Жанр: Драма
Амстердам
...али к самому себе. Как же он мог забыть? Клайв ускорил
шаги. Он слышал то, что написал. Он шел к тому, что его представляло.
Одинокие ночи. Злобная пресса. Аллен-Крагс. Зачем он убил столько времени
днем, зачем оттягивал эту минуту? Клайв с трудом заставил себя не бежать по
кривому коридору, огибавшему зал. Распахнул дверь и замер.
Он очутился там, где хотел: среди кресел за и над оркестром, точнее -
позади ударника. Музыканты его не видели, а дирижер стоял к нему лицом.
Однако глаза у Джулио
Бо были закрыты. Он стоял на цыпочках, подавшись вперед; левая рука его,
протянутая ладонью вверх к оркестру, трепетными пальцами вызывала к жизни
засурдиненный тромбон, и тот уже играл, нежно, мудро, заговорщицки, впервые
возникшую мелодию, Nessun dorma конца века, мелодию, которую Клайв вчера
напевал полицейским, ради которой готов был пожертвовать безымянной
туристкой. И не напрасно. Звук нарастал, все струнные занесли смычки, чтобы
извлечь первые согласные шепоты извилистых скользящих гармоний, и Клайв,
незаметно усевшись в кресло, стал тихо обмирать. Фактуры уплотнялись по мере
того, как в заговор с тромбоном вступали другие инструменты, и диссонанс
распространялся, как инфекция, и маленькие твердые осколки - вариации,
которые не приведут никуда, - вылетали подобно искрам, иногда сталкивались,
предуведомляя о мчащейся стене звуков, о цунами, которое уже громоздилось
вдали и скоро сметет все на своем пути прежде, чем разбиться о гранит
тоники. Но этого не случилось: дирижер постучал палочкой по пульту, и
оркестр недружно и неохотно затих. Бо дождался, когда умолкнет последний
инструмент, а затем протянул обе руки к Клайву и воскликнул:
- Маэстро, приветствуем вас.
Все головы Британского симфонического оркестра повернулись к нему, и
Клайв встал. Под стук смычков о пюпитры он спустился на сцену. Труба сыграла
остроумную четырехнотную цитату из концерта ре мажор - Клайва, не Гайдна.
Ах, быть на континенте и быть маэстро! Бальзам. Он обнял Джулио, пожал руку
концертмейстеру, поклонился музыкантам и с улыбкой приподнял руки, скромно
капитулируя. Потом повернулся и зашептал дирижеру на ухо. Беседовать с
оркестром о симфонии он сегодня не хочет. Сделает это завтра, когда все
отдохнут. Пока что он с удовольствием посидит и послушает. Обратил внимание
Джулио на кларнет и валторны и на piano у литавр.
- Да, да, - с готовностью отозвался Бо. - Я видел.
Возвращаясь на свое место, он заметил, как хмуры лица музыкантов. Они
весь день напряженно работали. Ничего, прием в отеле поднимет их дух.
Репетиция продолжалась, Бо шлифовал пассаж, прослушивая группы инструментов
по отдельности, прося уточнений, среди прочего - в местах, помеченных
legato(1). Клайв же старался пока не сосредотачиваться на технических
деталях. Потому что теперь это была музыка, чудесное превращение мысли в
звук. Пригнувшись, закрыв глаза, он вслушивался в каждый фрагмент, который
позволял исполнить Бо. Иногда Клайв так углублялся в работу над какой-то
частью, что, возможно, упускал из виду конечную цель - доставить
наслаждение, такое чувственное и одновременно абстрактное, перевести в
вибрацию воздуха этот не-язык, чьи смыслы всегда за горизонтом, мерцают
соблазнительно оттуда, где сливаются эмоция и интеллект. Некоторые цепочки
нот напоминали ему лишь о недавних усилиях, которые он потратил на них.
Сейчас Бо проходил следующий пассаж - не совсем диминуэндо, а скорее,
сокращение, и Клайву вспомнился беспорядок студии на рассвете и
предположения на свой счет, в которых он не осмеливался себе признаться.
Великий. Идиотом он был, когда об этом подумал? Конечно, должен наступить в
жизни такой момент, когда впервые осознаешь свою ценность, - и конечно, это
всегда будет казаться абсурдом.
А уже снова играл тромбон, и сложносплетенное, чуть сдавленное крещендо
разродилось наконец последним изложением мелодии - медным карнавальным
тутти(2). Но фатально не освеженной. Клайв опустил лицо в ладони. Он не зря
беспокоился. Загублена работа. Перед отъездом в Манчестер он отдал страницы
в том виде, в каком они были. У него не оставалось времени. Теперь он не мог
вспомнить ---------------------------------------(1) Legato (итал.) -
связно.
(2) Тутти (итал. tutti - все) - исполнение фрагмента всем составом
оркестра. изысканную вариацию, которую почти сочинил тогда. Она должна была
стать моментом торжествующего утверждения, вобрать в себя все
радостно-человеческое перед грядущим крахом. А в нынешнем виде - простое
повторение, фортиссимо, громогласный прозаизм, ложный пафос, хуже того,
пустота, и только месть может ее заполнить.
Поскольку время репетиции истекало, Бо дал оркестру доиграть до конца.
Клайв обмяк в кресле. Теперь все это звучало для него иначе. Тема
распадалась в шквале диссонансов и набирала звучность, но все выходило
нелепо, как будто двадцать оркестров настраивалось на ля. И диссонанса-то не
было. На самом деле почти все инструменты держали одну и ту же ноту.
Гудение. Гигантская волынка, нуждающаяся в ремонте. Он слышал только ля,
перебрасываемое от инструмента к инструменту, от одной группы к другой.
Абсолютный слух Клайва вдруг стал его болезнью. Это ля сверлило его мозг. Он
хотел выбежать из зала, но находился он под прицелом глаз дирижера, и уход с
собственной репетиции за несколько минут до конца представлялся немыслимым.
Поэтому он еще глубже осел в кресле, сжал ладонями лицо с видом глубокой
сосредоточенности и дострадал до финиша, до четырех заключительных тактов
тишины.
Условились, что в отель Клайва отвезет дирижерский "роллс-ройс", ждавший
у артистического входа. Но Бо отвлекли оркестровыми делами, и несколько
минут Клайв мог побыть наедине с собой в темноте возле Концертгебау. Он
прошел сквозь толпу на Ван-Барлестраат. Люди уже собирались на вечерний
концерт. Шуберт. (Не наслушался мир сифилитика Шуберта?) Клайв остановился
на углу и вдохнул мягкий амстердамский воздух, отдававший, как всегда,
сигарным дымом и кетчупом. Он достаточно хорошо знал свою партитуру, знал,
сколько там ля и как на самом деле звучит этот раздел. То, что произошло с
ним в зале, было слуховой галлюцинацией, иллюзией - или крахом иллюзий.
Отсутствие вариации погубило его шедевр, и сейчас он утвердился в своих
планах еще больше, если возможно такое. Уже не ярость двигала им, не
отвращение и ненависть, не верность данному слову. Предстоящее было
исполнением контракта, внеморальным и неизбежным, как чистая геометрия, и он
не испытывал никаких чувств.
В машине Бо рассказал ему о сегодняшних занятиях, о пассажах, которые
игрались с листа, и о двух-трех, которые придется разобрать завтра. Зная
несовершенства симфонии, Клайв все-таки хотел, чтобы знаменитый дирижер
благословил ее возвышенным комплиментом, - и соответственно наострил вопрос:
- Как по-вашему, в целом она держится? Я имею в виду структурно.
Джулио наклонился, чтобы задвинуть стекло, отделявшее их от шофера.
- Отлично, все отлично. Только между нами... - он понизил голос, -
по-моему, второй гобой, девушка - очень красива, но играет не идеально. К
счастью, вы не написали для нее ничего трудного. Очень красивая. Сегодня мы
с ней ужинаем.
Остаток пути Бо вспоминал европейские гастроли БСО, подходившие уже к
концу, а Клайв вспомнил последнее их сотрудничество в Праге, когда они
восстанавливали "Симфонических дервишей".
- О да, - воскликнул Бо, когда машина остановилась и им открыли дверь. -
Я помню. Великолепное произведение. Молодая изобретательность - как трудно
ее вернуть, а, маэстро?
В вестибюле расстались: Бо - чтобы ненадолго появиться на приеме, Клайв -
чтобы взять у портье конверт. Ему сообщили, что Вернон прибыл полчаса назад
и отправился на какую-то встречу. Прием для оркестра, друзей и прессы
проходил в длинной галерее с люстрами, в тыльной части отеля. У дверей стоял
официант с подносом; Клайв взял оттуда бокал для Вернона и бокал для себя,
уладился в пустой угол и сел на диванчик у окна, чтобы прочесть инструкции
доктора и открыть пакетик с белым порошком. Время от времени он погладывал
на дверь. На этой неделе, когда Вернон позвонил, чтобы извиниться за свое
обращение в полицию - я был идиотом, обалдел от работы, кошмарная неделя и
так далее, - и в особенности когда вызвался приехать в Амстердам, дабы
закрепить примирение, тем более что у него там дело, Клайв сумел вложить в
свой голос благосклонность, однако трубку клал дрожащими руками. Дрожали они
и сейчас, когда он сыпал порошок в шампанское Вернону - оно слегка зашипело
и успокоилось. Мизинцем Клайв стер сероватую пену с кромки бокала. Затем
встал и взял по бокалу в обе руки. Вернона - в правую, свой - в левую. Это
важно запомнить. Вернона - в правую. Хотя он неправ.
Теперь только одна проблема занимала Клайва, пока он пробирался сквозь
коктейльный гам музыкантов, администраторов и критиков: как убедить Вернона
выпить напиток до прихода доктора. Выпить этот напиток, а не другой.
Наверно, лучше всего перехватить его у двери, пока он не взял себе с
подноса. Проливая на руки шампанское, Клайв обогнул шумную группу медных,
вынужден был вернуться далеко назад, чтобы избежать контрабасов,
напивавшихся наперегонки с литаврами. Наконец он добрался до умеренного
братства скрипок, допустивших в свое общество флейты и пикколо. Тут было
больше женщин, которые оказывали транквилизирующее действие. Их дуэты и трио
заливались тихими трелями, и воздух вокруг был приятно насыщен духами. В
стороне трое мужчин шепотом обсуждали Флобера. Клайв нашел свободный участок
ковра, откуда открывался вид на высокую двустворчатую дверь в вестибюль.
Рано или поздно кто-то подойдет к нему поговорить. Рано. Это был засранец
Пол Ланарк - критик, который объявил Клайва Горецким для мыслящих, а позже
публично отрекся: Горец-кий - это Линли для мыслящих. Удивительно, как у
него хватило наглости подойти.
- А, Линли. Один из них - для меня?
- Нет. И будьте любезны исчезнуть. Клайв с радостью дал бы Ланарку
напиток из правой руки. Он отвернулся, но критик был пьян и искал
развлечений.
- Слышал о вашем последнем опусе. Он правда называется "Симфонией
тысячелетия"?
- Нет, пресса его так назвала, - сухо ответил Клайв.
- Наслышан, наслышан. Говорят, ободрали Бетховена как липку.
- Уйдите.
- Полагаю, назовете это центоном. Или постмодернистским цитированием. Но
вы ведь вроде премодернист?
- Если не уйдете, ваша глупая физиономия пострадает. Клайв оглянулся,
ища, куда бы поставить бокалы, и увидел направлявшегося к нему с широкой
улыбкой Вернона.
Как назло, он сам нес два полных бокала.
- Клайв!
- Вернон!
- Ах, - Ланарк изобразил подхалимство. - Сама Блоха.
- Смотри, - сказал Клайв, - я взял для тебя бокал.
- А я для тебя.
- Что ж.
Оба дали Ланарку по бокалу. Затем Вернон протянул свой Клайву, а Клайв
свой - Вернону.
- Будем здоровы.
Вернон многозначительно посмотрел на Клайва и кивнул, после чего
обратился к Ланарку.
- Недавно видел вашу фамилию в списке весьма выдающихся персон. Судей,
главных констеблей, крупнейших дельцов, министров.
Ланарк зарделся от удовольствия.
- Все эти разговоры о рыцарском звании - полная чепуха.
- Естественно. Это касалось детского дома в Уэльсе. Шайка
высокопоставленных педофилов. Вас засняли на видео раз пять при входе и
выходе. Мы думали дать материал перед тем, как меня выгнали, - но уверен,
кто-нибудь этим займется.
Не меньше десяти секунд Ланарк стоял неподвижно, по-военному
выпрямившись, с прижатыми локтями, держа перед собой бокалы, и на губах его
стыла забытая улыбка. Предостерегающими знаками были некоторая выпученность
поглянцевевших глаз и волнообразные движения в горле снизу вверх, обратная
перистальтика.
- Берегись! - крикнул Вернон. - Назад!
Они едва успели отскочить от баллистического содержимого желудка Ланарка.
Галерея вдруг затихла. Затем с протяжным нисходящим глиссандо(1) отвращения
вся струнная группа вместе с флейтами и пикколо отхлынула к медным, оставив
музыкального критика и его деяние - вечерний картофель-фри под майонезом с
улицы Ауде-Хоогстраат - под одинокой яркой люстрой. Клайва и Вернона унесло
с толпой, но, поравнявшись с дверью, они сумели высвободиться и вышли в
покойный вестибюль. Там они уселись на банкетку и опять принялись за
шампанское.
- Вполне заменило оплеуху, - сказал Клайв. - Это что, правда?
- Раньше я так не думал.
- Еще раз, будем здоровы.
- Будем. И слушай - я говорил это искренне. Я правда жалею, что навел на
тебя полицию Ужасный поступок. Безоговорочные униженные извинения.
- Не надо больше об этом. Страшно огорчен за твою работу и из-за всей
этой истории. Ты был самым лучшим.
- Пожмем, раз так. Друзья.
- Друзья.
Вернон допил бокал, зевнул и потянулся.
---------------------------------------(1) Глиссандо (итал. glissando) -
непрерывный скользящий переход от ноты к ноте.
- Раз мы с тобой сегодня ужинаем, я, пожалуй, вздремну. Разморило.
- У тебя была тяжелая неделя. А я приму ванну. Встречаемся здесь через
час?
- Прекрасно.
Вернон поплелся к портье за ключом, Клайв посмотрел ему вслед. Мужчина и
женщина, стоявшие у подножия монументальной двойной лестницы, встретив
взгляд Клайва, кивнули. Они двинулись за Верноном наверх, а Клайв сделал
круг-другой по вестибюлю. Потом тоже взял ключ и отправился к себе.
Через несколько минут он уже стоял над ванной, босиком, но полностью
одетый, и пытался совладать с блестящим позолоченным механизмом, управлявшим
пробкой. Его надо было одновременно поднять и повернуть, но у Клайва,
видимо, не хватало сноровки. Между тем из подогретого мраморного пола через
босые подошвы в него наливалась истома. Белые ночи в Южном Кен...
кровопийство в полицейском участке, акколады(1) в Концертгебау; у него тоже
была трудная неделя. Тогда вздремнуть перед ванной. Вернувшись в спальню, он
выплыл из штанов, расстегнул рубашку и с довольным стоном погрузился на
широкую кровать. Золотой атлас покрывала ласкал бедра, и Клайв отдался
сладкому изнеможению. Все хорошо. Скоро он будет в Нью-Йорке у Сюзи
Марселлан, и эта забытая, застегнутая его часть снова воспрянет. Утопая в
роскошных шелках - даже воздух в этом дорогом номере был шелковистым, - он
ерзал бы сейчас в предвкушении... если бы не лень было пошевелить ногой.
Может быть, если бы он сосредоточился на этом, если бы хоть на неделю
перестал думать о работе, он сумел бы возбудить в себе любовь к Сюзи.
Женщина славная во всех отношениях, настоящий
---------------------------------------(1) Акколада - скобка, которая
соединяет несколько нотных станов и указывает, что ноты, записанные на них,
исполняются одновременно товарищ, верный. При этой мысли он преисполнился
невыносимо теплым чувством к себе, человеку, который достоин верности, и
ощутил, как по скуле скатилась слеза и защекотала в ухе. Но стереть ее тоже
было лень. Да и незачем, потому что по комнате к нему шла Молли. Молли Лейн!
И кто-то за ней следом. Ее дерзкий ротик, черные глазищи и новая стрижка -
короткая - к лицу. Чудесная.
- Молли! - прохрипел Клайв. - Извини, не могу встать...
- Бедный Клайв.
- Я так устал.
Она положила прохладную ладонь ему на лоб.
- Милый, ты гений. Твоя симфония - волшебство.
- Ты была на репетиции? Я тебя не видел.
- Ты был слишком занят и важен. Я хочу тебя с кем-то познакомить.
В свое время Клайв знал почти всех любовников Молли, но этого припомнить
не мог.
Молли никогда не терялась в обществе; она нагнулась и шепнула ему на ухо:
- Ты с ним встречался. Это Пол Ланарк.
- Ну конечно же. Я не узнал его в бороде.
- Понимаешь, Клайвик, он хочет твой автограф, но стесняется попросить.
- Нет, нет, я совсем не против.
- Я был бы страшно благодарен, - сказал Ланарк, подсовывая ему перо и
бумагу.
- Ей-богу, вы напрасно стеснялись, - Клайв нацарапал свое имя.
- И здесь, пожалуйста, если вас не затруднит.
- Ну что вы, какие пустяки.
Подпись отняла последние силы, и ему пришлось лечь. Молли снова
придвинулась ближе.
- Милый, я сделаю тебе один маленький выговор и больше никогда об этом не
заговорю. Знаешь, тогда в Озерном краю мне очень нужна была твоя помощь.
- Господи! Я не знал, что это ты, Молли.
- Работа у тебя всегда была на первом месте, и, может быть, это
правильно.
- Да. Нет. То есть, если бы я знал, что там ты, я бы показал этому
узколицему.
- Конечно, показал бы. - Она взяла его запястье и посветила в глаза
фонариком. Какая женщина!
- Моей руке горячо, - прошептал Клайв.
- Бедный Клайв. Поэтому я и закатываю тебе рукав, глупышка. А теперь Пол
хочет показать тебе, что он на самом деле думает о твоей симфонии - и для
этого воткнет тебе в руку большущую иглу.
Музыкальный критик так и сделал, и было больно. От некоторых похвал
бывает. Но чему научился Клайв за долгую жизнь - это искусству принимать
комплимент.
- Что ж, большое спасибо, - пустил он руладу сквозь всхлип. - Вы слишком
добры. Сам я о ней не такого высокого мнения, но все равно рад, что она вам
понравилась, - спасибо огромное.
С точки зрения голландского доктора и сестры, композитор приподнял голову
и, прежде чем закрыть глаза, попытался - с подушки - отвесить скромнейший
поклон.
5
Впервые за день Вернон остался один. План его был прост. Он тихо закрыл
дверь в приемную, скинул туфли, отключил телефон, смахнул бумаги и книги со
стола - и лег на него. До утреннего совещания оставалось целых пять минут, и
он вполне еще мог вздремнуть. Он уже так делал - и ведь это в интересах
газеты, чтобы он был в наилучшей форме. Умащиваясь, он увидел себя массивной
статуей, господствующей над вестибюлем здания газеты "Джадж", могучей
полулежащей фигурой, высеченной из гранита: Вернон Холлидей, человек
действия, редактор. На отдыхе. Но только временно, потому что скоро
совещание и уже - черт подери - сотрудники подтягиваются. Надо было сказать
Джин, чтобы не пускала. Он обожал истории о былых редакторах, рассказываемые
за обедом в пабах; великий В. Т. Холлидей - ну, знаете, прославился
"Плешьгейтом", - а утренние совещания проводил, лежа на столе. Должны были
делать вид, что не замечают. Слова сказать не смели. Вносках. А нынче - все
серая мелкота, выдвиженцы из бухгалтеров. Или женщины в черных брючных
костюмах. Вам большой джин с тоником? Кто, как не он, сделал знаменитую
первую полосу. Весь текст загнал на вторую страницу - картинка все сама
скажет. Вот когда газеты что-то значили.
Начнем? Все уже здесь. Фрэнк Диббен и рядом с ним - приятный сюрприз -
Молли Лейн. У Вернона это было вопросом принципа - не смешивать личную и
профессиональную жизнь, так что он ограничился деловитым кивком. Красивая
все-таки женщина. И умно придумала - стать блондинкой. И он умно придумал -
взять ее в штат. Исключительно на основании ее блестящей работы в парижском
"Воге". Знаменитая М. Л. Лейн. Ни разу не прибрала в квартире. В жизни не
вымыла тарелки.
Не подперев даже голову рукой, Вернон приступил к разбору полетов. Под
головой почему-то оказалась подушка. Это придется по душе грамматикам. Он
имел в виду статью Диббена.
- Я уже говорил, - начал он, - и скажу еще раз. "Панацея" не применяется
к одной конкретной болезни. Это - универсальное средство. Панацея от рака -
бессмыслица.
Фрэнк Диббен имел наглость подойти к Вернону вплотную.
- Позволю себе не согласиться, - сказал заместитель редактора
международного отдела. - Рак принимает различные формы. Панацея от рака -
вполне законное словоупотребление.
Фрэнк возвышался над Верноном, и это было его преимуществом, однако
Вернон остался лежать, показывая, что оно его не пугает.
- Чтобы я этого больше не видел в моей газете, - спокойно произнес он.
- Но я, в сущности, о другом, - сказал Фрэнк. - Подпишите, пожалуйста,
мои служебные расходы. - Он протянул бумагу и перо.
Великий Ф. С. Диббен. Возвел свои расходы в ранг искусства. Это было
возмутительное требование. На совещании! Не опускаясь до препирательств,
Вернон продолжал разбор. Это тоже было из Фрэнка, из той же статьи.
- У нас тысяча девятьсот девяносто шестой. Если вы хотите сказать "надо",
не пишите "надобно".
Вернон был несколько разочарован тем, что на выручку Диббену пришла
Молли. Ну конечно! Молли и Фрэнк. Мог бы и догадаться. Она дергала Вернона
за рукав рубашки, она воспользовалась личными связями с редактором, чтобы
защитить интересы действующего любовника. Она наклонилась и зашептала
Вернону на ухо:
- Милый, он задолжался. Нам нужны эти деньги. Мы хотим обзавестись
прелестной квартиркой на Рю-де-Сен.
Действительно, прекрасная женщина, и устоять перед ней всегда было
невозможно, особенно после того, как она научила его жарить порчини.
- Хорошо. Только быстро. Нам надо продолжать.
- В двух местах, - сказал Фрэнк. - Наверху и внизу. Вернон дважды
написал: В. Т. Холлидей, главный редактор, на что ушло, казалось, полчаса.
Покончив с этим, он вернулся к обзору. Молли закатывала ему рукав, но
спросить: зачем? - значило опять отвлечься. Диббен тоже продолжал торчать у
стола. Ему сейчас не до них. Еще о многом надо сказать. Сердце у него
зачастило, он перешел на возвышенный оракульский тон:
- Теперь о Ближнем Востоке. Наша газета известна своей проарабской
позицией. Тем не менее мы будем и впредь бесстрашно обличать жестокости,
э-э, творимые обеими сторонами...
Вернон никому не рассказал бы о жгучей боли в верхней части руки и о том,
что до него стало доходить, хотя и смутно, где он на самом деле находится, и
что было в его шампанском, и кто эти его визитеры.
Однако речь свою он прервал, на мгновение умолк, а потом пробормотал
благоговейно:
- Контрход.
В ту неделю премьер-министр произвел перестановки в кабинете, и все
сочли, что, хотя общественное мнение склонилось в пользу Гармони, судьбу его
решила фотография в "Джадж". За один день бывший министр иностранных дел
выяснил - в коридорах партийной штаб-квартиры и у членов парламентской
фракции, - что его выдвижение в ноябре не приветствуется: подверженная в
политике эмоциям страна, возможно, и даровала прощение или по крайней мере
отнеслась к нему снисходительно, однако для политиков такая уязвимость их
будущего вождя - помеха. Отныне его удел - безвестность, каковой он обязан
редактору "Джадж"; поэтому в аэропорту, до зала VIP(1), куда его недавняя
должность давала доступ, он добрался без роя репортеров и без свиты
чиновников. У бесплатного бара наливал себе виски Джордж Лейн.
- А, Джулиан. Присоединитесь?
Они не виделись с похорон Молли и рукопожатиями обменялись с
осторожностью. До Гармони дошли слухи, что
---------------------------------------(1) VIP - сокр very important persons
(англ) - очень важные лица фотографии продал Лейн; Лейн не знал, знает ли об
этом Гармони. Гармони, в свою очередь, не знал, как относится Лейн к его
связи с Молли. Лейн не знал, известно ли Гармони, до какой степени он, Лейн,
презирает его. Им предстояло вместе лететь в Амстердам, чтобы сопровождать
гробы обратно в Англию: Джорджу - как старому другу Холлидеев и спонсору
газеты "Джадж", Джулиану - по просьбе Фонда Линли, как защитнику интересов
Клайва в правительстве. Попечители фонда надеялись, что присутствие бывшего
министра сократит волокиту, сопровождающую международные перевозки трупа.
Со стаканами в руках они пересекли запруженный народом зал - нынче
большинство людей сходят за VIPoв - и отыскали сравнительно свободный угол
возле двери в туалет.
- За усопших.
- За усопших.
Гармони с минуту подумал и сказал:
- Слушайте, коль скоро мы тут по одному делу, давайте уж внесем ясность.
Это вы предоставили фотографии?
Джордж Лейн вырос на два не лишних сантиметра и обиженно произнес:
- Как бизнесмен я неизменно поддерживал партию и делал взносы в ее фонд.
Зачем бы мне это понадобилось? Холлидей, вероятно, сидел на них, дожидался
удобного момента.
- Я слышал, несколько газет пытались их купить.
- Молли передала авторские права Клайву. Фунт-другой он, наверно,
заработал. Мне не хотелось спрашивать.
Гармони, отпивая виски, думал, что "Джадж", конечно, не станет раскрывать
свои источники. Если Лейн лжет, то делает это ловко. Если нет - будь проклят
Линли и все его симфонии.
Объявили их рейс. Когда они спускались к поданному лимузину, Джордж
тронул Джулиана за руку и сказал:
- Знаете, на мой взгляд, вы распутались с этой историей чертовски удачно.
- Вы полагаете? - Гармони незаметно убрал руку.
- О да. Многие повесились бы из-за меньших неприятностей.
Через полтора часа голландская правительственная машина уже везла их по
улицам Амстердама.
Поскольку они довольно долго перед этим молчали, Джордж весело сказал:
- Я слышал, премьера в Бирмингеме отложена.
- На самом деле отменена. Джулио Бо говорит, что это провал. Половина БСО
отказывается играть. Кажется, там есть мелодия в конце - бесстыдно списана с
бетховенской "Оды к радости", с разницей в одну-две ноты.
- Неу
Закладка в соц.сетях
