Жанр: Драма
Рассказы
...ъяснения; он знал,
что прекрасно способен одновременно быть и в немилости, и в
крыжовнике. Для тетушки было очевидно, что он решил пойти в
крыжовник "только потому", заметила она про себя, "чио я сказала
ему не делать этого".
В крыжовник вели две калитки, через которые можно было войти,
и если уж маленький человек вроде Николаса проскользнул туда, он
мог эффективно исчезнуть из вида среди маскирующей поросли
артишоков, малиновых кустов и фруктовых деревьев. Сегодня у
тетушки было множество других дел, но она потратила два часа на
пустячные садовые операции среди цветочных клумб и зарослей
кустарников, где она могла держать бдительный взгляд на двух
дверях, ведущих в запретный рай. Она была женщина с деями и
снеимоверной силой концентрации.
Николас совершил одну-две вылазки в большой сад, передвигаясь
кружными путями и сознательно прячась он прокладывал дорогу то к
одной, то к другой калитке, но так и не нашел момента, чтобы
избежать бдительного тетушкиного глаза. По сути дела у него не
было намерения проникнуть в крыжовник, однако было исключительно
удобно, что тетушка верит, что он этого хочет; эта вера удержала
ее большую часть дня на взятом на себя посту часового.
Основательно подтвердив и укрепив ее подозрения, Николас
проскользнул назад в дом и быстро начал выполнение плана
действий, который долго лелеял в своих мыслях. Стоя на кресле в
библиотеке, он смог дотянуться до полки, но которой покоился
толстый, важно смотревшийся ключ. Ключ оказался таким важным,
каким и смотрелся: это был инструмент, который держал в
неприкосновенности от неавторизованного вторжения тайны комнаты
для рухляди и который открывал дорогу туда только для тетушек и
подобных им привилегированных персон. У Николаса не было большого
опыта в искусстве вставления ключей в замочные скважины и
открывания замков, однако несколько дней назад он попрактиковался
с ключем от двери школьной комнаты; он на слишком рассчитывал на
удачу и счастливый случай. Ключ в замке поворачивался туго, но
все же повернулся. Дверь открылась и Николас оказался в
неизвеланной стране, по сравнению с которой крыжовник был
восторгом банальным, простым материальным удовольствием.
Часто, очень часто Николас рисовал себе, но что может быть
похожа комната для рухляди, та область, которую так заботливо
скрывали от юных глах, и относительно которой ни на какие вопросы
никогда не отвечали. Комната превзошла его ожидания. Во-первых,
она была громадной и тускло освещенной; одно большое окно,
выходящее в запретный сад, было единственным источником
освещения. Во-вторых, она была складом невобразимых сокровищ.
Самозванная тетушка была одной из тех персон, которые думают, что
вещи портятся, когда ими пользуются, и препоручают их пыли и
сырости, чтобы таким способом дольше сохранить. Те части дома,
которые Николас знал лучше всего, были весьма голые и
безрадостные, здесь же находились чудесные вещи, радующие глаз.
Прежде всего здесь был гобелен в раме, который очевидно должен
был выполнять роль каминного экрана. Для Николаса это была живая,
дышащая история; он присел на сверток индийской драпировки, под
слоем пыли пылающей чудесной расцветкой, и впитал все подробности
изображения на гобелене. Человек, одетый в костюм какого-то
далекого периода, только что пронзил стрелой оленя; выстрел не
мог быть трудным, потому что олень был всего лишь в одном-двух
шагах от него; в густой чаще растений, на который намекала
картинка, было нетрудно подкрасться к пасущемуся оленю, а два
пятнистых пса, прыгнувший вперед, чтобы присоединиться к охоте,
очевидно были натренированы идти по пятам, пока не вылетит
стрела. Эта часть картинки была простой, хотя и интересной, но
видит ли охотинк то, что видит Николас: что четыре скачущих волка
пробираются через лес в его сторону? Неверное, их еще больше
прячется за деревьями, и, в любом случае, сможет ли человек и две
его собаки справиться с четырьмя волками, если они нападут? В
колчане у человека осталось только две стрелы, а он может и
промахнуться одной стрелой или обеими; все, что известно о его
искусстве стрельбы, это только то, что он смог попасть в
громадного оленя на смехотвероно коротком расстоянии. Николас
провел много золотых минут, перебирая возможности сцены; он
склонялся к мыли, что волков больше четырех, и что человек и его
собаки зажаты в тесный угол.
Однако, здесь были и другие предметы восторга и восхищения,
требующие его немедленного внимания: причудливо изогнутые
подсвечники в форме змей и чайник, похожий на китайскую утку, из
открытого клюва которой должен был изливаться чай. Каким скучным
и бесформенным по сравнению казался чайник из детской! И был
резной ящик сандалового дерева, плотно набитый ароматной ватой, а
между слоями ваты лежали маленькие медные фигурки, быки с
горбатыми шеями, павлины и тролли, восхитительные для зрения и
осязания. Менее обещающей на первый взгляд казалась громадная
квадратная книга в простом черном переплете; Николас бросил в нее
взгляд, и, о счастье!, она была полна цветными картинками птиц. И
каких птиц! В саду и на тропинках, по которым его водили на
прогулку, Николас встречал некоторых птиц, самыми большими из
которых были редкие сороки или лесные голуби; здесь же были цапли
и кормораны, коршуны и туканы, кривоклювые попугаи и хвостатые
индюки, белые ибисы и золотые фазаны, целая портретная галерея
невероятных созданий! И как раз тогда, когда он восхищался
расцветкой мандаринской уточки и придумывал ей историю жизни,
голос его тетушки, резко выкрикивающей его имя, донесся из сада.
В ней зародились подозрения по поводу его длительного
исчезновения и она пришла к заключению, что он перебрался через
стену позади тента над порослью лилий; теперь она занималась
энергичными и весьма безнадежными поисками его среди артишоков и
кустов малины.
"Николас! Николас!", вопила она, "Выходи отсюда немедленно.
Не пытайся прятаться, я все время тебя вижу!"
Наверное впервые за двадцать лет в комнате для рухляди кто-то
улыбнулся.
Вдруг гневные повторения имени Николаса прервались воплем и
криками, чтобы кто-нибудь скорей пришел. Николас закрыл книгу,
аккуратно положил ее на место в углу и стряхнул на нее немного
пыли с соседней стопки газет. Потом он выбрался из комнаты, запер
дверь и возвратил ключ на то место, где его нашел. Когда он вышел
в большой сад, тетушке все еще выкрикивала его имя.
"Кто зовет?", спросил он.
"Я", донесся ответ с той стороны стены, "разве ты меня не
слышал? Я искала тебя в крыжовнике и соскользнула в цистерну для
дождевой воды. К счастью, здесь нет воды, но бока скользкие и я
не могу выбраться. Принеси маленькую лестницу из-под вишневого
дерева..."
"Мне сказали, чтобы я не заходил в крыжовник", быстро ответил
Николас.
"Я сказала, чтобы ты не заходил, а теперь говорю, что можно",
донесся весьма нетерпеливый голос из цистерны для дождевой воды.
"Твой голос не похож на тетушкин", возразил Николас, "ты
наверное Зло, которое искушает меня не повиноваться. Тетушка
часто говорит мне, что Зло искушает меня и что я всегда поддаюсь.
На этот раз я не хочу поддаваться."
"Не болтай чепухи", сказала пленница из цистерны, "иди и
принеси лестницу."
"Будет ли к чаю крыжовный джем?", невинно спросил Николас.
"Конечно, будет", сказала тетушка, решив про себя, что
Николас не получит ничего.
"Теперь я точно знаю, что ты - Зло, а не тетушка", радостно
прокричал Николас, "когда вчера мы попросили у тетушки крыжовного
джема, она сказала, что ничего не осталось. Я знаю, что есть еще
целых четыре банки в шкафу в кладовой, потому что я посмотрел, и
конечно ты знаешь, что он стоит там, но она не знает, потому что
скзала, что ничего не осталось. О, Дьявол, ты себя выдал!"
Охватывало необычно роскошное чувство от возможности говорить
с тетушкой, словно говоришь с самим Злом, Однако Николас с
детской проницательностью понимал, что подобной роскоши нельзя
слишком потворствовать. Он с шумом удалился, и только кухарка в
поиках пертушки спасла в конце концов тетушку из цистерны для
дождевой воды.
Вечернее чаепитее проходило в страшном молчании. Когда дети
приехали в Джегборо, прилив был на максимуме, поэтому не осталось
песка, где можно поиграть - обстоятельства, которое
тетушкапросмотрела в спешке организации своей карательной
экспедиции. Теснота ботинок Бобби оказалала катастрофические
последствия на его настроение, и в целом дети не смогли сказать,
что им было весело. Тетушка хранила мертвое молчание того, кто
пострадал от недостойного и незаслуженного заключения в цистерне
для дождевой воды в течении целых тридцати пяти минут. Что до
Николаса, то он тоже был молчалив в сосредоточенности человека,
которому есть о чем подумать; вполне возможно, рассудил он, что
охотник сможет убежать со своими псами, пока волки будут пировать
пораженным оленем.
Саки (Г. Х. Манро)
Мир и покой Моусл-Бартон
Крефтон Локьер сидел в покое, покое души и тела, на
малееньком клочке земли, наполовину сада - наполовину цветника,
примыкавшему к ферме в деревушке Моусл-Бартон. После стресса и
шума долгих годов жизни в городе мир и покой окруженного холмами
села отдавались в его чувствах с почти драматической
интенсивностью. Казалось, что время и пространство потеряли свою
значимость и резкость, минуты сливались в часы, луга и поля под
паром склонялись и мягко и незаметно уходили вдаль. Дикие травы
вразнобой спускались с живых изгородей в цветники, а желтофиоли и
садовые кустарники совершали контррейды на двор фермы и на
дорожки. Сонные куры и торжественные, поглощенные своими мыслями
утки чувствовали себя одинаково дома на дворе, во фруктовом саду
или посреди дороги; казалось, что ничего ничему не принадлежит с
определенностью, даже ворота не обязательно будут найдены на
своих петлях. И всю сцену заливало ощущение покоя и мира,
содержавшее в себе нечто почти магическое. В полдень
чувствовалось, что полдень был всегда и будет всегда оставаться
полднем, в сумерки понимал, что никогда не могло быть ничего
кроме сумерек. Крефтон Локьер сидел в покое на деревенском стуле
возле старой липы и думал, что именно здесь находится тот якорь
жизни, который так любовно рисовался его разуму и по которому так
давно и так часто томились его усталые и потрясенные чувства. Он
мог бы устроить себе постоянное место среди этих простых,
дружелюбных людей, постепенно увеличиваю умеренный комфорт,
которым он привык окружать себя, но по возможности придерживаясь
их образа жизни.
И пока он медленно доводил свое решение до зрелости, через
фруктовый сад неуверенной походкой хромая прошла пожилая женщина.
Он узнал ее, она была членом семьи владелицы фермы, матерью или,
может быть, свекровью миссис Спурфилд, его нынешней хозяйки дома,
и он торопливо складывал ей в уме несколько приятных
комплиментов. Она опередила его.
"Вон там, нед дверью, что-то написано мелом. Что это?"
Она говорила в тупой безличной манере, словно этот вопрос
висел у нее на губах годами и лучше всего от него избавиться
немедленно. Ее глаза, тем не менее, нетерпеливо смотрели над
головой Крефтона на дверь большого амбара, стоявшего крайним в
неровном ряду здание фермы.
"Марта Пилламон - старая ведьма", таким было заявлениие,
которое предстало перед испытующим взором Крефтона, и он секунду
поколебался прежде чем передать это заявление широкой публике.
Саки (Г. Х. Манро)
==================
Открытое окно
"Моя тетушка сейчас сойдет, мистер Наттель", сказала весьма
хладнокровная девушка лет пятнадцати, "а пока вам придется
смириться со мной."
Фремтон Наттель попытался сказать что-нибудь правильное,
чтобы должным образом польстить племяннице в данный момент, но
без того чтобы недолжным образом расстроить тетушку, которая
сейчас придет. Про себя он более обычного сомневался, смогут ли
эти формальные визиты к целому ряду полных незнакомцев
способствовать успокоению нервов, которым он предположительно
занимается.
"Я знаю, как это будет", сказала его сестра, когда он
готовился мигрировать в сельское убежище, "ты похоронишь себя
там, ты не будешь разговаривать ни с одной живой душой, и от
хандры твои нервы станут еще хуже, чем были. Я просто дам тебе
рекомендательные письма ко всем, кого я там знаю. Некоторые,
насколько мне помнится, весьма милы."
Фремтону хотелось знать, входит ли миссис Сэпплтон, леди,
которой он представил одно из рекомендательных писем, в разряд
милых.
"Многих ли вокруг вы знаете?", спросила племянница, когда
рассудила, что у них достаточно долго продолжалось молчаливое
духовное общение.
"Ни души", ответил Фремтон. "Понимаете, моя сестра несколько
лет назад останавливалась здесь у приходского священника, и она
дала мне рекомендательные письма к нескольким местным жителям."
Последнее замечание он сделал тоном явного сожаления.
"Значит, вы практически ничего не знаете о моей тетушке",
продолжала хладнокровная молодая леди.
"Только ее имя и адрес", признался посетитель. Он хотел бы
знать, замужем миссис Сэпплтон, или вдова. Нечто неопределенное в
комнате казалось намекало на мужское присутствие.
"Ее большая трагедия произошла точно три года назад", сказал
ребенок, "значит, это было после отъезда вашей сестры."
"Трагедия?", спросил Фремтон; в этом покойном сельском месте
трагедии казались как-то не к месту.
"Вы, наверное, удивлены, почему в октябрьский день мы держим
это окно нараспашку", сказала племянница, показывая на громадное
французское окно, открытое на лужайку.
"Для этого времени года еще совсем тепло", сказал Фремтон,
"разве открытое окно имеет какое-нибудь отношение к трагедии?"
"Через это окно три года назад в этот самый день ее муж и два
ее младших брата ушли утром на охоту. И никогда не вернулись.
Пересекая болото на пути к своему излюбленному месту для
снайперской стрельбы, все трое утонули в предательской трясине.
Понимаете, стояло страшно сырое лето и место, которое в другие
годы было безопасно, вдруг поддалось под ногами без
предупреждения. Их тела так и не были найдены. Такая ужасная
история." Здесь голос ребенка потерял ноту хладнокровия и стал
по-человечески неуверенным. "Бедная тетушка все думает, что
когда-нибудь они вернуться, они и маленький коричневый спаниель,
который пропал вместе с ними, и войдут в это окно, как привыкли
всегда делать. Вот почему каждый вечер окно держится открытым до
полной темноты. Бедная дорогая тетя, она часто рассказывает мне,
как они ушли, ее муж с белым дождевиком через руку, и Ронни,
самый младший брат, как всегда напевающий "Берти, почему ты
скачешь?", чтобы поддразнить ее, потому что она говорила, что эта
песенка действует ей на нервы. Знаете, иногда тихими спокойными
вечерами, вроде этого, у меня бывает жуткое ощущение, что все они
входят в это окно..."
Она прервалась с легким содроганием. Фремтон почувствовал
облегчение, когда в комнату ворвалась тетушка с вихрем извинений
на запоздалое появление.
"Надеюсь, Вера развлекла вас?", спросила она.
"С ней было очень интересно", ответил Фремтон.
"Надеюсь, вы не возражаете, что окно открыто", живо спросила
миссис Сэпплтон, "мой муж и братья должны вернуться после
стрельбы, а они всегда приходят этой дорогой. Сегодня они пошли
пострелять на болота, поэтому устроят маленький кавардак на моих
бедных коврах. Вы, мужчины, таковы, не правда?"
Она продолжала радостно болтать об охоте, об отсутствии
охотничьей птицы и о перспективах зимней охоты на уток. Фремтону
все это казалось чистым ужасом. Он делал отчаянные, но лишь
частично успешные, попытки повернуть разговор к менее горячим
темам; он сознавал, что хозяйка уделяет ему лишь часть своего
внимания, а ее глаза постоянно блуждают мимо него в открытое окно
и на лужайку в окне. Несчастливое совпадение, что ему пришлось
нанести визит именно в день трагической годовщины.
"Врачи пришли к согласию прописать мне полный покой,
отсутствие умственного возбуждения, уклонение от резких
физических нагрузок любой природы", объявил Фремтон, который
находился в состоянии широко распространенного заблуждения, что
абсолютные незнакомцы и случайные знакомые умирают от желания
услышать последние новости о лечении и немощах другого, их
причинах и протекании. "По поводу диеты врачи не столь согласны",
продолжал он.
"Вот как?", сказала миссис Сэпплтон голосом, лишь в последний
момент подавив зевок. Потов он вдруг просияла напряженным
вниманием - но не к тому, что говорил Фремтон.
"Вот они, наконец!", воскликнула она. "Как раз к чаю, и не
кажется, что они по уши в грязи!"
Фремтон слегка вздрогнул и повернулся к племяннице,
намереваясь выразить взглядом сочувственное понимание. Однако,
ребенок смотрел в открытое окно с изумлением и ужасом в глазах. В
холодном потрясении безымянного страха Фремтон повернулся на
своем стуле и посмотрел в том же направлении.
В сгущающемся сумраке через лужайку к окну шли три фигуры,
все несли под мышками ружья, один из них был дополнительно
обременен белым плащом, висящем на плече. Близко к их ногам жался
уставший коричневый спаниель. Они бесшумно приблизились к дому, а
потом хриплый молодой голос запел из темноты: "Берти, почему ты
скачешь?"
Фремтон дико схватил свой стек и шляпу; дверь в холл, дорожка
из гравия и входные ворота были смутно отмеченными этапами его
панического отступления. Велосипедисту, едущему по дороге,
пришлось врезаться в живую изгородь, чтобы избежать неминуемого
столкновения.
"Вот и мы, дорогая", сказал владелец белого макинтоша, входя
в окно, "слегка грязные, но в основном сухие. Кто это выскочил,
когда мы вошли?"
"Весьма экстраординарный человек, мистер Наттель", ответила
миссис Сэпплтон, "говорил только о своих болезнях и унесся без
слова прощания или извинения, когда вы появились. Можно подумать,
что он увидел привидение."
"Мне кажется, это из-за спаниеля", спокойно объяснила
племянница, "он говорил мне, что боится собак. Как-то раз на
кладбище где-то на берегах Ганга за ним охотилась стая одичавших
собак и ему пришлось провести ночь в свежеотрытой могиле, когда
эти твари рычали, хрипели и пускали слюну прямо над ним.
Достаточно, чтобы расстроились нервы."
Ее коньком была романтика.
Саки (Г. Х. Манро)
Музыка на холме
Сильвия Селтоун завтракала в гостиной в Йессни с приятным
чувством полной победы, каким только пылкие железнобокие могли
позволить себе наутро после битвы у Ворчестера. Она едва-ли была
драчливой по темпераменту, но принадлежала к той более удачливой
разновидности бойцов, которые драчливы в зависимости от
обстоятельств. Судьба повелела ей, что ее жизнь должна состоять
из серии небольших сражений, обычно с шансами слегка не в ее
пользу, и обычно ей как-то удавалось добиться победы. А сегодня
она чувствовала, что довела свою самую тяжелую и определенно
самую важную битву до успешного завершения. Выйти замуж за
Мортимера Селтоуна, "Мертвеца Мортимера", как называли его самые
близкие враги, находясь в тисках враждебности его семейства и
несмотря на его искреннее равнодушие к женщинам, было в самом деле
достижением, которое требовало явной целеустремленности и
находчивости; вчера она довела свою победу до завершающей стадии,
вырвав своего мужа из города и из его круга приверженцев
местечек, шде можно промочить горло, и "приземлив", пользуясь ее
выражением, в этом уединенном, опоясанном лесом поместье, которое
было его сельским домом.
"Вам не удастся заставить Мортимера шевелиться", придирчиво
сказала его мать, "но если уж он поедет, то он останется: Йессни
почти также зачаровывает его, как и город. Можно понять, что
держит его в городе, но Йессни...", и свекровь пожала плечами.
Вокруг Йессни была мрачная, почти грубая дикость, которая
конечно не казалась привлекательной воспитанным в городе вкусам,
и Сильвия, несмотря на свое имя, не была приучена к чему-нибудь
более сильфическому, чем "широколиственный Кенсингтон". Она
смотрела на природу, как на нечто превосходное и благотворное
само по себе, что способно становиться мучительным, если чересчур
поощряется. Недоверие к городской жизни было для нее новым
ощущением, рожденным ее браком с Мортимером, и она с
удовлетворением следила за постепенным исчезновением в своих
глазах того, что она называла "выражением Джермин-стрит", когда
вечерами леса и вересковые пустоши Йессни обступали поместье.
За окнами комнаты виднелся треугольный торфяной склон,
который человек снисходительный мог бы назвать лужайкой, а за ним
- низкая изгородь из запущенных кустов фуксий и еще более крутой
склон, покрытый вереском и ..., ниспадал в пещеристый гребень,
заросший дубами и ... . Дикая, открытая грубость склона,
казалось, тайно связывает радость жизни со скрытым ужасом вещей.
Сильвия самодовольно улыбнулась, глядя на ландшафт с одобрением
знатока искусств, и вдруг почти содрогнулась.
"Здесь слишком дико", сказала она подошедшему Мортимеру,
"можно почти подумать, что в таком месте никогда до конца не
исчезало почитание Пана."
"Почитание Пани никогда и не исчезало", сказал Мортимер.
"Другие, более новые боги, время от времени отодвигают его
святилища в сторону, однако, он - бог Природы, к которому в конце
концов все должны возвратиться. Его называют Отцом-всех-Богов, но
большинству из его детей еще только предстоит родиться." Сильвия
была религиозна некоторым честным, смутно обожающим образом, и ей
не нравилось слышать, как о ее верованиях говорят, как о простых
предрассудках, но по крайней мере было нечто новое и внушающее
надежду - услышать, как Мертвец Мортимер говорит по какому-нибудь
поводу с такой энергией и осуждением.
"Не вернешь же ты в Пана на самом деле?", недоверчиво
спросила она.
"В большинстве вещей я дурак", спокойно сказал Мортимер, "но
не настолько, чтобы не верить в Пана, когда я здесь. А если ты
мудра, то не станешь слишком хвастать своим неверием, когда
находишься в его стране."
Лишь через неделю Сильвии настолько наскучили привлекательные
прогулки вокруг Йессни, что она затеяла инспекционное турне по
зданиям фермы. Двор фермы вызывал в ее мыслях сцены радостной
суматохи с маслобойками, цепами, смеющимися доярками и табунами
лошадей, пьющих воду по колена в воде прудов с плавающими утками.
Когда она ходила по скудным серым строениям фермы поместья
Йессни, ее первым впечатлением было сокрушительное безмолвие и
заброшенность, словно ей случилось быть в некоей одинокой
опустевшей усадьбе, давным давно отданной совам и паукам; потом
появилось ощущение тайной бдительной враждебности, та же тень
невидимых вещей, которые кажутся таящимися в засаде в лесных
гребнях и кустах. Из-за тяжелых дверей и разбитых окон доносился
беспокойный топот копыт или скрежет цепи недоуздка, а временами -
заглушенное мычание какого-то животного в стойле. Из дальнего
угла лохматый пес следил за ней внимательными враждебными
глазами; когда она подошла ближе, он тихо убрался в свою конуру и
бесшумно выскользнул снова, когда она прошла мимо. Несколько кур,
ищущих еду возле скирды, при ее приближении убежали под ворота.
Сильвия чувствовала, что если она случайно натолкнется в этой
дикой местности сараев и коровников на человеческое существо, то
они как призраки убегут от ее взгляда. Наконец, быстро повернув
за угол, она натолкнулась на живое существо, которое не убежало
от нее. В грязной луже распростерлась громадная свинья,
гигантская, за пределами самых диких предположений горожанки о
размерах свиной плоти, мгновенно готовой к негодованию, если надо
отплатить за непрошенное вторжение. Когда она направила свой путь
мимо сеновалов, коровников и длинных слепых стен, ее внезапно
поразил странный звук - эхо мальчишеского смеха, золотого и
двусмысленного. Ян, единственный мальчишка, работающий на ферме,
с волосами как пакля, иссохшаяся деревенщина, был виден за
работой на копке картофеля посередине соседнего холма, а Мортимер
позднее ответил на вопрос, что не знает возможного автора тайной
издевки, что смеялся из засады над отступлением Сильвии. Память
об этом непостижном эхо добавилась к ее остальным впечатлениям о
скрытом зловещем "нечто", окружающем Йессни.
Мортимера она видела очень редко; ферма, леса и ручьи с
форелью, казалось, поглотили его от рассвета до заката. Как-то
раз, зашагав в том направлении, что он выбрал утром, она вышла на
открытое место в ореховой роще, закрытое далее громадными ... , в
центре которого стоял каменный пьедестал с водруженной на нем
небольшой бронзовой фигурой молодого Пана. Это было красивое
произведение искусства, но ее внимание главным образом поразило
то, что к его ногам, как жертвоприношение, была положена
свежесорванная гроздь винограда. Виноград в хозяйстве не был в
изобилии, и Сильвия гневно схватил
...Закладка в соц.сетях
