Жанр: Драма
Бритый человек
...ворот. Это вызывало всеобщее одобрение.
Моя "защита" (Саша Фрабер) играла не за страх, а за совесть. Через пять минут после
начала тренировки он становился липким как леденец, вынутый изо рта.
Саша наскакивал на ведущего мяч с исступленностью. Но почти всегда безуспешно, Лео
делал несколько движений - легких, еле уловимых, почти балетных, и Саша оставался позади
с выпученными и удивленными глазами.
А мяч летел в уголок гола.
3
Ночью, перед тем как лечь в кровать, я с засыпающими веками натирал мяч касторовым
маслом. А утром перед гимназией вместо того, чтобы выпить стакан горячего чая, зашивал
вощеной ниткой разлезшиеся от Ванечкиных ударов швы на: покрышке. Потом я надувал мяч
велосипедным насосом и зашнуровывал.
Мяч вызывал во мне трепет, ненависть и восхищение. Я почасту видел, как ничтожны в
сравнении с ним Достоевский, Пушкин, Марксов "Капитал", Мартов с Даном и мадам Тузик: у
нас в гимназии был литературный кружок - не стало; Саша Фрабер выпестовал тайный
меньшевистский социал-демократический комитет - самораспустились; наконец, "фирме,
существ. с 1887", не приходилось по субботам прятать в чулане гимназические шинели.
Вышибало Андрей Петрович лишился тепленьких пятиалтынных.
Вышибало, из милованных каторжан, был гордостью заведения: "И сшили Андрюшеньке
ожерельице в два молота", - рассказывала с чувством проститутка Фрося.
Белокосая Фрося - воплощение русского разума и души. Бывало, ходит голая, чуть
ступая, от ночного столика с будильником до простенка, где портрет цесаревича Алексея в
матросском костюмчике, и все вопросы задает:
- А скажи, Мишенька, что в жизни всего тяжелее?
Теперь бы я, разумеется, ответил: "Быть голкипером", но тогда еще не был я футболистом
и потому не знал, что сказать.
- Так вот, Мишенька, всего тяжелее в жизни отца с матерью кормить.
У Фроси глаза хатки-мохнатки.
- Ты на сколько, Мишенька, на час или на ночь?
- На час, Фрося.
Она делово заведет будильник, прижав холодное стекло к животу, пахнущему
материнским молоком, и опять спросит:
- Ну, а чего, Мишенька, всегда хочется?
- Тебя, Фрося.
- А вот, глупый, и не знаешь: всегда хочется ничего не делать.
С Фросей я, как в раю. Вспоминается Сковорода: "Рай Божий, простее сказать, зверинец".
В зеркале, мутном и загадочном, точно остекленевший дым, отражались ее домыслы и
покорная спина, безжалостно рассеченная позвоночником.
- Смотри, Мишенька...
Она показывала на Млечный Путь.
- ...вон там шла девица из Питера, несла кувшин бисера, споткнулась и рассыпала.
Фрося в объятиях плакала. Ее любовь приносила радость и чистоту. Я бы хотел Фросю не
на час, но до конца дней.
А спустя десяток лет мне довелось узнать, что бывает еще любовь, оскорбительная, как
пощечина.
Когда я обнимаю мою жену, она хохочет, словно я щекочу ей пятки. И во мне, как при
встрече персидского слона - во времена Петра, "внезапу, яко вода воскипеша московитии
народи, улицы востопташася, слободы пролияшася, переулки протекоша".
Наш матч с 1-й казенной гимназией судил Исаак Исаакович Лавринович. На нем был
смокинг из красного сукна, сшитый специально для этой цели, и круглая шапочка из пестрых
клиньев на манер жокейской.
Пристав Утроба прибыл на матч в полицмейстерском шарабане и с полицмейстерской
дочкой. Ее глаза отливали голубизной январского снега. А вокруг шеи был обмотан желтый
шарф. Когда шарф плыл по ветру, полицмейстерская дочка становилась похожа на пузырек с
рецептом. Ее нужно было принимать по каплям, чтобы не отравиться насмерть.
Пристав Утроба, увидав на поле Исаак Исааковича в красном смокинге и со свистком,
сказал своей нареченной: - Жидовская игра. И возглавил партию врагов футбола.
В Пензе было всего несколько еврейских семейств, но, по уверению Лео, благодаря тому,
что Исаак Исаакович, как только проглядывало солнце, выходил на Московскую улицу
"прогуляться"; как только на столбе появлялась афиша с заезжим гастролером - покупал
"место в креслах"; как только открылась первая в городе кофейная "Три грации" бр.
Кузьминых - абонировал на файфоклоковское время столик у окна; как только в столицах
вошло в моду танго, - стал танцевать его на благотворительных балах, устраиваемых
госпожой фон-Лилиен-фельд-Тоаль, наконец, потому, что Исаак Исаакович был биллиардист,
поэт, винтер, охотник, рыболов, дамский угождатель, любитель-фотограф, старшина обоих
клубов и дружинник вольно-пожарного общества - казалось, что Пенза донельзя населена
евреями.
Матч с 1- й гимназией был проигран из-за меня. Надо сознаться, что оба гола
непростительны. Первый мяч я попросту выронил, а второй прокатился у меня между ног.
Лео ушел с поля с трясущимися губами. От злости у него даже закосил левый глаз.
Я ходил за ним - побитой собакой. Заглядывал в лицо, вытирал платком его вспотевшую
спину, застегивал подтяжки, очищал и резал ломтиками лимон, зажигал и подносил спичку
раньше, чем он вставлял в зубы папиросу.
Он меня не замечал. Я сам начинал ощущать себя как пустоту. Я чувствовал, что он не
простит мне этих двух мячей никогда в жизни. Он всячески давал мне понять, что, собственно
говоря, мне следует в ту же ночь пустить себе пулю в лоб. Но я смалодушничал. Я прикинулся
простачком, не умеющим читать чужие мысли.
Ночь. Небо сурово и торжественно, как вывеска, что парит над Сенной. Вывеска из
черного стекла. Золотом на ней написано: аптека. В детские годы я был уверен, что у Бога лицо
старенького провизора Моносзона. Когда меня без вины стегали ремнем, я огорчался за Богa.
Мне казалось, что он, как Лев Моисеевич, засунул за какой-то шкапчик свои очки и потому
плохо видит, что делается на земле.
А попозже бывало еще лучше: сидит отец в кухне на табуретке и чистит толченым
кирпичом свои кондукторские пуговицы; я прибегаю с улицы и кричу:
- Папка, я сегодня видел Бога. У него рыжая борода.
- Ладно.
И продолжает чистить пуговицы. На завтра я прибегаю и докладываю.
- Папка, я сегодня опять видел Бога, с черной бородой.
- Ладно.
У отца все лицо в дырочках, как головка перечницы.
- Папка, а папка...
Вшвыриваю себя в комнату, как зажженный факел:
- ...Трех Богов видел!
- Ладно.
Так бы и остаться мне многобожием, если б не мать, спасибо, объяснила:
- Да это, Мишка, поп. И то- поп. А ты, вона - Бог. Пороть надо! И вера моя кончилась.
Темная трава орошена слезами. Уходя в ночь, весенний день плачет, как женщина,
потерявшая юность. Я стою на дощатых мостках и смотрю в реку. Сура прекрасна. Она
обогащена половодьем, как удач ной биржевой спекуляцией. Я завидую.
Месяц спрыгивает с Большой Медведицы. Нырнул. Плывет. Он похож на крестьянского
мальчика, золотоголового, загорелого. Ветер раздевает прибрежные ивы. Они стыдятся, как
девушки. Они бросаются в воду в своих зеленых рубашках, легких и трепещущих.
Золотоголовый озорник плывет им навстречу.
Я смотрю в воду. Я наслаждаюсь тишиной и одиночеством. Самое тяжелое позади. В
следующее воскресенье наша гимназия играет реванш с 1-й казенной. Голкипером будет
Василий Васильевич Кузькина мать.
Скрипучие мостки из молодого теса пахнут пасхальной заутреней. Вода, что дымок от
ладана. Восторг поднимается у меня от живота к сердцу, от сердца к горлу, бьет в нос, туманит
глаза. Я перевешиваюсь через скрипучие перильца и... плюю в реку.
Француз или немец, быть может, свой восторг иначе выразил бы. Но русский человек
никогда. Сколько я ни видел моих соотечественников, любующихся в лунные ночи речным
простором, будь то в Петер-Урге на Аничковом, около чугунных коней, вздыбленных бароном
Клодтом, в Нижнем или на Плашкоутном, что перепоясал сыромяжным ремешком
широкотелую Волгу, в Москве ли на Каменном - всякий раз мои соотечественники в
последнюю минуту поэтического восторга плевали в воду.
Туча проглотила месяц. Я возвращался домой. Сначала лесом, в котором было душно, как
в комнате больного, уставленной микстурами, каплями, пилюлями и притираниями. Потом
спящими улицами и черными переулками. Они у нас в Пензе перепутаны, как линии на ладони.
Я шел, будто гадая свою судьбу: то по линии смерти, то по линии жизни, то по линии любви.
Спотыкался на бугорках, по случайности не названных в честь богинь - Минервы или Венеры.
Я был последователем Пифагора, Цезаря, Суллы, Агриппы из Неттесгейма и Преториуса.
Я знал, что в книге Иова сказано: "На руку всякого человека он налагает печать для
вразумления всех людей, сотворенных им".
ДЕСЯТАЯ ГЛАВА
Теперь все ясно. Хиромантией заниматься бессмысленно.
Я сижу в ванне и слышу через тонкую стенку, как хохочет моя жена. У меня мутнеют
глаза. Я открываю кран, ошпариваю себя кипятком, засовываю голову в мыльную пенящуюся
воду.
Моя жена хохочет, как рыжий в цирке. Я затыкаю уши красной резиновой губкой,
вгрызаюсь зубами в мыло.
Она встречает меня улыбкой:
- Ну, бубочка, хорошо выкупался?
- Прекрасно.
- С легким, паром, Мишка.
- Спасибо, Лео.
- А почему у тебя, бубочка, такая красная рожа?
- Я принял чересчур горячую ванну.
- С твоим сердцем, бубочка, это чистое сумасшествие.
- Зачем ты волнуешь свою жену?
- Он всегда меня волнует. Он ужасная дрянь.
Лео бреется перед зеркалом моей бритвой. Нина вышивает гладью целующихся голубков.
Раздается четыре звонка.
- Это к нам. Бубочка, отопри.
Я только что растянулся на диване. Какое наслаждение после ванны полежать минут
двадцать, не шевельнув пальцем. Но она меня пытает, - в ее распоряжении шотландский
сапог, сжимающийся винтом, нюрнбергский валик, вырезывающий кожу полосками, богемские
тиски для пальцев, дыба, облюбованная Малютой: когда в жаркий день я останавливаюсь у
будки, чтобы выпить стакан ледяного нарзана, она говорит: "Миша, оставь мне глоточек", и я
оставляю ей этот глоточек, хотя именно его мне и не хватает, чтобы утолить жажду. Я хочу эту
каплю ледяной влаги как бессмертия. Но я не сопротивляюсь: пусть пьет, все равно моя жизнь
загублена, все равно она целый день поет романсы, перевирая слова, мотивы. Я умоляю:
"Ниночка, ради всего святого: "ночь, платформа, огоньки, дальняя дорога". "Знаю, знаю, не
учи, пожалуйста." И тянет свое: "В семафоре огоньки, же-ле-е-езная дорог а..."
Я открываю дверь. Входит Лидочка - лучшая подруга моей жены. Лидочка на девятом
месяце. Тем не менее ступает она легко, как паук по своей трепещущей паутинке.
Лео, намыливая подбородок, философствует:
- Я нахожу, что природа отнеслась несправедливо к нам, к мужчинам. Право же, я
предпочел бы раза два-три в жизни родить, чем каждый день бриться.
Моя жена обнимает подругу:
- Ты к кому, солнышко, записалась?
- К Пигеру.
- Миленькая, да ведь у него на прошлой неделе целых две роженицы Богу душу отдали.
Впрочем, миленькая, везде роженицы или умирают или калечатся.
Лидочкины глаза тонут в слезах.
Почтовое отделение помещается в первом этаже углового дома из бурого кирпича.
Некоторые окна в доме занавешены, некоторые голые. Те, что освещены и без занавесок,
кажутся бесстыдными. В окнах стоят эмалированные кастрюли, глиняные горшки, прикрытые
тарелками, банки с солеными огурцами, пивные бутылки с зелеными туберкулезными шеями,
консервные коробки, ожерелья из луковиц, кактусы с обломанными пальцами (соком кактусов
москвичи лечат мозоли) и еще какие то пыльные растения с бумажными розами. К форточным
задвижкам привешены свертки. Из промокшей газетной бумаги выглядывают рыбьи хвосты и
сырое мясо, выданное по карточкам на три дня.
Лео говорит:
- Расплодились. Сопят. Чешутся. Жуют. Переваривают. Возмутительно! Это мешает мне
наслаждаться жизнью. Я люблю думать, что мир создан только для моего сопенья,
переваривания, моих снов, моего насморка.
Мы поднимаемся по каменной лестнице, засеянной бандеролями, стянутыми с трубочек,
конвертами на красной подкладке, вскрытыми, как рана; открытками, скомканными или
разорванными.
Лео покупает десятикопеечную марку у девушки, свирепо разрисованной усами.
Над ее клеткой висит плакат:
КЛЕИТЕ МАРКУ В ПРАВОМ ВЕРХНЕМ УГЛУ.
ОБЛЕГЧАЙТЕ РАБОТУ ПОЧТОВЫХ СЛУЖАЩИХ.
Мой друг присаживается к длинному столу, оклеенному черной клеенкой и окапанному
фиолетовыми чернилами. Он пишет адрес круглыми буквами, располагающимися на бумаге как
поссорившиеся супруги в кровати: "Минск. Октябрьская ул. II, Ядзе Пширыжецкой". (Лео все
еще питает надежду освободиться от угрызений совести.)
Написав, переворачивает письмо и, оглянувшись по сторонам, наклеивает марку
посередине конверта.
Он говорит:
- Каждый свергает советскую власть и борется с социалистическим строительством как
умеет.
У меня является прекрасное желание кинуться в будку телефона-автомата и вызвать
"ГПУ".
Если бы Лео на моих глазах заряжал адскую машину для взрыва Кремля, у меня не
явилось бы такого желания: "Фи! Донос".
Смертна ли принавычившаяся в нас "мещанская мораль"?
Однако и в случае "с маркой" я не сделал того, что следовало. Позор! Мои резиновые
губы растянулись в улыбку, почти одобрительную.
Нечто схожее происходит со мной во время писания докладов, рапортов, резолюций.
Когда перо бежит без размысливаний, я никогда не грешу орфографической ошибкой; но стоит
запнуться в слове, потереть лоб над буквой, и в самом простом случае я промахнусь с
непростительностью дошкольника.
В обширном кресле с сигарой в зубах и с напильничком для ногтей в чересчур длинных
пальцах Лео иногда разговаривал с глазу на глаз высокими и щеголеватыми фразами:
- Эта несносная революция, как железнодорожный вор, вторично крадет у
снисходительной улицы ее многообещающих, как реклама, женщин, обласканных рыжими
куницами, золотистыми соболями, вкрадчивыми кротами, непорочными горностаями и
каракулями, курчавыми, как семиты; ее породистых мужчин - в белоснежных кашне,
пенящихся над бобровыми воротниками, подобно взбитым сливкам в стаканах кофе; ее
автомобили - нетерпеливые, как биржа; рестораны, величественные и молитвенные, как
храмы, и храмы, шикарные, как кабаки; рысаков, более статных, чем гвардейские офицеры;
витрины, ласкательно сияющие чужим счастьем; фоксов и булей - в барсовых ошейниках;
фонари - в нимбах, как святые.
И он снял с сигары кольцо нежно, как с пальца женщины, принадлежащей другому.
вижу, что мой добрый знакомый увешан тючками, сверточками и кулечками. Мне еще ни
разу не ответили трагическим анекдотом: "Дела? А вы знаете, Михаил Степанович, что такое
г...? Ну так это - к о м п о т по сравнению с моими делами".
Я бегу от милиционерского поста.
Серые стены бывш. Благородного собрания оклеены туманом, тенями, золотыми
бумажками фонарей и афишами горлопастыми: "Шпре-егарт. Шпреегарт. Шпреегарт".
На панели толпятся девушки с красными руками и юноши с такими глазами, что я
недоумеваю, почему не пахнет палеными ресницами и горелым мясом.
Слова у моего друга красные, как руки девушек.
Я говорю себе: "Значит, он еще не выходит. Хорошо, если он меня заметит. Он тогда
решит, что я был в Политехническом. Это его порадует. Ему кажется, что у меня от зависти
болит живот. Я занимаю слишком большое место в его жизни. Если бы меня не существовало,
он бы, наверное, был личным секретарем Саши Фрабера. Слава для него была бы безвкусна.
Как щука по-жидовски без перца".
Я ищу глазами милиционера, чтобы справиться, как пройти в Спасско-Голенищевский
переулок. Красная фуражка останавливает мой взгляд с властностью тревожного фонаря
стрелочника, вкапывающего экспресс копытами в землю. Я подошел к милиционеру, когда его
дребезжащий свисток ловил за подол старушку лунного цвета. Она совершила беззаконие,
сойдя с задней площадки трамвая.
Милиционер получил с преступницы рубль и выдал ей голубенькую квитанцию.
Старушка бережно спрятала ее в ридикюль 90-х годов. Она, должно быть, решила предъявить
документ Господу Богу в день Страшного Суда.
Я спросил милиционерскую спину:
- Товарищ, как пройти в Спасско-Голенищевский?
Спина, сверкнув медными зрачками, важно "ввернулась.
Будь в эту минуту на моем месте моя жена, она бы непременно занозисто воскликнула:
"Жак! Голубчик! Неужели, роковулечка, это вы? Поручик? Гусар смерти? С черепом? С
косточками? Ой, дорогушеч-ка, как к вам катастрофически не идет мильтонский колпак!"
Но я, по существу, не такой уж плохой человек. Я узнаю моих старых гимназических
товарищей, когда это доставляет им удовольствие; интересуюсь "как здоровье?", когда щеки
судачат румянцем; говорю "привет жене", если уверен, что нежная половина не перепорхнула
только что к соседу по комнате на легких крылышках своей юбки, не в меру послушной ветру
страстей; наконец, любопытствую "как делишки?", если
- Перестань, Лео, мучить Мишу.
И Саша Фрабер, как водится, сложил губы многозаботным бантиком.
- Хорошо. Хорошо. Изволь. Будем говорить о звездах, о сливочном масле, о политике, о
литературе.
Несколько капель водки из его рюмки, высокой, как палец, выплеснулось "на увитую
розочками тарелку фарфоротрестовской фабрики "Имени Правды". Темная чайная колбаса
лежала парными суживающимися колесиками (как нарезанный бинокль). В стакане,
отмеченном прыщами юношеской целомудренности, стояла слипшаяся кетовая икра. В
расковыренных ножницами консервных банках - сладкий перец, синие, баклажаны и
маринованный судак.
- Кстати, только на этих днях я перечитал "Братьев Карамазовых". Не находите ли вы,
друзья мои, что великий русский писатель стал для нас русских, - африканским негром?
китайцем с Желтой реки? или, в лучшем случае, жителем Мадрида? Я прочел роман Федор
Михалыча с прелестной легкостью. Как "Тарзана". Как экзотическое сочинение завсегдатая
джунглей. Увлекательная штучка! Нет, вы только подумайте, - книга о русской душе . А? Как
вам это понравится? Чудак! Русская душа! Ну и шутник. Уморил.
Лео насадил на вилку темное колесико чайной колбасы и замахал им над головой.
- Скажи, милый друг, Саша, - русская душа? Кес-кесе? О чем это кушают? Русская
душа. А не думаете ли вы, товарищ Фрабер, что мы сбрили наши русские души вместе с
нашими русскими бородами в восемнадцатом году? Не думаете ли вы, что у нас в груди так же
гладко, как и на подбородке?
Мой друг пошатнулся.
- Вдохновенные бакенбарды Пушкина? Патриаршья борода Толстого? Мистические
клочья Достоевского? Интеллигентский клинышек Чехова? Оперные эспаньолки символистов?
Тю-тю! Ауфидерзейн!
Он пронзил указательным пальцем облачко табачного дыма.
- Архив. История. Пыль веков. Мы самые современные люди на земле. По сравнению с
нами французы сумасшедшие: вообразили треугольник -короной. Великомученики: носят его,
как сияние. Глупые быки - изнемогают под ярмом, более невесомым, чем пилюля гомеопата, и
менее правдоподобным, в нашем представлении, чем раскаянье, долг, национальная гордость,
чувство стыда или благодарности. Граждане столицы Мира еще не сбрили усов. Они только
подрезали их слегка, после Мопассана. В три шеи французов! Да здравствует наш подбородок и
верхняя губа - чистая, как у младенцев. Ниночка, чокайся со мной.
Бутылка, словно чахоточный, кровохаркнула в стакан моего друга.
- А товарищ Фрабер - материалист, социалист, марксист, диалектик и почти
коммунист...
Саша, переполненный чувством собственного достоинства, нахлобучился:
- Плехановец!
- ...плехановец Фрабер сидит с кислой физиономией. Ему хочется, чтобы у него была
душа. Как у старца Зосимы. Старца Зосимы. А? Не правда ли? Зосимы? Грушеньки? Бляди
Настасьи Филипповны? Идиота Мышкина? В отставку товарища Фрабера. На пенсию. На
социальное обеспеченье. В богадельню. В ящик!
Моя жена была в вечернем платье из шифона цвета железа с ржавчиной. Левой рукой он
схватил ее за голое плечо, а правой за грудь, выскользнувшую из его пальцев, словно мокрый
кусок розового семейного мыла.
- Ниночка, Нинок...
Он икнул.
- ...ты одна меня понимаешь. Одна! Чокайся. Пей.
- Лео, ты все врешь. У меня тоже есть душа. У меня очень широкая русская душа.
И жена зарыдала, уронив голову в тарелку с заливным поросенком. А я, с околдованными
глазами, ринулся к моему другу целоваться, искательно и одикаревши.
Философ Сковорода сказал бы: осел, позавидовав собачьим ласковостям, спятился
копытами на брюхо хозяина.
Я полирую ботинки бархатной полоской. Наслюнявленными пальцами отдираю от штанов
гагачьи пушинки. Протираю одеколоном голову, стриженную под машинку. Пудрюсь перед
зеркалом, поджав рот. Я всегда поджимаю губы, когда смотрюсь в зеркало. А Лео презрительно
узит глаза. А моя жена строит очаровательную улыбку. А Саша Фрабер старательно делает
умное лицо. Каждый разно, но непременно щепетильно и с болезненной беспокойностыо хочет
себе понравиться. Мы все не очень долюбливаем правдивые зеркала. По всей вероятности, их
недолюбливали и сидоняне (эти первые кокеты древности), и венецианцы XIII века,
любовавшиеся собой в зеркала из дутого стекла на свинцовой фольге.
Я сегодня, одиночествуя, вкусно поел (жена убежала к Лидочке, благополучно родившей
десятифунтового мальчугана), соснул после обеда, лежебокствовал, прочел газету и удачно
набросал тезисы к докладу в ВСНХ.
У меня свежий вид, веселые глаза и настроение не без ласкательства к самому себе.
Стук в дверь. Я оборачиваюсь и делаюсь грустный и пыльный как ресторанная пальма.
Даю голову на отсечение, ты, Мишка, идешь в балет, на "Лебединое озеро".
Почему это у моего друга сегодня такая глупая физиономия? Может быть, у него всегда
такая? А я пятнадцать лет по оплошалости и рассеянию не замечал.
Я догадываюсь: мой друг сегодня постригся. А у мужчин, как правило, после цирюльника
физиономии делаются глупее процентов на семьдесят пять. Я бы хотел, чтобы мне довелось
увидеть автора "теории относительности", выходящим из парикмахерской.
Лео берет кресло и садится против меня. Его зрачки, как пиявки, впиваются в мой нос:
- Мишка, а ведь у тебя над правой ноздрей черненькая .
Все пропало. Кровь, точно молоко от капли уксуса, свертывается в моих жилах.
- Голову прозакладую, что ты ошибаешься. У меня на носу нет черненькой .
- Полно врать, есть.
- Клянусь тебе.
- Клянусь тебе, - угорек. И достаточно внушительный.
Его взгляд становится Коршуновым Сосудики на белках наливаются кровью.
- Надо выдавить.
- Может быть, завтра, Лео? Сегодня я собрался на "Лебединое озеро". У меня хорошее
место, разорился на третий ряд, только Ниночке не рассказывай.
Он пересаживается ко мне на колени, берет меня за виски и приближает мой нос к своим
Коршуновым глазам в кровавых ниточках.
Он дрожит. Наслаждение, получаемое им от выдавливанья на моем носу угрей, может
равняться только ужасу, который испытываю при этом я.
Я закрываю глаза. Пальцы мои становятся горлышками пивных бутылок. Лоб
покрывается остекленными капельками. Я галлюцинирую когтями стервятника, пахнущими
грушевой эссенцией. Они покрыты лаком - красным, как запекшаяся кровь.
- Не двигайся Мишка. У тебя на носу целых четыре черненьких .
- Но это же мой нос. Мой собственный нос. Разве я уж не хозяин своего собственного
носа?
Он упирается мне коленом в живот. Сладострастно дышит. Я плачу крупными слезами,
как волоокая лошадь.
Все мое лицо покрыто вспухшими кругами с пунцовыми фонариками, словно
освещающими вход в опустошенные норки.
Черненьких оказалось значительно больше, чем мы предполагали. При желании их было
бы можно пересчитать. Они лежат стройной шеренгочкой на фаянсовом блюдце, издевательски
задрав крохотные головки.
Выдавливанье повторилось в субботу 16-го сентября перед пиршеством.
Трудно даже поверить, что из-за этих самых крохотных червячков с издевательскими
головками и белыми хвостиками я на шнуре от портьеры повесил моего друга.
Анатолий Мариенгоф: "Бритый человек"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
