Жанр: Драма
Будденброки
...опросом: "Ну, как поживает ваша скрипка?" На
третий раз сенаторша предпочла совсем воздержаться от ответа.
Христиан имел обыкновение, сморщив нос, наблюдать своего нового
родственника и на следующий день в подробностях воспроизводить его манеры
и речи. Младший сын консула Будденброка излечился в Эйнхаузене от своего
суставного ревматизма, хотя временами и ощущал еще некоторую
одеревенелость рук и ног, но периодическая "мука" в левой стороне - там,
где у него все нервы были "укорочены", так же как и прочие недомогания,
которым он был подвержен, а именно: затрудненное дыханье и глотанье,
перебои в сердце и склонность к параличным явлениям, - вернее, страх перед
таковыми, - отнюдь не были устранены. Внешне он выглядел много старше
своих тридцати восьми лет. Голова его окончательно облысела, только на
затылке и на висках еще торчали жиденькие рыжие волосенки, а круглые
глаза, сумрачно и тревожно шныряющие по сторонам, глубже ушли в орбиты.
Зато длинный горбатый нос теперь казался еще костистее от впалых щек и еще
больше нависал над густыми рыжеватыми усами. На тощих ногах Христиана
нелепо болтались брюки из прочной и элегантной английской материи.
Вернувшись к матери, он жил в своей прежней комнате, во втором этаже по
коридору, но в клубе проводил значительно больше времени, чем на
Менгштрассе, потому что дома чувствовал себя неуютно. Рикхен Зеверин,
преемница Иды Юнгман, заправлявшая теперь всем хозяйством и прислугой
консульши, коренастая, краснощекая, толстогубая двадцатисемилетняя особа,
недавно приехавшая из деревни и по-крестьянски здравомыслящая, быстро
сообразила, что с этим праздным болтуном, иногда забавным, но чаще просто
жалким, на которого сенатор - лицо почтенное - либо смотрит, насмешливо
вскинув бровь, либо старается вовсе не смотреть, не стоит особенно
считаться, а потому беззастенчиво им пренебрегала.
- Ах, господин Будденброк, - говорила Рикхен, - мне, ей-ей, не до вас!
В ответ Христиан смотрел на нее, сморщив нос, как бы говоря: "И тебе не
стыдно?" - и удалялся своей деревянной походкой.
- Может быть, ты воображаешь, что у меня в комнате всегда есть свеча? -
жаловался он Тони. - Очень редко! Обычно я просто чиркаю спички, чтобы
добраться до постели. - Или же, так как мать не очень щедро ссужала его
карманными деньгами, заявлял: - Плохие времена! Раньше все было
по-другому! Ты пойми, что мне иногда приходится брать взаймы пять
шиллингов на зубной порошок.
- Христиан! - восклицала г-жа Перманедер. - Это ни на что не похоже!
Спички! Пять шиллингов! Ты бы уж лучше молчал! - Она возмущалась,
негодовала, чувствовала себя оскорбленной, но ничего от этого не менялось.
Пять шиллингов на зубной порошок Христиан занимал у своего старого
приятеля Андреаса Гизеке, доктора обоих прав. С этой дружбой Христиану
повезло, он мог бы гордиться ею, ибо адвокат Гизеке, этот suitier, умевший
постоять за свое достоинство, прошлой зимой, после того как мирно опочил
старик Каспар Эвердик и его место занял доктор Лангхальс, был избран в
сенаторы. Впрочем, на его образе жизни это не отразилось. Все знали, что,
кроме большого дома в городе, принадлежавшего ему со времени женитьбы на
мадемуазель Хунеус, он был еще владельцем маленькой, утопавшей в зелени,
со вкусом обставленной виллы в предместье св.Гертруды, где в полном
одиночестве обитала еще молодая и необыкновенно красивая дама, бог весть
откуда сюда явившаяся. Над дверьми виллы изящными золотыми буквами была
выведена надпись "Квисисана" (*53). Под таким названием она была известна
всему городу. Христиан Будденброк, в качестве лучшего друга сенатора
Гизеке, получил доступ в "Квисисану" и там преуспел с помощью тех же
методов, что и в Гамбурге у Алины Пуфогель, или в Лондоне, Вальпараисо и в
разных других точках земного шара. Он "кое-что порассказал", "слегка
приударил" и с тех пор стал наведываться в зеленый домик не реже самого
сенатора Гизеке. Происходило ли это с ведома и согласия последнего, или
нет, осталось невыясненным. Ясно было только, что Христиан Будденброк
безвозмездно встречал в "Квисисане" любезный прием, тогда как сенатору
Гизеке приходилось оплачивать его полновесной монетой из капиталов своей
супруги.
Вскоре после помолвки с Эрикой Грюнлих Гуго Вейншенк предложил своему
будущему родственнику поступить в страховое общество, и Христиан две
недели честно прослужил делу страхования от огня. К сожалению, однако,
выяснилось, что служба самым неблагоприятным образом отражается на его
здоровье: усилилась не только "мука" в левой стороне, но и все прочие его
трудно поддающиеся определению недуги. Вдобавок директор оказался не в
меру вспыльчивым начальником и из-за какой-то пустяшной ошибки не
постеснялся назвать дядю своей невесты тюленем. Одним словом, Христиану
пришлось отказаться и от этой должности.
Зато мадам Перманедер была счастлива. Ее восторженное настроение
прорывалось даже в таких репликах, как: "Не все в этой жизни так уж
плохо!" Она просто расцвела в ту пору. И правда, хлопоты, всевозможные
планы на будущее, заботы об устройстве дома и лихорадочное шитье приданого
живо напомнили ей время перед ее собственным первым замужеством. Она
почувствовала себя помолодевшей и бесконечно жизнерадостной. В выражении
ее лица, в ее движениях снова проглянуло грациозное высокомерие ее
юношеских лет, более того - однажды она своим неуемным весельем так
кощунственно нарушила благолепие очередного "Иерусалимского вечера", что
Леа Герхардт уронила на стол книгу своего предка и в смущении стала
озираться по сторонам широко раскрытыми, недоверчивыми и непонимающими
глазами глухой.
Эрика должна была и впредь жить с матерью. С согласия директора, даже
по его настоянию, было решено, что г-жа Антония - во всяком случае на
первых порах - поселится у Вейншенков, чтобы помогать неопытной Эрике
вести хозяйство. Это-то и наполняло ее чудесным ощущением, будто на свете
никогда не было никакого Бендикса Грюнлиха, никакого Алоиза Перманедера,
будто бесследно ушли куда-то все неудачи, разочарования и горести ее
жизни, и теперь, воодушевленная новыми надеждами, она все начинает
сначала. Правда, она заставляла Эрику благодарить творца за то, что он
соединил ее с любимым, единственным, тогда как ей, матери, во имя долга и
разума пришлось вырвать из сердца свою первую и единственную любовь, -
правда, в семейную тетрадь она нетвердым от радости почерком вписала рядом
с именем директора имя Эрики, а не свое, но все же настоящей невестой была
она, она, Тони Будденброк! Это _она_ опытной рукой снова щупала ковры и
портьеры, _она_ рыскала по мебельным и бельевым магазинам, это _ей_
предстояло снять и "аристократично" обставить новую квартиру! Это _ей_
предстояло опять покинуть обширный и благочестивый родительский дом,
прекратить наконец свое унылое существование разведенной жены; высоко
подняв голову, она теперь начнет новую жизнь у всех на виду, - жизнь,
которая послужит к чести семьи! И - уж не сон ли это? - на поверхности
вновь появились пеньюары - два пеньюара, для нее и для Эрики, из мягкой
пестротканой материи, с широкими шлейфами и целым каскадом бархатных лент
от ворота до подола!
Но время шло, и шли к концу предсвадебные хлопоты. Невеста с женихом
побывали с визитами лишь в очень немногих домах: директор, солидный,
несветский, трудовой человек, в будущем намеревался проводить свой досуг у
домашнего очага... На торжественном обеде в честь помолвленной пары,
который сенатор давал в большом зале своего дома на Фишегрубе, кроме
хозяина, жениха с невестой, ближайшей родни и дам Будденброк,
присутствовали также друзья сенатора, и всех опять поразило, что директор
то я дело похлопывал Эрику по обнаженной шее.
День свадьбы приближался.
Венчанье, как и в те давние времена, когда г-жа Грюнлих украсилась
миртами, происходило в ротонде. Г-жа Штут с Глокенгиссерштрассе, та, что
вращалась в высших кругах, расправляла складки белого атласного платья
невесты и прикалывала к нему живые цветы. Сенатор Будденброк был первым, а
друг Христиана, сенатор Гизеке, вторым шафером, две пансионские
приятельницы Эрики выполняли роль подружек. Директор Гуго Вейншенк
выглядел весьма статным и мужественным. На пути к импровизированному
алтарю он только _один_ раз наступил на пышную фату Эрики. Пастор
Прингсхейм служил, как всегда, истово и торжественно. Все свершалось по
чину. Когда молодые обменялись кольцами и в наступившей тишине два "да"
были произнесены голосами высоким и низким, - впрочем, оба звучали
несколько хрипло, - г-жа Перманедер, потрясенная прошлым, настоящим и
будущим, разразилась громким плачем - все тем же по-детски
непосредственным, откровенным плачем, а дамы Будденброк - Пфиффи в
ознаменование торжественного дня даже прицепила золотую цепочку к своему
пенсне - кисло подхихикнули. Зато мадемуазель Вейхбродт, Тереза Вейхбродт,
в последние годы ставшая еще меньше ростом, Зеземи, с портретом матери на
овальной броши у тоненькой шейки, проговорила с неестественной твердостью,
прикрывавшей ее внутреннее волнение: "Будь счастлива, милое дитя мое!"
А затем под взглядами неизменно спокойных белых богов на
небесно-голубом фоне шпалер состоялась столь же торжественная, сколь и
обильная трапеза, к концу которой молодые исчезли - отбыли в свадебное
путешествие.
Это было в конце апреля. А в течение последующих двух недель г-жа
Перманедер с помощью обойщика Якобса сотворила одно из своих чудес: изящно
и "аристократично" обставила обширный бельэтаж, снятый в одном из домов на
Беккергрубе. Обильно уставленная цветами, эта квартира дожидалась
возвращения молодой четы.
И вот началось третье замужество Тони Будденброк.
Да, это почти точное обозначенье, - даже сенатор в один из четвергов,
когда Вейншенки отсутствовали, выразился именно так, а г-жа Перманедер
польщенно рассмеялась. И правда, хотя на нее легли все заботы, она ощущала
непрерывный прилив горделивой радости и однажды, встретившись на улице с
консульшей Юльхен Меллендорф, урожденной Хагенштрем, с таким торжеством и
вызовом взглянула ей прямо в глаза, что г-же Меллендорф осталось только
поклониться первой. Та же радость светилась в выражении лица Тони и
сообщала величавую торжественность ее осанке, когда она водила
родственников из комнаты в комнату по новой квартире. Рядом с ней Эрика
Вейншенк казалась тоже лишь восхищенной гостьей. Волоча за собой шлейф
пеньюара, вздернув плечи, высоко подняв голову, с украшенной атласными
бантами корзиночкой для ключей на руке, - она обожала атласные банты, -
г-жа Антония показывала гостям мебель, портьеры, прозрачный фарфор,
блистающее серебро и большие картины, приобретенные директором:
натюрморты, все до единого изображающие различную снедь, и голые женщины,
- ничего не поделаешь, таков был вкус Гуго Вейншенка. Самые ее движения,
казалось, говорили: "Смотрите, а я опять сумела всего этого добиться.
Обстановка здесь не менее аристократична, чем у Грюнлиха, и уж во всяком
случае получше, чем у Перманедера!"
Приходила старая консульша в полосатом - черном с серым - шелковом
платье, распространявшая вокруг себя чуть слышный аромат пачули, спокойно
все оглядывала своими светлыми глазами и, вслух не высказывая особого
восхищения, давала понять, что безусловно всем удовлетворена. Приходил
сенатор с женой и с сыном, вместе с Гердой подтрунивал над Тони, так и
светившейся гордостью, и с трудом отстаивал маленького Ганно, которого
обожавшая его тетка норовила вконец закормить сластями. Приходили дамы
Будденброк и в один голос заявляли, что им, скромным девушкам, было бы
даже не по душе жить в столь красивой обстановке... Приходила бедная
Клотильда, серая, тощая, терпеливая, сносила все подшучиванья, выпивала
четыре чашки кофе и затем протяжно и благожелательно высказывала свои
одобрения. Время от времени, когда в клубе почему-либо бывало пусто,
захаживал и Христиан, выпивал рюмочку бенедиктину, объявлял, что
намеревается стать агентом одной винно-коньячной фирмы, - во-первых, он
знает толк в этом деле, а во-вторых - работа эта легкая и приятная: "По
крайней мере, ты сам себе хозяин, занесешь в записную книжку несколько
адресов - и, глядь, уж заработал тридцать талеров", потом занимал у г-жи
Перманедер сорок шиллингов на букет примадонне Городского театра,
вспоминал вдруг - одному богу известно, в какой связи - лондонскую "Марию"
и "Порок", перескакивал на историю с шелудивой собакой, отправленной в
ящике из Вальпараисо в Сан-Франциско, и, если был в ударе, рассказывал все
это с таким комизмом, так ярко и увлекательно, что мог бы насмешить самую
взыскательную публику.
Войдя в азарт, он говорил на разных языках - по-английски, по-испански,
на нижненемецком наречии и на гамбургском диалекте, изображал в лицах
чилийских авантюристов, вооруженных ножами, и уайтчепельских воров, потом
вдруг заглядывал в свою книжечку с записями куплетов и начинал петь или
декламировать, талантливо, с неподражаемой мимикой, с гротескными
телодвижениями, что-нибудь вроде:
Бульварами, в тени аллей,
Я брел в один из летних дней.
Передо мною шла красотка,
И я поплелся вслед за ней.
Тарелка - шляпа и походка
Изящная, премилый взгляд,
И подлинно французский зад.
"Дитя, - сказал я ей несмело, -
Вы не пройдетесь ли со мной?"
"Дитя" в глаза мне посмотрело,
Промолвив: "Вот что, милый мой,
Катись дорожкою прямой!"
Едва покончив с куплетами, он переходил к цирковому репертуару и
воспроизводил антре английского клоуна так, что слушателям казалось, будто
они сидят в цирке: сначала из-за кулис доносились пререкания со
шталмейстером, внезапно обрывавшиеся возгласом: "Мой выход, пустите!";
затем следовал целый ряд рассказов на каком-то своеобразном и жалобном
англонемецком жаргоне. История о человеке, который проглотил мышь и посему
обратился за помощью к ветеринару, а тот порекомендовал ему, раз уж так
случилось, проглотить еще и кошку. Далее следовала история с "моей
бабушкой, женщиной еще хоть куда"; эта самая бабушка спешит на вокзал, но
по дороге с ней происходит уйма всевозможных приключений, и в конце концов
перед самым носом "женщины хоть куда" уходит поезд. Все это Христиан
заканчивал возгласом: "А теперь, господин капельмейстер, прошу!" - и,
словно пробудившись от сна, удивлялся: почему же не вступает оркестр?
Внезапно он обрывал "представление", менялся в лице, весь как-то
опускался. Его маленькие круглые, глубоко посаженные глаза начинали
шнырять из стороны в сторону. Тревожно прислушиваясь к тому, что
происходит внутри него. Христиан поглаживал себя по левому боку, выпивал
еще рюмочку ликеру, приободрялся, опять начинал "представление", но
обрывал его на полуслове и уходил в отнюдь не бодром расположении духа.
Госпожа Перманедер, в то время очень любившая посмеяться и уже вдосталь
навеселившаяся, провожала брата до лестницы в самом легкомысленном
настроении.
- До свиданья, господин агент! - кричала она ему вслед. - До свиданья,
бабник-похабник! До свиданья, старый хрыч! Приходи, не забывай нас! - И,
хохоча во все горло, удалялась в комнаты.
Христиан не обижался. Погруженный в свои мысли, он попросту не слышал
ее слов.
"Ну-с, - думал он, - теперь неплохо бы заглянуть в "Квисисану". И,
слегка сдвинув шляпу набекрень и опираясь на трость с бюстом монахини,
медленно, деревянной походкой спускался с лестницы.
2
Была весна 1868 года, когда г-жа Перманедер, часов около десяти вечера,
поднялась во второй этаж дома на Фишергрубе. Сенатор Будденброк одиноко
сидел в гостиной, обставленной оливкового цвета репсовой мебелью, у
круглого стола, над которым висела большая газовая лампа, и читал
"Берлинскую биржевую газету" (*54), держа между указательным и средним
пальцами левой руки зажженную папиросу. Услышав шаги в столовой, сенатор
снял золотое пенсне, без которого он в последнее время уже не обходился за
работой, и выжидательно вглядывался в темноту, покуда из-за портьеры в
освещенную часть комнаты не вошла Тони.
- А-а, это ты! Добрый вечер! Уже вернулась из Пеппенраде? Ну, как там
твои друзья?
- Добрый вечер, Том! Спасибо, Армгард здорова!.. Ты сидишь здесь совсем
один?
- Да! Ты явилась как нельзя более кстати. Я сегодня и ужинал в
одиночестве, как римский папа, - мамзель Юнгман ведь в счет не идет, она
каждую минуту срывается с места и бежит проведать Ганно... Герда в казино.
Там дает концерт скрипач Тамайо. За ней заехал Христиан...
- Ну и ну! - как говорит мама. По-моему, Герда и Христиан в последнее
время прямо-таки подружились...
- Да, да! С тех пор как он опять обосновался здесь, Герда стала
находить в нем вкус... Она очень внимательно слушает, когда он описывает
свои болезни... Ну что ж, ее это забавляет. А на днях она мне сказала: "Он
не бюргер, Томас! Он еще меньше бюргер, чем ты..."
- Бюргер, Том? О, господи! Да, по-моему, на всем свете не сыщется
лучшего бюргера, чем ты!..
- Возможно! Ты не совсем меня поняла!.. Раздевайся, Тони, и посиди со
мной! Выглядишь ты отлично. Деревенский воздух явно пошел тебе на пользу.
- Да, да! - г-жа Перманедер сняла мантилью, капор с лиловыми шелковыми
лентами и величаво опустилась в кресло. - Желудок, сон - все наладилось, и
за такой короткий срок! Тамошнее парное молоко, колбасы, ветчина... От
всего этого прямо наливаешься здоровьем! А главное - свежий мед, Том, я
всегда считала его одним из самых питательных кушаний. Чистый, натуральный
продукт; по крайней мере знаешь, что вводишь в организм! Со стороны
Армгард было очень мило вспомнить о нашей пансионской дружбе и пригласить
меня. Г-н фон Майбом тоже был необыкновенно предупредителен. Они
упрашивали меня погостить еще недельки две, но ведь, знаешь, Эрика с
трудом без меня обходится, а теперь, когда на свет появилась маленькая
Элизабет...
- A propos, как ребенок?
- Спасибо, Том, все в порядке. Для своих четырех месяцев девочка, слава
богу, очень хорошо развита, - хотя Фридерика, Генриетта и Пфиффи и
объявили, что она долго не проживет...
- А Вейншенк? Как он себя чувствует в роли отца? Я ведь вижу его только
по четвергам и...
- Он все такой же! Понимаешь, Том, Вейншенк человек порядочный,
работящий, в каком-то смысле его можно даже назвать образцовым мужем: он
терпеть не может ресторанов, из конторы возвращается прямо домой и все
свободное время проводит с нами. Но одно, Том, - мы с тобой с глазу на
глаз, и я могу говорить откровенно, - он требует, чтобы Эрика всегда была
весела, всегда болтала, шутила: потому что, говорит он, когда муж
возвращается домой усталый, жена должна всячески занимать его, веселить,
подбадривать. Для этого, говорит он, и существуют жены...
- Болван, - пробормотал сенатор.
- Что?.. Беда в том, что Эрика скорее склонна к меланхолии. У нее это,
верно, от меня. Случается, что она настроена молчаливо и задумчиво. Тогда
он возмущается и, надо сказать, прибегает к выражениям не очень-то
деликатным - попросту ругается. К сожалению, слишком часто замечаешь, что
это человек не из хорошей семьи и не получивший добропорядочного
воспитания. Ну вот, например, такой случай: дня за два до моего отъезда в
Пеппенраде он хватил об пол крышкой от супницы из-за того, что суп был
пересолен...
- Очень мило!
- Нет, напротив! Но мы не будем его осуждать. Бог ты мой! У всех нас
пропасть разных недостатков, а он такой дельный, положительный, работящий
человек... Нет, боже упаси, Том! Грубая оболочка, прикрывающая здоровое
зерно, - это еще не так плохо. Я сейчас насмотрелась вещей куда более
печальных. Когда мы оставались одни, Армгард глаз не осушала...
- Что ты говоришь? Господин фон Майбом?..
- Да, Том, к этому я и веду. Мы сидим с тобой здесь и болтаем, а ведь
пришла-то я, собственно, по очень важному и серьезному делу.
- Да? Так что же с господином фон Майбомом?
- Ральф фон Майбом очень приятный человек, Томас, но легкомысленный и
картежник. Он играет в Ростоке, играет в Варнемюнде (*55), и долгов у него
- что песку морского. Когда гостишь в Пеппенраде, это и в голову не
приходит. Прекрасный дом, вокруг все цветет; молока, колбас, окороков хоть
отбавляй. В жизни не догадаешься, как все у них обстоит на самом деле...
Одним словом, они в отчаянном положении, Том! И Армгард, рыдая, мне в этом
призналась.
- Печально, очень печально!
- Что и говорить! Но дело в том, что, как выяснилось, эти люди
пригласили меня к себе не вовсе бескорыстно.
- То есть?
- Сейчас я тебе объясню, Том. Господину фон Майбому очень нужны деньги,
довольно крупная сумма, и к тому же безотлагательно... Он знал о старой
дружбе между мной и Армгард, так же как знал, что я твоя сестра. Попав в
столь тяжелое положение, он открылся жене, а Армгард, в свою очередь,
обратилась ко мне... Ты понимаешь?
Сенатор потер рукою лоб, лицо его сделалось серьезным.
- Кажется, понимаю, - отвечал он. - Если не ошибаюсь, твое серьезное и
важное дело сводится к авансу под пеппенрадовский урожай, так? Но должен
тебе сказать, что ты и твои друзья обратились не по адресу. Во-первых, я
еще не вел никаких дел с господином фон Майбомом; а это, прямо скажем,
довольно странный способ завязывать деловые отношения. Во-вторых, нам, то
есть прадеду, деду, отцу и мне, случалось иногда выплачивать авансы
землевладельцам, но только если их личность и разные другие обстоятельства
внушали нам достаточную уверенность... А в данном случае вряд ли можно
говорить о такой уверенности: вспомни, как ты сама только что
характеризовала господина фон Майбома...
- Ты ошибаешься, Том. Я тебя не перебивала, но ты ошибаешься... Ни о
каком авансе и речи нет. Майбому нужны тридцать пять тысяч марок...
- Черт подери!
- Тридцать пять тысяч марок с выплатой в двухнедельный срок. Эта сумма
нужна ему до зарезу, и он вынужден запродать весь урожай на корню.
- На корню? Ох, бедняга! - Сенатор, в задумчивости игравший своим
пенсне, покачал головой. - В наших краях это случай довольно необычный, -
сказал он. - Но в Гессене, как я слышал, такие операции проделывались
неоднократно: там множество землевладельцев попало в лапы к евреям...
Неизвестно, на какого живодера напорется теперь этот несчастный Майбом.
- Евреи? Живодеры? - в изумлении воскликнула г-жа Перманедер. - Да ведь
речь идет о тебе, Том, о тебе!
Томас Будденброк отбросил от себя пенсне так, что оно покатилось по
газете, и резко повернулся к сестре.
- Обо мне? - беззвучно, одними губами, произнес он и уже громко
добавил: - Поди спать. Тони. Ты, видно, слишком устала.
- Ах, Том, точно те же слова говорила нам в детстве Ида Юнгман, когда
мы не в меру резвились перед сном. Но смею тебя уверить, что я никогда не
поступала сознательнее и трезвее, чем сегодня, чуть не ночью прибежав к
тебе с предложением Армгард - иными словами, с предложением господина фон
Майбома.
- Что ж, отнесем это предложение за счет твоей наивности и безвыходного
положения Майбомов.
- При чем тут моя наивность и их безвыходное положение? Я просто
отказываюсь понимать тебя, Том! Тебе предоставляется возможность помочь
людям и в то же время сделать выгоднейшее дело.
- Ах, перестань, душенька, чепуху молоть! - воскликнул сенатор и
нетерпеливо заерзал в кресле. - Прости, пожалуйста, но ты своей наивностью
можешь довести человека до белого каления! Нельзя же в самом деле
предлагать мне какую-то в высшей степени недостойную и нечистоплотную
комбинацию! Ты что полагаешь, что я стану ловить рыбу в мутной воде?
Соглашусь кого-то бесчеловечно эксплуатировать? Воспользуюсь стесненным
положением этого землевладельца и наживусь на нем? Заставлю его продать
мне урожай целого года за полцены?
- Ах, ты вот как на это смотришь... - задумчиво протянула оробевшая
г-жа Перманедер. Но тут же снова оживилась: - Я не понимаю, почему именно
с этой стороны подходить к делу? Эксплуатировать! Да ведь он обращается к
тебе с предложением, а не наоборот. _Ему_ нужны деньги, _он_ хочет, чтобы
ему помогли выпутаться по-дружески, без огласки. Потому-то он и вспомнил о
нас, потому-то я и получила это приглашение!
- Короче говоря, у него неправильное представление обо мне и о моей
фирме. У нас есть свои традиции. Подобными делами фирма за все сто лет
своего существования не занималась, и я положить начало таким операциям не
намерен.
- Конечно, у фирмы есть свои традиции, Том, достойные всяческого
уважения! И, конечно, папа бы на такое дело не пошел; говорить нечего. Но,
как я ни глупа, я знаю, что ты совсем другой человек и что, когда фирма
перешла к тебе, в ней повеяло новым духом и ты стал делать многое, на что
папа бы не решался. Да что удивительного? Ты человек молодой,
предприимчивый... Но мне вот все кажется, что в последнее время какие-то
несколько неудач заставили тебя пасть духом... И если ты сейчас работаешь
не так успешно, как раньше, то это потому, что из чрезмерной осторожности
и совестливости упускае
...Закладка в соц.сетях
