Жанр: Драма
Циники
...и опухшие ноги. Если бы это был настоящий
конь с копытами наподобие граненых стаканов, с высоким крутым задом
и если бы сани застегивались не рогожистым одеяльцем, а полостью отличного
синего сукна, опушенного енотом, послал бы сивоусый дед с высоты
своих козел прилипчатого нанимателя ко всем матерям. Но полостишка не
отличная, а как раз паршивенькая, да и мерин стар, бос и бородат, как
Лев Толстой.
Докучаев выматывает из старика грош за грошем спокойно, долботно,
уверенно.
Старик только мнет нахлобучку, ерзает на облучке и теребит вожжой.
- Ну, дед, сажаешь или не сажаешь? Цена красная.
И Докучаев отплывает в мрак из-под льдистой Полярной, воссиявшей над
Сандуновскими. Сворачивает за угол.
Дед кричит вдогонку:
- Садись уж! садись! куды пошел?
И отворачивает рогожистое одеяльце:
- Тебе, видно, барин, грош-то шибчей мово нужен.
Потом трогает мохрявой вожжой по мерину:
- Богатей на моем коне.
Докучаев разваливается на сиденьице:
- С вашим братом шкуродером разбогатеешь.
Улыбка отваливает его подбородок, более тяжелый, чем дверь в каземат.
Я один раз был с Ильей Петровичем в бане. Он моется в горячей, лежит
на верхней полке пупом вверх до седьмого пота, а под уход до рубцов стегается
березовым веником.
Русак!
27
"............................................................................................................................................................................."
В селе Любимовке Бузулукского уезда обнаружено человеческое тело, вырытое
из земли и частью употребленное в пищу.
По Нансеновскому подсчету голодает тридцать три миллиона человек.
Я говорю Докучаеву:
- Илья Петрович, в вас погибает огромный актер. Вы совершаете преступление,
что не пишете психологических романов. Это ужасно и несправедливо,
что вам приходится вести переговоры с чиновником из МУНИ, а не с
Железным Канцлером. Я полагаю, что несколько тысяч лет тому назад вы были
тем самым Мудрым Змием, который соблазнил Адама. Но при всех этих
пристойных качествах, дорогой Илья Петрович, все-таки не мешает иногда
знать историю. Хотя бы только своего народа. Невежество - опасная вещь.
Я уверен, что вы кстати, даже не слыхали о существовании хотя бы Ахмед-ибн-Фадлана.
А ведь он рассказал немало любопытных и, главное, вдосталь
полезных историй. В том числе и о некоторых превосходных обычаях
наших с вами Отдаленных предков. Он уверяет, например, что славяне,
"когда они видят человека подвижного и сведущего в делах, то говорят:
этому человеку приличествует служить Бегу; посему берут его, кладут ему
на шею веревку и вешают его на дереве, пока он не распадается на части".
Докучаев весело и громко смеется.
Чем больше я знаю Докучаева, тем больше он меня увлекает. Иногда из
любознательности я сопутствую ему в советские учреждения, на биржу, в
приемные наркомов, в кабинеты спецов, к столам делопроизводителей, к
бухгалтерским конторкам, в фабкомы, в месткомы. В кабаки, где он рачительствует
чинушам, и в игорные дома, где он довольно хитро играет на
проигрыш.
Я привык не удивляться, когда сегодня его вижу в собольей шапке и сибирской
дохе, завтра - в пальтишке, подбитом ветром, послезавтра - в
красноармейской шинели, наконец, в овчинном полушубке или кожаной куртке
восемнадцатого года.
Он меняет не только одежду, но и выражение лица, игру пальцев, нарядность
глаз и узор походки. Он говорит то с вологодским акцентом, то с
украинским, то с чухонским. На жаргоне газетных передовиц, съездовских
делегатов, биржевых маклеров, старомоскворецких купцов, братишек, бойцов.
Докучаев убежден, что человек должен быть устроен приблизительно так
же, как хороший английский несессер, в котором имеется все необходимое
для кругосветного путешествия в международном спальном вагоне - от коробочки
для презервативов до иконки святой девы.
Он не понимает, как могут существовать люди каких-то определенных
чувств, качеств и правил.
В докучаевском усовершенствованном несессере полагается находиться:
самоуверенности рядом с робостью, наглости со скромностью и бешеному самолюбию
рядом с полным и окончательным отсутствием его.
Человек, который хочет "делать деньги" в Советской России, должен
быть тем, чем ему нужно быть. В зависимости от того, с кем имеешь дело -
с толстовкой или с пиджаком, с дураком или с умным, с прохвостом или с
более или менее порядочным человеком.
Докучаев создал целую философию взятки. Он не верит в существование
"не берущих". Он утверждает, что Робеспьеру незаслуженно было присвоено
прозвище Неподкупный.
Докучаевская взятка имеет тысячи градаций и миллионы нюансов. От самой
грубой - из руки в руки - до тончайшей, как французская льстивость.
Докучаев говорит: "Все берут! Вопрос только - чем".
Он издевается - над такими словами, как: дружба, услуга, любезность,
помощь, благодарность, отзывчивость, беспокойство, внимательность, предупредительность.
На его языке это все называется одним словом: взятка.
Докучаев - страшный человек.
В селе Гохтале Гусихинскои волости крестьянин Степан Малов, тридцати
двух лет, и его жена Надежда, тридцати лет, зарезали и съели своего семилетнего
сына Феофила.
Народный следователь набрасывает следующую картину:
"... положил своего сына Феофила на скамейку, взял нож и отрезал голову,
волосы с которой спалил, потом отрезал руки и ноги, пустил в котел
и начал варить. Когда все это было сварено, стали есть со своей женой.
Вечером разрезали живот, извлекли кишки, легкие, печенку и часть мяса;
также сварили и съели".
- Объясни мне, сделай одолжение, зловещую тайну своей физиономии.
- Какую?
- Чему она радуется?
- Жизни, дорогой мой.
- Если у тебя трясется башка, ни черта не слышат уши, волчанка сожрала
левую щеку...
- Мелочи...
- Мелочи? Хорошо.
У меня зло ворохнулись пальцы.
- А голод?.. Это тоже мелочь?
- При Годунове было куда тучистей. На московских рынках разбазаривали
трупы. Прочти Де Ту: "... родные продавали родных, отцы и матери сыновей
и дщерей, мужья своих жен".
К счастью, мне удается припомнить замечание русского историка о преувеличениях
француза:
- Злодейства совершались тайно. На базарах человеческое мясо продавалось
в пирогах, а не трупами.
- Но ведь ты еще не лакомился кулебякой из своей тетушки?
После небольшой паузы я бросал последний камешек:
- Наконец, женщина, которую ты любишь, взяла в любовники нэпмана.
Он смотрит на меня с улыбкой своими синими младенческими глазами.
- А ведь это действительно неприятно!
Мне приходит в голову мысль, что люди родятся счастливыми или несчастливыми
точно так же, как длинноногими или коротконогими.
Сергей, словно угадав, о чем я думаю, говорит:
- Я знавал такого идиота, которому достаточно было потерять носовой
платок, чтобы стать несчастным. Если ему в это время попадалась под руку
престарелая теща, он сживал ее со свету, если попадалось толстолапое невинное
чадо, он его порол, закатав штаненки. Завтра этому самому субъекту
подавали на обед пережаренную котлету. Он разочаровывался в жене и
заболевал мигренью. Наутро в канцелярии главный бухгалтер на него косо
взглядывал. Бедняга лишался аппетита, опрокидывал чернильницу, перепутывал
входящие с исходящими. А по пути к дому переживал воображаемое сокращение,
голодную смерть и погребение своих бренных останков на Ваганьковском
кладбище. Вся судьба его была черна как уголь. Ни одного розового
дня. - Он считал себя несчастнейшим из смертных. А между тем,
когда однажды я его спросил, какое горе он считает самым большим в своей
жизни, он очень долго и мучительно думал, тер лоб, двигал бровями и ничего
не мог вспомнить, кроме четверки по закону божьему на выпускном экзамене.
С нескрываемой злостью я глазами ощупываю Сергея: "Хам! щелкает орехи
и бросает скорлупу в хрустальную вазу для цветов".
У меня вдруг - ни село ни пала - является дичайшее желание раздеть
его нагишом и вытолкать на улицу. Все люди как люди - в шубах, в калошах,
в шапках" а ты вот прыгай на дурацких и пухленьких пятках в чем
мать родила.
Очень хорошо!
Может, и пуп-то у тебя на брюхе, как у всех прочих, и задница ничуть
не румяней, чем полагается, а ведь смешон же! Отчаянно смешон.
И вовсе позабыв, что тирада сия не произнесена вслух, я неожиданно
изрекаю:
- Господин Ньютон, хоть и гений, а без штанов - дрянь паршивая!
Сергей смотрит на меня сожалительно.
Я говорю:
- Один идиот делался несчастным, когда терял носовой платок, а другой
идиот рассуждает следующим манером: "На фронте меня контузило, треснули
барабанные перепонки, дрыгается башка - какое счастье! Ведь вы только
подумайте: этот же самый милый снарядец мог меня разорвать на сто двадцать
четыре части".
Сергей берет папиросу из моей коробки, зажигает и с наслаждением затягивается.
Мои глаза, злые, как булавки, влезают - по самые головки - в его
зрачки:
- Или другой образчик четырехкопытой философии счастливого животного.
- Слушаю.
- ...Ольга взяла в любовники Докучаева! Любовником Докучаева! А?
До-ку-ча-е-ва? Невероятно! Немыслимо! Непостижимо. Впрочем... Ольга взяла
и меня в "хахаля", так сказать... Не правда ли? А ведь этого могло не
случиться. Счастье могло пройти мимо, по другой улице...
Я перевожу дыхание:
- ...не так ли? Следовательно...
Он продолжает мою мысль, утвердительно кивнув головой:
- Все обстоит как нельзя лучше. Совершенно правильно.
О, как я ненавижу и завидую этому глухому, рогатому, изъеденному волчанкой,
счастливому человеку.
В Пугачеве арестованы две женщины-людоедки из села Каменки, которые
съели два детских трупа и умершую хозяйку избы. Кроме того, людоедки зарезали
двух старух, зашедших к ним переночевать.
Ольга идет под руку с Докучаевым. Они приумножаются в желтых ромбиках
паркета и в голубоватых колоннах бывшего Благородного собрания. Колонны
словно не из мрамора, а из воды. Как огромные застывшие струи молчаливых
фонтанов.
Хрустальные люстры, пронизанные электричеством, плавают в этих оледенелых
аквариумах, как стаи золотых рыб.
Гремят оркестры.
Что может быть отвратительнее музыки! Я никак не могу понять, почему
люди, которые жрут блины, не говорят, что они занимаются искусством, а
люди, которые жрут музыку, говорят это. Почему вкусовые "вулдырчики" на
языке менее возвышенны, чем барабанные перепонки? Физиология и физиология.
Меня никто не убедит, что в гениальной симфонии больше содержания,
чем в гениальном салате. Если мы ставим памятник Моцарту, мы обязаны
поставить памятник и господину Оливье. Чарка водки и воинственный марш в
равной мере пробуждают мужество, а рюмочка ликера и мелодия негритянского
танца - сладострастие. Эту простую истину давно, усвоили капралы и
кабатчики.
Следуя за Ольгой и Докучаевым, я разглядываю толпу подозрительно новых
смокингов и слишком мягких плеч; может быть, к тому же недостаточно
чисто вымытых.
Сухаревка совсем еще недавно переехала на Петровку. Поэтому у мужчин
несколько излишне надушены платки, а у женщин чересчур своей жизнью живут
зады, чаще всего широкие, как у лошади.
Крутящиеся стеклянные ящики с лотерейными билетами стиснуты: зрачками,
плавающими в масле, дрожащими руками в синеньких и красненьких жилках,
потеющими шеями, сопящими носами и мокроватыми грудями, покинувшими
от волнения свои тюлевые чаши.
Хорошенькая блондинка, у которой черные шелковые ниточки вместо ног,
выкликает главные выигрыши:
- Квартира в четыре комнаты на Арбате! Верховая лошадь породы гунтер!
Рояль "Беккер"! Автомобиль Форда! Корова!
Ольга с Докучаевым подходят к полочкам с бронзой, фарфором, хрусталем,
серебряными сервизами, терракотовыми статуэтками.
Ольга всматривается:
- Я непременно хочу выиграть эти вазочки баккара.
Вазочки прелестны. Они воздушны, как пачки балерины, когда на них
смотришь из глубины четвертого яруса.
- Докучаев спрашивает хорошенькую блондинку на черных шелковых ниточках:
- Скажите, барышня, выигрыш номер три тысячи тридцать семь в вашем
ящике?
Ниточки кивают головой.
- Тогда я беру все билеты.
Ольга смотрит на Докучаева почти влюбленными глазами.
Сопящие носы бледнеют. Потные шеи наливаются кровью. Голые плечи покрываются
маленькими пупырышками.
Высокоплечая женщина с туманными глазами приваливается к Докучаеву
просторными бедрами. Толстяк, который держит ее сумочку, хватается за
сердце.
Ольга вертит вазочки в руках:
- Издали мне показалось, что они хорошей формы.
Черные ниточки считают билеты, которые должен оплатить Докучаев.
Ольга ставит прелестную балетную юбочку баккара на полку:
- Я не возьму вазочки. Они мне не нравятся.
Женщина с туманными глазами говорит своему толстяку:
- Петя, смотри, под тем самоваром тот же номер, что и у нашего телефона:
сорок - сорок пять.
- Замечательный самовар! Наденька, хотела бы ты вытащить этот замечательный
самовар?
Она смеется и повторяет:
- Какое совпадение: сорок - сорок пять!
И отослав за апельсином толстяка, еще нежнее прилипает к Докучаеву
просторными бедрами.
Ольга громко говорит:
- Запомните Илья Петрович, на всякий случай ее телефон. Это честная
женщина. За несколько минут до того как вы проронили свое великолепное
желание, она вслух мечтала выиграть - для своего старшего сына барабан,
а для дочери - большую куклу в голубеньком платьице.
Ольга вежливо обращается к женщине с туманными глазами:
- Если не ошибаюсь, сударыня, ваш телефон сорок - сорок пять?
Просторные бедра вздергивают юбку и отходят.
- Боже какая наивность! Она вообразила, что я ревную.
Мы продвигаемся в круглую гостиную.
На эстраде мягкокостные юноши и девушки изображают танец машин. Если
бы этот танец танцевали наши заводы, он был бы очарователен. Интересно
знать, сколько еще времени мы принуждены будем видеть его только на эстрадах
ночных кабачков?
Конферансье, стянутый старомодным фраком и воротничком непомерной высоты,
делающим шею похожей на стебель лилии, блистал лаком крахмалом
остроумием и круглым стеклом в глазу.
- Конферансье - один из самых находчивых и остроумных людей в Москве.
Он дал слово устроителям грандиозного семидневного празднества и лотереи-аллегри
"в пользу голодающих", что ни один нэпман, сидящий в круглой
гостиной, не встанет из-за стола раньше, чем опустеет его бумажник. Он
обещал их заставить жрать до тошноты и смеяться до коликов, так как
смех, по замечанию римлян, помогает пищеварению.
Мы с большим трудом раздобываем столик. Илья Петрович заказывает шампанское
хорошей французской марки.
Из соседнего зала доносится серебристая ария Надира. Поет Собинов.
Русские актеры всегда отличались чувствительным сердцем. Всю революцию
они щедро отдавали свои свободные понедельники, предназначенные для
спокойного помытья в бане, благотворительным целям.
В Словенке Пугачевского уезда крестьянка Голодкина разделила труп
умершей дочери поровну между живыми детьми. Кисти рук умершей похитили
сироты Селивановы.
Откормленный, жирный самовар мурлычет и щурится. За окном висит снег.
- Это вы, Владимир Васильевич, небось сочинили?
- Что сочинил, Илья Петрович?
- А вот про славян про древних. Неужто ж сии витязи, по моим понятиям,
и богатыри подряд геморроем мучились?
- Сплошь. Один к одному. А еще рожей. "Опухоли двоякого рода".
- У кого вычитали?
- У кого надо. А боярыни - что красотки с Трубы.
Румян - с палец, белил - с два... Один англичанин так и записал:
"Страшные женщины... цвет лица болезненный, темный, кожа от краски морщинистая...
"
- Ну вас, Владимир Васильевич.
- Про Рюриковичей же, Илья Петрович, могу доложить, что после испражнений
даже листиком зелененьким не пользовались.
Докучаев обеспокоено захлебал чай.
Илья Петрович имеет один очень немаловатоважный недостаток. Ему по
временам кажется, что он болеет нежным чувством к своему отечеству.
Я полечиваю его от этой хворости. Надо же хорошего человека отблагодарить.
Как-никак, пью его вино, ем его зернистую икру, а иногда - впрочем,
не очень часто - сплю даже со своей женой, которая тратит его
деньги.
Докучаев мнет толстую мокрую губу цвета сырой говядины, закладывает
палец за краешек лакового башмака и спрашивает:
- А хотели бы вы, Владимир Васильевич, быть англичанином?
Отвечаю:
- Хотел.
- А ежели арабом?
- Сделайте милость. Если этот араб будет жить в квартире с приличной
ванной и в городе где больше четырех миллионов жителей.
- А вот я, Владимир Васильевич, по-другому понимаю.
И заглядывает на себя в зеркало:
- Носище у меня, изволю доложить, вразвалку и в рыжих плюхах.
Ольга приоткрывает веко и смотрит на его нос.
- ...а ведь на самый что ни есть шикарный, даже с бугорком греческим,
не переставлю-с.
Ольга потягивается:
- Очень жаль.
- Совершение справедливо.
И продолжает свою мысль:
- По бестолковству же, Ольга Константиновна, на англичанина в обмен
не пойду. Горжусь своей подлой нацией.
На "подлость нации" не противоречу. Капитан Мержерет, храбро сражавшийся
под знаменами Генриха IV гетмана Жолкевского, императора Римского,
короля Польского, имевший дело с турками, венграми и "татарами, служивший
вероломно царю Борису и с завидной преданностью самозванцу, рассказал
с примерной правдивостью и со свойственной французам элегантностью о
нашем неоспоримом превосходстве невежливостью, лукавством и вероломством
над всеми прочими народами.
Илья Петрович раздумчиво повторяет:
- Го-о-оржусь!
Тогда Ольга поднимает голову с шелковой подушки:
- Убирайтесь, Докучаев, домой. Меня сегодня от вас тошнит.
За окном дотаивает зимний день. Снег падает большими редкими
хлопьями, которые можно принять за белые кленовые листья.
Докучаев уходит на шатающихся ногах. Я вздыхаю:
- Такова судьба покорителей мира. Александр Македонский во время Персидского
похода падал в обморок от красоты персианок.
Только что я собирался нажать горошинку звонка, когда заметил, что дверь не заперта. Тронул и вошел. В передней
пошаркал калошами, пооткашлялся, шумно разделся.
Ни гугу.
В чем , собственно, дело? Друг мне Докучаев или не друг?
И я без церемоний переступаю порог.
В хрустальной люстре, имеющей вид перевернутой сахарницы, горит тонюсенькая электрическая спичка. Полутемень
жмется по стенам.
У Докучаева в квартире ковры до того мягки, что по ним стыдно ступать. Такое чувство, что ты не идешь, а крадешься.
Стулья и кресла похожи на присевших на корточки камергеров в придворных мундирах.
Красное дерево обляпано золотом, стены обляпаны картинами. Впрочем, запоминается не живопись, а рамы.
Я вглядываюсь в дальний угол.
Мне почудилось, что мяучит кошка. Даже не кошка, а котенок, которому прищемили хвост.
Но кошки нет. И котенка нет. В углу комнаты сидит женщина. Она в ситцевой широкой кофте и бумазеевой юбке
деревенского кроя. И кофта и юбка в красных ягодах. Женщина по-бабьи повязана серым платком. Под плоским
подбородком торчат серые уши. Точно подвесили за ноги несчастного зайца.
Я делаю несколько шагов.
Она сидит неподвижно. По жестким скулам стекают грязные слезы.
Что такое?
На ситцевой кофте не красные ягоды, а расползшиеся капли крови.
- Кто вы?
Женщина кулаком размазывает по лицу темные струйки.
- Почему вы плачете? Возьмите носовой платок. Вытрите слезы и кровь.
Меня будто стукнуло по затылку.
- Вы его жена?
Я дотрагиваюсь до ее плеча:
- Он вас...
Ее глаза стекленеют. - ...бил?
- В прошлом месяце: раз... два... четырнадцатого - три...
Ольга загибает пальцы:
- На той неделе: четыре... в понедельник - пять... вчера - шесть.
Докучаев откусывает хвостик сигары:
- Что вы, Ольга Константиновна изволите считать?
Ольга поднимает на него - темные веки, в которых вместо глаз холодная
серая пыль:
- Подождите, подождите.
И прикидывает в уме:
- Изволю считать, Илья Петрович, сколько раз переспала с вами.
Горничная хлопнула дверью. Ветерок отнес в мою сторону холодную пыль:
- Много ли брала за ночь в мирное время хорошая проститутка?
У Докучаева прыгает в пальцах сигара.
Я говорю:
- Во всяком случае, не пятнадцать тысяч долларов.
Она выпускает две тоненькие струйки дыма из едва различимых, будто
проколотых иглой ноздрей.
- Пора позаботиться о старости. Куплю на Петровке пузатую копилку и
буду в нее бросать деньги. Если не ошибаюсь, мне причитается за шесть
ночей.
Докучаев протягивает бумажник ничего не понимающими пальцами.
Если бы эта женщина завтра сказала:
"Илья Петрович, вбейте, в потолок - крюк... возьмите веревку... сделайте
тхетлю... намыливайте... вешайтесь - он бы повесился. Я даю руку
на отсечение - он бы повесился.
Надо предложить Ольге для смеха проделать такой опыт.
В селе Андреевке в милиции лежит голова шестидесятилетней старухи.
Туловище ее съедено гражданином того же села Андреем Пироговым.
Спрашиваю Докучаева:
- Илья Петрович, вы женаты?
Он раздумчиво потирает руки:
- А что-с?
Его ладонями хорошо забивать гвозди.
- Где она?
- Баба-то? В Тырковке.
- Село?
- Село.
Глаза становятся тихими и мечтательными:
- Родина моя, отечество.
И откидывается на спинку кресла:
- Баба землю ковыряет, скотину холит, щенят рожает. Она трудоспособная.
Семейство большое. Питать надобно.
- А вы разве не помогаете?
- Почто баловать!
- Сколько их у вас?
- Сучат-то? Девятым тяжелая. На Страстной выкудакчет.
- Как же это вы беременную женщину и бьете?
Он вздергивает на меня чужое и недоброе лицо:
- Папироску, Владимир Васильевич, не желаете? Египетская.
Я беру папиросу. Затягиваюсь. И говорю свою заветную мысль:
- Вот если бы вы, Илья Петрович, мою жену... по щекам...
Докучаев испуганно прячет за спину ладони, которыми удобно забивать
гвозди.
В комнату входит Ольга. Она слышала мою последнюю фразу:
- Ах, какой же вы дурачок, Володя! Какой дурачок!
Садится на ручку кресла и нежно ерошит мои волосы:
- Когда додумался! А? Когда додумался! Через долгих-предолгих четыре
года. Вот какой дурачок.
На ее грустные глаза навертывается легкий туманец.
Я до боли прикусываю губу, чтобы не разрыдаться.
Приказчик похож на хирурга. У него сосредоточенные брови, белые руки,
сверкающий халат кожаные браслеты и превосходный нож.
Я представляю, как такой нож режет меня на тончайшие ломтики, и почти
испытываю удовольствие.
Ольга оглядывает прилавок:
- Дайте мне лососины.
Приказчик берет рыбу розовую, как женщина.
Его движения исполнены нежности. Он ее ласкает ножом.
- Балычку прикажете?
Ольга приказывает.
У балыка тело уайльдовского Иокоиаана.
- Зернистой икорочки?
- Будьте добры.
Эти черные жемчужинки следовало бы нанизать на нить. Они были бы
прекрасны на округлых и слегка набеленных плечах.
- На птицу, мадам, взгляните.
- Да.
Поджаренные глухари пушатся бумажными шейками. Рябчики выпятили белые
грудки и скорчили тонюсенькие лапки. Безнравственные индейки лежат животом
кверху.
- Ольга, вы собирались подумать о своей старости?
Раки выпучили таинственные зрачки и раскинули пурпуровые клешни.
Стерляди с хитрыми острыми носами свернулись кольчиком.
- В нашей стране при всем желании нельзя быть благоразумной. Я обошла
десять улиц и не нашла копилки.
Под стеклянными колпаками потеют швейцарские сыры в серебряных шинелях.
- Свеженькой зелени позволите?
- Конечно.
Привередливые огурцы прозябли. Их нежная кожа покрылась мелкими пупыришками.
Редиски надули словно обидевшись, пухлые красные губки. Молодой
лук воткнул свои зеленые стрелы в колчан.
Владимир у меня тут работы на добрый час. Съездите за Сергеем. Его не
было у нас три дня а мне кажется, что прошли месяцы.
- А если бы меня... не было три дня?
- Я бы решила, что прошли годы.
- А если Докучаева?
- Три минуты... а может быть, и три десятилетия.
Мороз крепчает. Длинноногие фонари стынут на углах.
Парикмахер бывш.
Б. Дмитровка, 13
САЛОН ДЛЯ ДАМ
Прическа, маникюр педикюр, массаж лица, отдельные кабинеты для окраски
волос
Модельный дом
Кузнецкий пер., 5
ПОСЛЕДНИЕ МОДЫ капы манто, вечерние туалеты, апре-миди,
костюмы
МОССЕЛЬПРОМ требуйте
во всех кондитерских, киосках, хлебопекарнях
какао
Нестле
шоколад
Коллер
Гала Петер
Капе
и др. заграничные продукты высших марок.
У меня, Владимир Васильевич, дед был отчетливый старик. Борода с ворота,
да и ум не с прикалиток.
Докучаев налил себе и мне водки.
- С пустяка начал. Лыко драл с мордвой косоглазой. Ну вот я и говорю,
а под догар обедни пароходишки его как утки, плескались. К слову, значится,
пятьдесят три года состояние себе упрочал, а спустил до последнего
алтына в одну ночь... Выпьем, Владимир Васильевич?
- Выпьем.
- И был это он огромнейший любитель петушиных боев. Жизни по ним
учился. Птицу имел родовую. Одно загляденье! Все больше пера светло-солового
или красно-мурогого. Зоб - как воронье крыло. Ноги либо горелые,
либо зеленые, либо желтые. Коготь черный, глаз красный... Подлить, Владимир
Васильевич?
- Подлейте.
- В бою всего более переярка ценил. Это, значится петуха, который
вторым пером оделся.
Докучаев встал и прошелся по комнате.
- Птицу, как и нашего брата, в строгости держать надо. Чуть жиру понадвесила,
сейчас на катушки из черного хлеба и сухой овес. Без правильной
отдержки тело непременно станет как ситный мякиш. А про гребень
там или про "мундир" - и разговоров нету. Какой уже пурпур! Какой
блеск!.. Приумножим, Владимир Васильевич!
- Приумножим.
- В бою, доложу я вам, каждая птица имеет свой ход. Один боец - "на
прямом". Как жеребец выступает. Красота глядеть. Рыцарь, а не петух.
Только все это ни к чему. Графское баловство.
Илья Петрович улыбается.
- Есть еще "кружастые". Ну это будет мал
...Закладка в соц.сетях
