном рынке, послал Хосе Пала-сиоса в Санта-Марту.
Однако подлинной причиной была разгадка тайны, содержащейся в послании. А ларчик
просто открывался: Монтилья хотел сказать, что муж Миранды Линдсэй переведен из
тюрьмы в Онде в тюрьму Картахены и помилование - вопрос нескольких дней. Генерал
чувствовал себя таким обманутым столь легкой разгадкой, что даже не радовался
удаче своей спасительницы с Ямайки.
Епископ Санта-Марты в начале ноября письмом, написанным собственноручно,
поставил генерала в известность, что именно он своим апостольским
посредничеством успокоил брожение умов в соседнем городке Ла-Сьенага, где на
прошлой неделе была предпринята попытка мятежа в поддержку Риоачи. Генерал, хотя
ему и не понравилось, в какой форме епископ поспешил вернуть долг, поблагодарил
его тоже собственноручно и попросил Монтилью поблагодарить епископа.
Его отношения с монсеньором Эстевесом никогда еще не были более неопределенными.
Обладая славой кроткого доброго пастыря, епископ в глубине души был страстным
политиком, хотя и очень ограниченным, - противостоящим республике и всему тому,
что составляло политическое мышление генерала. На Высочайшем Конгрессе, где он
был вице-президентом, епископ хорошо усвоил свою роль: ослаблять власть Сукре -
и исполнял ее скорее не с энтузиазмом, а со злым умыслом, как во время выборов
сановников, так и при решении общей задачи дружеского урегулирования конфликта с
Венесуэлой. Супруги Молинарес, знавшие об отношениях епископа и генерала, нимало
не удивились, когда во время полдника он произнес одно из своих провидческих
иносказаний:
- Что будет с нашими детьми в этой стране, где революции заканчиваются благодаря
проворству епископов?!
Сеньора Молинарес ответила ему упреком, дружеским, но достаточно жестким.
- Даже если ваше превосходительство правы, я не хочу об этом знать, - сказала
она. - Мы всегда были и остаемся католиками.
Он немедленно оправдался:
- Без сомнения, куда большими, чем господин епископ, поскольку вместо того,
чтобы установить мир в Ла-Сьенаге во имя любви к Господу, он призывает прихожан
к войне с Картахеной.
- Мы тоже против тирании Картахены, - сказал сеньор Молинарес.
- Это я знаю, - ответил он. - Любой колумбиец - для вас вражеская страна.
Еще когда он был на вилле Соледад, генерал просил Монтилью прислать ему какоенибудь
небольшое судно, чтобы избавиться от разлития желчи с помощью качки.
Монтилья медлил, так как дон Хоакин де Мьер, испанский республиканец, компаньон
коммодора Эль-берса, обещал предоставить один из пароходов, ходивших по реке
Магдалене. Но обещание оказалось невыполненным, и в середине ноября Монтилья
прислал английское торговое судно - в Санта-Марту оно пришло неожиданно. Как
только генерал узнал о прибытии судна, то сразу же дал понять, что будет рад
воспользоваться возможностью уехать из страны. "Я решил ехать куда угодно, чтобы
не умереть здесь", - сказал он. Его охватило ощущение: Камилла ждет его на
балконе, уставленном цветами, вглядываясь в морской горизонт; и он вздохнул:
- На Ямайке меня любят.
Он велел Хосе Паласиосу собирать багаж и допоздна пытался найти какие-то
документы, которые собирался взять с собой во что бы то ни стало. Он так устал,
что беспробудно проспал три часа. На рассвете, едва очнувшись от сна, он
услышал: Хосе Паласиос бормочет жития святых.
- Мне спилось, что я в Санта-Марте, - сказал генерал. - Город чистый, дома белые
и одинаковые, но гора загораживает море.
- Значит, это была не Санта-Марта, - сказал Хосе Паласиос. - Это был Каракас.
Генерал толковал сон так, что выходило: они не поедут на Ямайку. Фернандо был в
порту с раннего утра, проверял перед отплытием каждую мелочь, а по возвращении в
дом увидел: дядя диктует Вильсону письмо - просит Урданету прислать ему новый
паспорт, чтобы уехать из страны, поскольку тот, который был выдан прежним
правительством, недействителен. Таково было единственное объяснение, почему
путешествие отложено.
Однако все были уверены, что истинной причиной послужили известия, полученные им
сегодня утром, о военных операциях в Риоаче, известия эти были еще хуже прежних.
Отечество распадалось на куски на всем пространстве от одного океана до другого,
призрак гражданской войны утверждался на его развалинах, и ничто так не мучило
генерала, как перспектива оставить армию в беде. "Нет такой жертвы, на которую
мы бы не пошли, чтобы спасти Риоачу", - сказал он. Доктор Ка-стельбондо был
озабочен словами генерала больше, чем его неизлечимыми болезнями, и был
единственным человеком, который умел сказать ему правду, не причинив боли.
- Весь мир разваливается на глазах, а вы говорите только о Риоаче, - сказал он
генералу. - В Риоаче никогда и не мечтали о такой чести.
Ответ последовал незамедлительно:
- От Риоачи зависит судьба всего нашего мира.
Он действительно в это верил и не мог скрыть тревоги, потому что хоть его войска
и приготовились к взятию Маракайбо, однако никогда не были так далеки от победы,
как теперь, И по мере того, как приближался декабрь с его топазовыми вечерами,
генерал все более опасался, что они не только потеряют Риоачу и, возможно, весь
округ, но что Венесуэла предпримет вторжение в Новую Гранаду, чтобы сровнять с
землей останки его мечтаний.
Погода начала меняться, и вместо гнетущего бесконечного дождя открылось
прозрачное небо, усеянное звездами. Генерал лежал в гамаке, чуждый волшебству
природы, глубоко ушедший в себя, иногда он играл в карты, нимало не интересуясь
исходом игры. Однажды морской бриз, наполненный ароматом роз, выхватил карты у
него из рук и сдвинул оконные задвижки. Сеньора Молинарес, понявшая, что это
раннее предвестие зимы, воскликнула: ((Декабрь!" Вильсон и Хосе Лаурен-сио
Сильва поспешили, пока в дом не ворвались сквозняки, закрыть окна. Но генерал, с
головой уйдя в себя, даже не пошевелился.
- Уже декабрь, а мы все топчемся на месте, - сказал он. - Недаром говорится:
лучше, если в армии никчемные сержанты, чем никчемные генералы.
Он продолжал играть, но потом неожиданно отложил карты в сторону и сказал Хосе
Лауренсио Сильве, чтобы тот готовился в дорогу. Полковник Вильсон, который
накануне вторично сгрузил свой багаж с корабля, растерялся.
- Корабль уже ушел, - сказал он.
Генералу это было известно. "Этот нам был ни к чему, - сказал он. - Надо плыть
на Риоачу, посмотрим, собираются ли наши хваленые генералы в конце концов
выиграть". Прежде чем выйти из-за стола, он решил как-то оправдаться перед
хозяевами дома.
- Речь идет даже не о войне, - сказал он им. - Это вопрос чести.
Так и получилось, что в восемь утра первого декабря он погрузился на бригантину
"Мануэль", которую сеньор Хоакин де Мьер предоставил в его распоряжение для
осуществления задуманных планов: вылечить желчный пузырь с помощью качки,
ослабить влияние святого Петра Александрийского, испытывающего его многими
болезнями и горестями без счета, и следовать до Риоачи, чтобы попытаться еще раз
объединить Америку. Генерал Мариано Монтилья, прибывший на борт бригантины с
генералом Хосе Мария Карреньо, добился того, чтобы судно сопровождал фрегат
"Грампус" из Соединенных Штатов, у которого кроме хорошего артиллерийского
оснащения был и хороший врач: его звали доктор Найт. Однако когда Монтилья
увидел, в каком плачевном состоянии генерал находится, то решил не только
выслушать суждения доктора Найта, но также и посоветоваться с личным врачом
генерала.
- Я вовсе не уверен, вынесет ли он это путешествие, - сказал доктор
Кастельбондо, - но пусть едет: все что угодно лучше, чем жить так.
Теплая, зловонная вода в морских каналах Сьенага-Гранде была почти неподвижна, и
они вышли в открытое море благодаря первым северным пассатам, которые в том
году, необыкновенно мягкие, начались раньше обычного. Бригантина была в отличном
состоянии, чистая и удобная, со специальной каютой для генерала, и, раздув
паруса, она весело понеслась по морю.
Генерал взошел на корабль в хорошем настроении и захотел остаться на палубе,
чтобы видеть заливные луга Магдалены, - но река была такой загрязненной, что ее
воды окрашивали море на несколько лиг в пепельный цвет. Одет он был в старые
вельветовые брюки, шляпу, какую носят в Андах, и в китель офицера английского
флота, который подарил ему капитан фрегата, и на солнце, овеваемый морским
ветром, не выглядел больным. Матросам фрегата удалось выловить гигантскую акулу,
в брюхе которой, среди предметов из скобяной лавки, нашли несколько шпор от
мужских сапог. Он все воспринимал с радостью туриста, он победил усталость и
даже воспрял духом. Сделав Хосе Паласиосу знак, чтобы тот подошел, генерал
шепнул:
- Сейчас папаша Молинарес, должно быть, сжигает подушку и закапывает в землю
ложки.
К полудню прошли мимо Сьенага-Гранде, обширного пространства, залитого мутной
водой, где великое множество птиц дрались из-за косяка золотистой морской рыбки.
На раскаленной селитряной равнине, между болотом и морем, где свет прозрачен, а
воздух чист, виднелись рыбацкие поселки с сетями, развешенными в патио для
просушки, а подальше показался таинственный городок Ла-Сьенага, дневные
привидения которого заставили учеников Гумбольдта усомниться в своих научных
познаниях. С другой стороны Сьенага-Гранде возвышалась корона вечных снегов
Сьерра-Невады.
Резвая бригантина почти летела над водой и была так легка и устойчива, что
морское путешествие не причиняло генералу никаких физических неудобств и потому
не способствовало излечению желчного пузыря. Однако когда они проходили мимо
отрогов сьерры, выступающих в море, ветер усилился и поднялись волны. Генерал
наблюдал за переменами на море с надеждой; все вокруг, вместе с хищными птицами,
которые летали у него над головой, начало кружиться, рубашка промокла от
холодного пота, а глаза наполнились слезами. Мон-тилья и Вильсон поддерживали
его, поскольку он был так легок, что его могло смыть с палубы волной. К вечеру,
когда входили в бухту Санта-Марты, его измученному телу уже нечего было
исторгать, и он бессильно лежал на капитанской койке, полуживой, но счастливый
тем, что его мечта сбылась. Монтилья был так напуган его состоянием, что, прежде
чем высадиться на берег, попросил доктора Найта еще раз осмотреть генерала, и
доктор сказал, что лучше всего перенести его на твердую землю, усадив на
сплетенные руки.
Жители Санта-Марты вообще не слишком-то интересовались официальной показухой, но
были еще и другие причины, почему на пристани оказалось так мало народу. СантаМарта
являлась одним из тех городов, который почти невозможно увлечь
республиканской идеей. Даже когда после битвы при Бойака была объявлена
независимость, вице-король Самано, чтобы подождать подмоги из Испании, сбежал
именно туда. Сам генерал пытался освободить город несколько раз, но удалось это
только Монтилье, уже когда республика утвердилась окончательно. К раздражению
монархистов, в городе царил дух неприятия Картахены как фаворитки центральной
власти, и то, что генерал питал слабость к картахенцам, было еще одной причиной,
почему его не встречали торжественно. Но еще более веской причиной было то, что
среди прочих своих сторонников он казнил адмирала Хосе Пруденсио Падилью,
который не только не принимал участия ни в каком заговоре, но был еще, как и
Пиар, мулатом. Неприязнь к правительству увеличилась после того, как к власти
пришел Урданета, председатель военного совета, вынесшего смертный приговор
адмиралу. Так что колокола собора, вопреки ожиданиям генерала, не звонили, и
никто не сумел толком объяснить почему, а пушки крепости дель Морро не гремели
салютом приветствия, поскольку на рассвете выяснилось, что порох на оружейном
складе подмочен. А еще раньше солдатам пришлось изрядно попотеть, чтобы генерал
не увидел надпись, сделанную углем на боковой стене собора: "Да здравствует Хосе
Пруден-сио!" Официальное сообщение о его прибытии смогло собрать в порту всего
нескольких человек. В глаза сразу бросалось отсутствие епископа Эстевеса,
первого и наиболее значительного из лиц, поставленных в известность о прибытии
генерала.
Дон Хоакин де Мьер до конца своих долгих дней будет помнить это жалкое существо,
вынесенное на носилках с корабля в жару сумерек, нечто, завернутое в шерстяное
одеяло, в двух шляпах, надетых одна на другую и надвинутых на самые брови,
существо, в котором едва теплилась жизнь. Однако больше всего запомнилось:
горячечная рука генерала, затрудненное дыхание и невесть откуда взявшаяся сила
духа, когда он встал с носилок, чтобы приветствовать всех собравшихся, одного за
другим, называя по имени каждого и перечисляя его звания, - а ведь с каким
трудом он держался на ногах, поддерживаемый своими адъютантами. Потом
самостоятельно сел в карету, рухнул на сиденье, бессильно откинувшись головой на
спинку, однако жадно глядя на все, что творилось за окном, на всю ту жизнь,
которая шла там, сиюминутная и неповторимая.
Кортежу колясок нужно было просто-напросто пересечь улицу и подъехать к зданию
старой таможни, приготовленному для него. Только что пробило восемь, была среда,
но на улице, прилегающей к бухте, дышалось из-за первых декабрьских ветров посубботнему
легко. Улицы были широкие и грязные, и дома каменной кладки с
массивными балконами здесь сохранились лучше, чем в любом другом месте страны. У
дверей домов, на стульях, сидели целые семьи, некоторые ждали его проезда прямо
посреди улицы. Тучи светлячков на деревьях освещали прилегающую к морю улицу
ярче, чем фонари.
Здание старой таможни было самой древней постройкой в стране, оно стояло уже
двести девяносто девять лет и недавно было отреставрировано. Генералу
приготовили спальню на втором этаже, с видом на бухту, но он предпочитал большую
часть времени проводить в главном зале, единственном, где были железные крюки
для гамака. Там стоял и грубо сработанный стол из красного дерева, на котором
шестнадцать дней спустя в душной комнате будет покоиться его набальзамированное
тело, одетое в голубой мундир, соответствующий его чину, но без восьми пуговиц
из чистого золота, кем-то оторванных в неразберихе смерти.
Казалось, только он один не верил, что час его смерти так близок. Но доктор
Александр Проспер Реверенд, французский врач, которого в девять вечера срочно
вызвал Монтилья, мог и не щупать у генерала пульс, чтобы понять: уже годы, как
он умирает. Тонкая шея, контраст между желтизной лица и кожей на груди наводили
на мысль, что главная причина умирания - пораженные легкие; и осмотры
последующих дней это подтвердили. Расспросив больного наедине - наполовину поиспански,
наполовину по-французски, - доктор убедился: генерал потрясающе
изобретателен в запутывании симптомов и усмирении боли и, кроме того, может
задерживать дыхание, чтобы не кашлять и не харкать во время осмотра. Диагноз,
поставленный доктором при первом осмотре, был подтвержден в результате
клинического обследования. Но в первом из тридцати трех медицинских бюллетеней,
которые были опубликованы в последующие за осмотром две недели, уделялось
одинаковое внимание как телесному истощению, так и тяжелейшему моральному
состоянию.
Доктору Реверенду было тридцать четыре года, он был уверен в себе как враче,
образован и хорошо одет. В Америку он приехал шесть лет назад, разочарованный
реставрацией Бурбонов на французском троне, бегло говорил и правильно писал на
испанском, но генерал воспользовался случаем, чтобы впервые за долгое время
показать собеседнику, как хорошо он владеет французским. Доктор схватил это на
лету.
- У вашего превосходительства парижский акцент, - сказал он.
- Акцент улицы Вивьен, - ответил генерал, оживившись. - Как вы узнали?
- Я рад, что мне удалось по одному акценту узнать парижский уголок, близкий
сердцу иностранца, - ответил врач. - Хотя сам я родился и вырос в маленьком
нормандском городке.
- В Нормандии хороший сыр и неважное вино, - заметил генерал.
- Возможно, в этом и заключается секрет нашего крепкого здоровья, - сказал
доктор.
Врач завоевал е
...Закладка в соц.сетях
