Жанр: Драма
Будденброки
...колько молитв у одра больной.
Затем наступило краткое улучшение, новая вспышка жизни. Температура
снизилась, силы как будто начали восстанавливаться, боль утихла; несколько
слов, которые старая консульша произнесла обнадеживающе внятным голосом,
исторгли у окружающих слезы радости...
- Мы отстоим ее, вот увидите, отстоим, несмотря ни на что! - воскликнул
Томас Будденброк. - Рождество она будет праздновать с нами. И мы уж,
конечно, не позволим ей хлопотать, как она всегда хлопочет.
Но следующей ночью, едва только Герда и ее супруг улеглись спать, г-жа
Перманедер прислала за ними. Консульша уже боролась со смертью. Ветер
швырял об окна холодную сеть дождя с такой силой, что дребезжали стекла.
Когда сенатор и Герда вошли в комнату больной, на столе в двух больших
канделябрах горели свечи, оба врача уже были там. Христиана тоже вызвали
из его комнаты, и он сидел в сторонке, спиной к пышной кровати с пологом,
склонив голову и уткнув лицо в ладони. Ждали брата больной, консула Юстуса
Крегера, за которым уже было послано.
Сестре Леандре и мамзель Зеверин больше нечего было делать, и они
печально смотрели в лицо умирающей.
Консульша лежала на спине. Под головой у нее было подложено несколько
подушек. Обе ее руки, эти прекрасные руки с нежно-голубыми жилками, теперь
такие худые, изможденные, непрестанно и часто-часто, дрожа от
торопливости, оглаживали стеганое одеяло. Голова ее в белом ночном чепце
беспрерывно, со страшной равномерностью раскачивалась из стороны в
сторону. Ввалившийся рот бессознательно открывался и закрывался при каждой
мучительной попытке глотнуть воздуха, глубоко запавшие глаза блуждали,
умоляя о помощи, и время от времени с потрясающим выражением зависти
останавливались на ком-нибудь из тех, кто стоял здесь, дышал и жил, но
ничего уже больше не мог для нее сделать, - разве что воздать ей последнюю
жертву любви, то есть не отводить глаз от ее одра. За окнами уже стало
светать, а в состоянии консульши не наступало никаких изменений.
- Как долго может это продолжаться? - спросил Томас Будденброк и
потянул за рукав старого доктора Грабова в глубину комнаты, - доктор
Лангхальс в это время делал какое-то вспрыскивание больной. Г-жа
Перманедер, зажав рот платочком, тоже подошла к ним.
- Ничего не могу вам сказать, дорогой господин сенатор, - отвечал
доктор Грабов. - Возможно, что ваша матушка уже через пять минут
освободится от страданий, а возможно, что это продолжится еще несколько
часов... Ничего не могу вам сказать. В данном случае мы имеем дело с так
называемым отеком легких...
- Я знаю, - прошептала г-жа Перманедер и кашлянула в платочек, слезы
текли у нее по щекам. - Это часто случается при воспалении легких -
легочные пузырьки наполняются водянистой жидкостью, и человеку больше
нечем дышать. Да, я это знаю...
Сенатор стиснул руки и оглянулся на кровать.
- Как она, верно, страдает! - прошептал он.
- Нет, - отвечал доктор Грабов, тоже тихо и так авторитетно, что на
длинном добром его лице обозначились строгие складки. - Это обманчиво,
дорогой друг. Верьте мне, это обманчиво. Сознание сильно помрачено... То,
что вы видите, скорее рефлекторные движения, уж поверьте мне...
И Томас отвечал:
- Дай-то бог!
Но даже ребенок понял бы по глазам консульши, что она в полном сознании
и все понимает.
Все снова уселись на свои места... Пришел уже и консул Крегер. Он сидел
возле кровати сестры, опершись на набалдашник трости. Глаза у него были
красные.
Движения больной участились. Ужасное беспокойство, несказанный страх и
томление, роковая неизбежность одиночества, ужас перед полнейшей своей
беспомощностью, казалось, целиком завладели этим обреченным смерти телом.
Ее глаза, помутневшие, молящие, ищущие и жалобные, то закрывались при
агонизирующих движениях головы, то вновь раскрывались так широко, что
жилки на глазном яблоке наливались кровью! А сознание все не покидало ее!
Вскоре после того, как пробило три, Христиан поднялся с места.
- Не могу больше, - сказал он и пошел к двери, прихрамывая и по дороге
натыкаясь на мебель.
Эрика Вейншенк и Рикхен Зеверин, видимо, убаюканные монотонными стонами
больной, уснули на своих стульях, и лица их раскраснелись во сне.
В четыре больной стало еще хуже. Ее приподняли, отерли ей пот со лба.
Дыхание у нее прерывалось, страх возрастал.
- Заснуть, - выдавила она из себя. - Снотворного! - Но дать ей
снотворного никто не решился.
Вдруг она снова начала отвечать на что-то, чего никто не слышал, как
это уже было однажды:
- Да, Жан, теперь уже скоро! - И тут же: - Клара, милая, я иду!..
И опять началась борьба... Последняя борьба со смертью? Нет! Теперь она
боролась с жизнью за смерть.
- Я хочу, хочу! - хрипела она. - Не могу больше... Снотворного!
Господа! Ради всего святого! Заснуть!..
Это "ради всего святого!" привело к тому, что г-жа Перманедер в голос
разрыдалась, а Томас, схватившись за голову, тихо застонал. Но врачи
памятовали свой долг: а долг их заключался в том, чтобы всеми силами и как
можно дольше отстаивать эту жизнь для близких, - наркотические же средства
немедленно сломили бы в умирающей последнюю силу сопротивления. Врачи
существуют не затем, чтобы приближать смерть, а затем, чтобы любой ценой
сохранять жизнь. За это ратовали религиозные и моральные принципы, которые
им внушались в университете, даже если в данный момент они и не помнили о
них... Поэтому оба доктора всеми способами подкрепляли сердце и с помощью
рвотных средств время от времени добивались мгновенного облегчения.
В пять часов страшная борьба достигла предела. Консульша судорожно
вскинулась и, широко раскрыв глаза, стала захватывать руками воздух,
словно ища опоры, ища простершихся к ней рук, и, оборачиваясь то туда, то
сюда, без устали выкрикивала ответы на зовы, слышимые ей одной и с минуты
на минуту, казалось, становившиеся все настойчивее. Можно было подумать,
что где-то здесь присутствуют не только ее покойный муж и дочь, но ее
отец, мать, свекровь и множество других, опередивших ее в смерти
родственников. Она называла какие-то уменьшительные имена, и никто в
комнате уже не мог сказать, кого из давно ушедших звали этими именами.
- Да! - восклицала она, оборачиваясь то в одну, то в другую сторону. -
Сейчас приду! Сейчас! Сию минуту! Да! Не могу... Снотворного, господа!..
В половине шестого настало мгновение спокойствия. И вдруг по ее
состарившемуся, искаженному мукой лицу прошел трепет - неожиданное
выражение страстного ликования, бесконечной, жуткой, пугающей нежности
появилось на нем. Она стремительно раскрыла объятия, и с такой порывистой
непосредственностью, что все почувствовали: между тем, что коснулось ее
слуха, и ее ответом не прошло и мига, - крикнула громко, с беспредельной,
робкой, испуганной, любовной готовностью и самозабвением:
- Я здесь! - И скончалась.
Все вздрогнули. Что это было? На чей зов с такой быстротой последовала
она?
Кто-то раздвинул занавески и потушил свечи. Доктор Грабов с
растроганным лицом закрыл глаза покойнице.
Блеклый свет осеннего утра разлился по комнате. Все дрожали, как в
ознобе. Сестра Леандра затянула простыней зеркало на туалетном столе.
2
Дверь, открытая в комнату покойницы, позволяла видеть молящуюся г-жу
Перманедер. Она стояла на коленях подле кровати, совсем одна, распустив по
полу складки своего траурного платья, и, опершись молитвенно сложенными
руками о сиденье стула, почти беззвучно шептала что-то. Прекрасно слыша,
как ее брат с женой вошли в маленькую столовую и невольно остановились
посреди комнаты, чтобы не прерывать ее молитвы, она, однако, не сочла
нужным особенно спешить; но потом сухо закашлялась, неторопливым
грациозным движением подобрала юбки, встала на ноги и, без тени смущения,
величаво двинулась навстречу брату и невестке.
- Томас, - сказала она довольно жестким голосом, - думается мне, что
эта Зеверин... похоже, что покойная мама вскормила змею на своей груди.
- Почему?
- Я просто вне себя. Такая особа может окончательно вывести человека из
терпения... И как она смеет нарушать нашу скорбь своими вульгарными
выходками?
- Да в чем, собственно, дело?
- Во-первых, она возмутительно жадна. Вообрази, подходит к шкафу,
вынимает мамины шелковые платья, перекидывает их через руку и направляется
к двери. "Рикхен, - говорю я, - куда это вы?" - "Мне их обещала госпожа
консульша!" - "Милая Зеверин", - говорю я и очень сдержанно разъясняю ей,
что такой образ действий излишне поспешен. И что, ты думаешь, это помогло?
Ничуть! Она забирает не только шелковые платья, но прихватывает еще целую
стопку белья и удаляется. Сам понимаешь, не драться же мне с ней... И не
она одна. Горничные того же поля ягоды!.. Корзинами тащат из дому платья и
белье... Прислуга на моих глазах делит между собою вещи, потому что ключи
от всех шкафов у Зеверин. "Мамзель Зеверин, - говорю я, - будьте любезны
передать мне ключи". И что же она отвечает? Без малейшего стеснения
говорит, что не мне, мол, ей приказывать, что она не у меня служит, я ее
не нанимала и, покуда она здесь, ключи останутся у нее.
- Ключи от серебра у тебя? Хорошо! С остальным будь что будет. Все это
неизбежно, когда распадается хозяйство, которое и без того уже последнее
время велось спустя рукава. Не будем поднимать шума. Белье не бог весть
какое, да и старое к тому же. Но, конечно, надо будет проверить, что еще
осталось. Где списки? На столе? Хорошо! Сейчас посмотрим.
И они вошли в спальню, чтобы несколько минут вместе постоять у кровати;
г-жа Антония откинула белый покров с лица покойницы. На консульше уже было
шелковое платье, в котором ее сегодня должны были положить в гроб - там,
наверху, в большой столовой. Двадцать восемь часов прошло с той минуты,
как она испустила свой последний вздох. Щеки и рот ее без искусственной
челюсти по-стариковски ввалились, а заострившийся подбородок сильно
выдался вперед. Всматриваясь в неумолимо плотно сомкнутые веки, все трое
мучительно и тщетно пытались узнать в этом лице лицо матери. Зато из-под
воскресного чепца консульши виднелись все те же рыжевато-каштановые,
гладко зачесанные волосы, над которыми так часто подтрунивали дамы
Будденброк с Брейтенштрассе... По стеганому одеялу были рассыпаны цветы.
- Уже прибыли роскошнейшие венки, - вполголоса сообщила г-жа
Перманедер. - От всего города... Ну просто от всего света! Я велела их
сложить в коридоре; вы потом непременно посмотрите, ты, Герда, и ты, Том.
Это так прекрасно и печально! Атласные ленты вот такой ширины...
- А как подвигается дело с залом?
- Скоро все будет готово, Том. Можно сказать, уже почти готово. Обойщик
Якобе очень постарался. И... - она всхлипнула... - и гроб тоже прислали.
Да раздевайтесь же, дорогие мои, - продолжала она, снова бережно прикрывая
лицо покойной. - Здесь холодно, но маленькую столовую немножко
протопили... Дай я тебе помогу, Герда, с такой дивной ротондой надо
обращаться бережно... Можно, я тебя поцелую? Ты же знаешь, я тебя люблю,
хотя ты меня всю жизнь терпеть не могла... Не бойся, я не испорчу твоей
прически, если сниму с тебя шляпу... Какие чудные волосы! Такие же были и
у мамы в молодые годы. Она никогда не была так хороша, как ты, но в свое
время - я уж тогда была на свете - выглядела очень красивой. А сейчас...
Ваш Гроблебен прав, когда говорит: все обратимся в прах. Хоть и простой
человек, а вот... Возьми, Том, - это списки наиболее ценных вещей.
Они перешли в соседнюю комнату и уселись у круглого стола; сенатор
взялся за просмотр списков вещей, которые надлежало распределить между
ближайшими наследниками. Г-жа Перманедер не спускала взволнованного и
напряженного взора с лица брата. Все мысли ее были прикованы к одному
страшному и трудному вопросу, который неминуемо должен был встать перед
ними в ближайшие часы.
- Я думаю, - начал сенатор, - что мы поступим по обычаю, то есть
подарки будут возвращены дарителям, так что...
Жена перебила его.
- Прости, Томас, но мне кажется... Христиан... что же он не идет?
- Бог ты мой, Христиан! - воскликнула г-жа Перманедер. - О нем-то мы и
забыли!
- Ах да, - сенатор положил списки на стол, - разве за ним не послали?
Госпожа Перманедер направилась к сонетке. Но в эту самую минуту дверь
распахнулась и на пороге, легкий на помине, показался Христиан. Он вошел
быстро, не слишком деликатно захлопнув за собою дверь, и, насупившись,
остановился посреди комнаты; его круглые, глубоко сидящие глазки, ни на
кого не глядя, забегали по сторонам, рот под кустистыми рыжеватыми усами
открывался и тотчас же закрывался снова... Он явно был в настроении
строптивом и раздраженном.
- Я узнал, что вы здесь собрались, - коротко сказал он. - Если речь
будет о наследстве, то следовало и меня поставить в известность.
- Мы хотели послать за тобой, - безразлично ответил сенатор. - Садись!
Между тем взгляд его не отрывался от светлых запонок на сорочке
Христиана. Сам он был в безукоризненном траурном костюме и в черном
галстуке, а его сверкавшая белизною между черных бортов сюртука манишка
была вместо обычных золотых застегнута черными запонками. Христиан заметил
его взгляд; пододвигая себе стул и усаживаясь, он дотронулся рукой до
груди:
- Я знаю, у меня светлые запонки. Я еще не собрался купить черные, или,
вернее, решил не покупать. В последние годы мне часто приходилось
одалживать пять шиллингов на зубной порошок и укладываться в кровать без
свечи, со спичками... Не знаю, один ли я в этом виноват. Да и вообще
черные запонки не самое главное на свете. Я не терплю условностей... и
никогда не придавал им значения.
Герда, пристально смотревшая на него, пока он говорил, тихонько
засмеялась.
- Ну, на последнем тебе вряд ли стоит настаивать, дорогой мой, -
заметил сенатор.
- Как? Ну, может быть, тебе лучше знать, Томас. Я только сказал, что не
придаю значения таким вещам. Я слишком много видел на своем веку, жил
среди слишком различных людей и нравов, чтобы... А кроме того, я взрослый
человек, - он вдруг повысил голос, - мне сорок три года, я сам себе хозяин
и никому не позволю вмешиваться в свои дела.
- У тебя что-то другое на уме, друг мой, - с удивлением сказал сенатор.
- Что касается запонок, то, если память не окончательно изменила мне, я ни
словом о них не обмолвился. Устраивайся со своими траурными костюмами по
собственному вкусу; только не воображай, что ты производишь на меня
впечатление своим дешевым пренебрежением к обычаям...
- Я и не собираюсь производить на тебя впечатление!
- Том!.. Христиан!.. - вмешалась г-жа Перманедер. - Оставьте вы этот
раздраженный тон... сегодня... и здесь... когда рядом... Продолжай, Томас!
Итак, значит, подарки возвращаются дарителям. Это совершенно справедливо!
И Томас снова взялся за чтение реестра. Он начал с крупных вещей и
записал за собою те, которые могли пригодиться для его дома: канделябры из
большой столовой, громадный резной ларь, всегда стоявший в нижних сенях.
Г-жа Перманедер слушала его с живейшим интересом и, едва только будущий
владелец какого-нибудь предмета начинал хоть немного колебаться, с
неподражаемым смирением заявляла: "Что ж, в таком случае, я могу взять..."
И вид у нее при этом был такой, словно весь мир обязан воздать ей хвалу за
самопожертвование. В результате она получила для себя, для своей дочери и
внучки большую часть всей обстановки.
Христиану досталось кое-что из мебели, а также стоячие часы в стиле
ампир, и он, видимо, был вполне удовлетворен. Но когда дело дошло до
распределения столового серебра, белья и всевозможных сервизов, то он, ко
всеобщему удивлению, проявил горячность, граничившую уже с алчностью.
- А я? А я-то?.. - спрашивал он. - Будьте любезны и меня не сбрасывать
со счетов...
- Да кто тебя сбрасывает? Пожалуйста... Вот взгляни, я уже записал за
тобой чайный сервиз с серебряным подносом... Для праздничного
позолоченного сервиза применение, пожалуй, найдется только у нас в доме,
и...
- Я лично готова взять и простой, с зеленым узором, - перебила г-жа
Перманедер.
- А я? - возопил Христиан в негодовании: на него иногда находили такие
приступы; щеки его еще больше втянулись, и лицо приняло несвойственное ему
выражение. - Я тоже хочу получить что-нибудь из посуды! А сколько на мою
долю придется вилок и ложек? Похоже, что мне вообще ничего не
достанется...
- Да ну скажи, пожалуйста, на что они тебе? Ты ведь никогда и не
воспользуешься такими вещами... Не понимаю! Пусть уж лучше они достанутся
людям семейным.
- Да хотя бы на память о матери, - стоял на своем Христиан.
- Друг мой, - в голосе сенатора послышалось нетерпение, - я сейчас не
расположен шутить. Но если послушать тебя, так выходит, что ты собираешься
на память о матери водрузить у себя на комоде суповую миску! Пожалуйста,
не думай, что мы собираемся тебя обделить. То, что ты недополучишь вещами,
будет в ближайшее время возмещено тебе в другой форме... Что же касается
белья...
- Не надо мне денег! Мне нужны белье и посуда!
- Но зачем, скажи на милость?
И Христиан ответил. Ответил так, что Герда Будденброк живо обернулась и
с загадочным выражением в глазах стала смотреть на него, сенатор быстро
снял с носа пенсне и в изумлении уставился на брата, а г-жа Перманедер
даже всплеснула руками:
- Да... одним словом, рано или поздно, а я женюсь.
Он произнес эти слова довольно тихим голосом, скороговоркой, сделав при
этом такое движение рукой, словно перебросил что-то брату через стол, и
откинулся на спинку стула с обиженным и странно рассеянным выражением
лица; глаза его неутомимо блуждали. Наступило продолжительное молчание.
Первым его нарушил сенатор:
- Нельзя не сознаться. Христиан, что ты несколько запоздал со своим
планом... если это, конечно, план реальный и выполнимый, а не тот, что ты,
по своему легкомыслию, однажды уже изволил высказать покойной матери...
- Мои намерения остались неизменны, - отвечал Христиан, все с тем же
выражением лица и все так же ни на кого не глядя.
- Не может этого быть. Ты дожидался смерти матери, чтобы...
- Да, я щадил ее. Хотя по-твоему, Томас, ты один из всего рода
человеческого взял патент на такт и деликатность...
- Не знаю, что дает тебе право так со мной разговаривать. Зато твоя
деликатность поистине достойна восхищения. На следующий день после смерти
матери ты во всеуслышанье заявляешь о нежелании впредь повиноваться ее
воле...
- Я это сказал потому, что к слову пришлось. И кроме того, этот мой шаг
уже не может огорчить мать. Одинаково что сегодня, что через год... О,
господи, Томас! Мама ведь была права не вообще, а только со своей точки
зрения, и я с этим считался, покуда она была жива. Она была старая
женщина, женщина другой эпохи, с другими взглядами...
- Так вот, позволь тебе заметить, что в данном вопросе я безусловно
придерживаюсь тех же взглядов.
- С этим я считаться не обязан.
- Придется посчитаться, друг мой.
Христиан взглянул на него.
- Нет! - вдруг крикнул он. - Сил моих больше нет! Говорят тебе, сил
нет! Я сам знаю, что мне делать. Я взрослый человек...
- Ну, положим, взрослый ты разве что по годам! И ты безусловно не
знаешь, что тебе делать...
- Знаю! И прежде всего я поступлю как честный человек. Ты бы немножко
вдумался во все это, Томас! Здесь Тони и Герда - мы не можем входить в
подробности... Но я тебе уже сказал, что у меня есть обязательства!
Последний ребенок, маленькая Гизела...
- Я никакой маленькой Гизелы не знаю и знать не желаю! Я уверен, что
тебя обманывают. И уж во всяком случае в отношении упомянутой особы у тебя
нет других обязательств, кроме предусмотренных законом, которые ты и
будешь выполнять впредь, как выполнял до сих пор...
- Особа, Томас? Особа? Ты заблуждаешься на ее счет! Алина...
- Молчать! - загремел сенатор Будденброк.
Оба брата в упор смотрели друг на друга через стол - Томас бледный,
дрожащий от гнева. Христиан, широко раскрыв свои круглые, глубоко
посаженные глаза с вдруг воспалившимися веками и от возмущения так разинув
рот, что его худые щеки совсем ввалились; на скулах у него выступили
красные пятна. Герда насмешливо поглядывала то на одного, то на другого, а
Тони, ломая руки, взмолилась:
- Том! Христиан! Да послушайте же!.. И мать лежит рядом!
- Ты настолько утратил всякий стыд, - продолжал сенатор, - что
решаешься... а впрочем, что для тебя значит стыд! Здесь и при данной
обстановке произносить это имя! Твоя бестактность ненормальна! Это уже
какое-то болезненное явление!
- Не понимаю, почему мне нельзя произносить имя Алины! - Христиан был
совершенно вне себя, и Герда с возрастающим интересом наблюдала за ним. -
Я его произношу, ни от кого не таясь, и я собираюсь на ней жениться,
потому что истосковался по дому, по миру и покою. И я запрещаю, слышишь -
_запрещаю_ тебе вмешиваться в мои дела! Я свободный человек и сам себе
хозяин...
- Ты дурак, и больше ничего! В день вскрытия завещания ты узнаешь,
насколько ты сам себе хозяин! Слава богу, уже приняты меры, чтобы ты не
растранжирил наследства матери, как растранжирил забранные вперед тридцать
тысяч марок. Я назначен распоряжаться остатками твоего капитала, и на руки
ты будешь получать только месячное содержание - за это я ручаюсь...
- Что ж, тебе лучше знать, кто внушил матери такую мысль. Меня только
удивляет, что мать не возложила эту обязанность на человека, более мне
близкого и хоть несколько по-братски, а не так, как ты, ко мне
относящегося.
Христиан окончательно вышел из себя и высказывал то, чего еще никогда
не решался высказывать вслух. Склонившись над столом, он непрерывно
барабанил по нему согнутым указательным пальцем, усы его взъерошились,
глаза покраснели, и он в упор, снизу вверх, смотрел на брата, который
сидел очень прямо, страшно бледный, с полуопущенными веками и, в свою
очередь, - только сверху вниз - глядел на него.
- Ты относишься ко мне холодно, недоброжелательно, с презрением, -
продолжал Христиан, и голос его одновременно звучал хрипло и визгливо. -
Сколько я себя помню, ты всегда обдавал меня таким холодом, что у меня при
тебе зуб на зуб не попадал... Может, это и странное выражение, но ничего
не поделаешь, так я чувствую... Ты отталкиваешь меня, отталкиваешь каждым
своим взглядом... Впрочем, ты на меня почти никогда и не смотришь... А что
дает тебе на это право? Ты тоже человек, и у тебя есть свои слабости! Ты
всегда был любимчиком у родителей. Но уж если ты и вправду настолько ближе
им, чем я, то надо было тебе усвоить хоть малую долю их христианского
мировоззрения. Пусть ты не знаешь братской любви, но христианской любви к
ближнему в тебе тоже что-то незаметно. Ты настолько бесчувствен, что
никогда даже не заглянешь ко мне... Да что там! Ты ни разу не навестил
меня в больнице, когда я лежал в Гамбурге с суставным ревматизмом.
- У меня есть заботы посерьезнее твоих болезней. А кроме того, мое
собственное здоровье...
- У тебя, Томас, здоровье отличное! Ты бы не сидел тут с таким видом,
если бы чувствовал себя, как я...
- Полагаю, что я болен серьезнее.
- Ты?! Ну, это уж слишком! Тони! Герда! Он говорит, что болен
серьезнее, чем я! Вот это мне нравится! Может быть, это _ты_ лежал при
смерти с суставным ревматизмом? Может быть, _тебе_ при малейшем уклонении
от нормы приходится терпеть муку во всем теле - такую, что и словами не
опишешь?! Может быть, это у _тебя_ с левой стороны все нервы укорочены?!
Светила науки определили у _меня_ эту болезнь! Не с _тобой_ ли случается,
что ты входишь в потемках в комнату и видишь на диване человека, который
кивает тебе головой, а на самом деле в комнате никого нет?!
- Христиан! - в ужасе крикнула г-жа Перманедер. - Что ты говоришь!..
Господи помилуй, из-за чего вы ссоритесь? Можно подумать, что это великая
честь быть больным! Если так, то у нас с Гердой, к сожалению, тоже нашлось
бы что сказать! И мать... тут рядом!..
- Как же ты не понимаешь, несчастный, - в ярости крикнул Томас
Будденброк, - что вся эта мерзость - следствие, прямое порождение твоих
пороков, твоего безделья, твоего вечного копанья в себе! Работай!
Перестань прислушиваться к себе и болтать о своем здоровье!.. Если ты
спятишь, - а это, имей в виду, отнюдь не исключено, - я ни единой слезы не
пролью по тебе, потому что ты сам будешь в этом виноват, ты и только ты...
- Ты не прольешь ни единой слезы, даже если я умру.
- Но ты ведь не умираешь, - брезгливо отвечал сенатор.
- Не умираю? Хорошо! Пусть я не умираю! Посмотрим еще, кто из нас умрет
первый!.. Работай! А если я не могу? Не могу долго делать одно и то же?
Мне тошно становится! Ты это мог и можешь, ну и радуйся, а других не суди,
потому что заслуги тут никакой нет... Одному бог дал силу, а другому не
дал. Но ты уж такой, Томас, - продолжал он с искаженным лицом, еще ниже
склоняясь и еще сильнее барабаня по столу пальцем. - Ты всегда прав... Ах,
постой! Я совсем не то хотел сказать и вовсе не за то упрекал тебя... Но я
не знаю, с чего начать. То, что я теперь скажу, только тысячная доля...
какое там! - миллионная доля того, что у меня на душе накопилось! Ты
завоевал себ
...Закладка в соц.сетях
