Жанр: Драма
Сердце - одинокий охотник
...оправил он.
- Ага, так вот он по этому делу и приехал. Будто бы от правительства из
Вашингтона. От самого президента. Чтобы все записались на эти
государственные пензии. По домам ходил, говорил, что надо внести доллар
вступительных, а потом платить двадцать пять центов в неделю, и, когда
тебе стукнет сорок пять, правительство будет выдавать тебе каждый месяц,
всю твою жизнь, по пятьдесят долларов. Ну, конечно, все были до смерти
рады. А кто вступал, тем он бесплатно давал фотографию президента с его
собственноручной подписью. И рассказывал, что через полгода каждый член
получит задаром костюм по форме этого клуба, который называется "Великая
лига цветных пензионеров", и через два месяца каждый член получит
оранжевую ленту с надписью ВЛЦП. Ну, знаешь, они ведь там любят эти буквы
вместо названий. Ходил по домам со своей книжкой, и все вступали в члены.
А он записывал в этой книжечке фамилии и собирал деньги. Каждую субботу
принимал взносы. За три недели этот мистер Мейсон записал в члены столько
людей, что в субботу уже не мог их всех обойти. Пришлось нанять
помощников, чтобы они собирали взносы, - по человеку на каждые три или
четыре квартала. Я по субботам тоже собирала деньги по соседству от нас и
за каждый сбор получала по двадцать пять центов. Ну, Вилли, конечно, сразу
вступил и записал нас с Длинным...
- Действительно, я сам видел много фотографий президента в домах вашего
района и теперь вспоминаю, что слышал фамилию Мейсон, - сказал доктор
Копленд. - Он жулик?
- Еще какой, - ответила Порция. - Кто-то решил разузнать про этого
мистера Б.Ф.Мейсона, и его арестовали. Оказалось, что сам он всего-навсего
из Атланты и отродясь не видел Вашингтона, округ Колумбия, а тем более -
президента. Деньги он то ли спрятал куда-то, то ли прожил. И Вилли целых
семь с половиной долларов, можно считать, выбросил на помойку.
Доктор Копленд живо заинтересовался рассказом:
- Вот что я и говорю, когда...
- На том свете этого типа насадят на раскаленный вертел, - пообещала
Порция. - Теперь это дело прошлое и нам, конечно, смешно. Хотя, в общем,
смеяться тут особенно нечему.
- Негритянский народ сам набивается, чтобы его распинали каждую
пятницу, - сказал доктор Копленд.
Руки у Порции задрожали, и она пролила кофе из блюдца.
- Это ты о чем? - слизнув капли с руки, спросила она.
- О том, что я все время вижу. Если бы я нашел хоть десяток негров,
десять моих соплеменников с умом, характером и отвагой, которые
согласились бы отдать все, что у них есть...
Порция поставила блюдце на стол.
- Да мы же говорили совсем про другое!
- Ну, хотя бы четырех негров, - не унимался доктор Копленд. - Хотя бы
вот вас: Гамильтона, Карла Маркса, Вильяма и тебя. Хотя бы четырех негров
со способностями, характером...
- У нас с Вилли и Длинным есть характер, - сердито перебила его Порция.
- Жизнь у нас не такая уж сладкая, а мы, по-моему, неплохо втроем
управляемся.
Минуту они помолчали. Доктор Копленд положил очки на стол и прижал
сморщенные пальцы к векам.
- Ты все время говоришь "негр", - сказала Порция. - А это обидно.
Раньше просто говорили "черномазый", и это было лучше. А вежливые люди -
не важно, какая у них кожа, - всегда говорят "цветной".
Доктор Копленд ничего не ответил.
- Взять хотя бы нас с Вилли. Мы ведь не совсем цветные. Наша мать была
очень светлая, и у нас обоих в жилах течет много крови белых людей. А
Длинный - индеец. У него много индейской крови. Нельзя сказать, что мы
настоящие цветные, и нам особенно обидно слово, которое ты говоришь.
- Я не сторонник удобной лжи и обходных путей, - сказал доктор Копленд.
- Меня интересует только правда.
- Да? Так вот тебе правда: все тебя боятся. Ей-богу, надо поставить не
одну бутылку джина, чтобы Гамильтон, или Бадди, или Вилли, или мой Длинный
согласились сюда прийти и с тобой посидеть, вот как я. Вилли говорит, что,
сколько он себя помнит, он всегда боялся тебя, своего родного отца!
Доктор Копленд хрипло откашлялся.
- У каждого свое самолюбие, кто бы он ни был, и никто не пойдет туда,
где его унижают. Ты ведь и сам такой. Я-то знаю! Сколько раз видела, как
белые тебя унижали.
- Нет, - сказал доктор Копленд. - Ты никогда не видела, чтобы меня
унижали.
- Конечно, я понимаю, что и Вилли, и Длинный, и я - мы неученые. Но и
Длинный, и Вилли - золото, а не люди. В этом вся разница между ними и
тобой.
- Да, - сказал доктор Копленд.
- Ни Гамильтон, ни Бадди, ни Вилли и ни я - никто из нас не любит
говорить, как ты, по-ученому. Мы говорим, как наша мама, как ее родители и
как родители ее родителей в прежние времена. У тебя все умственное. У нас
слова идут от души, от того, что в нас испокон веку заложено. И в этом
тоже между нами разница.
- Да, - сказал доктор Копленд.
- Никто не может выбирать своих детей и гнуть их, куда ему хочется.
Даже если им от этого не больно. Даже если он прав - это некрасиво. А ты
только этим и занимался. И вот теперь никто, кроме меня, не приходит к
тебе посидеть.
Свет слишком сильно бил в глаза доктору Копленду, а голос дочери был
чересчур громким и безжалостным. Он закашлялся, и лицо его задергалось. Он
протянул руку, чтобы взять чашку с остывшим кофе, но не смог ее удержать.
На глаза его навернулись слезы, и он надел очки, чтобы их скрыть.
Порция это заметила и кинулась к нему. Она обняла его голову и
прижалась щекой к его лбу.
- Ну вот, я обидела своего папу, - сказала она нежно.
- Нет, - сказал он. Голос его звучал резко. - Глупо и неинтересно все
время говорить о взаимных обидах.
По щекам его медленно текли слезы, и в отсвете огня они отливали
голубым, зеленым, красным.
- Я очень, очень перед тобой виновата, прости, пожалуйста! - сказала
Порция.
Доктор Копленд вытер лицо ситцевым платком.
- Ничего.
- Давай больше никогда не будем ссориться. Мне так, тяжело, когда мы с
тобой не ладим, просто мочи моей нет. Мне почему-то кажется, что всякий
раз, когда мы видимся, в сердце у нас поднимается что-то злое, нехорошее.
Давай больше не ссориться!
- Давай, - сказал доктор Копленд. - Давай больше не ссориться.
Порция шмыгнула носом и вытерла его тыльной стороной руки. Она
несколько минут постояла, обхватив голову отца руками. Потом окончательно
вытерла следы слез и подошла к кастрюльке с овощами на плите.
- Капуста, наверно, дошла, - весело сообщила она. - А теперь я,
пожалуй, испеку к ней кукурузных лепешек.
Порция не спеша бродила по кухне в одних чулках; отец не спускал с нее
глаз. Они опять замолчали.
Когда в его глазах стояли слезы и очертания предметов были смазаны.
Порция казалась ему похожей на мать. Много лет назад Дэзи вот так же молча
и деловито двигалась по кухне. Дэзи не была такой черной, как он: кожа у
нее была дивного цвета густого меда. Она всегда была ласковой и
молчаливой. Но за этой тихой ласковостью таилось какое-то упрямство, и,
как бы прилежно он ни старался в ней разобраться, мягкое упорство жены
было ему непонятно.
Он наседал на нее, открывал ей свою душу, а она была все так же тиха и
ласкова. Но слушаться его не желала и поступала по-своему.
А потом появились Гамильтон, Карл Маркс, Вильям и Порция. И его
высокая, неуклонная цель диктовала ему, какими должны стать его дети.
Гамильтон будет великим ученым. Карл Маркс - вождем негритянского народа,
а Вильям - адвокатом, который будет бороться с несправедливостью, Порция
же должна лечить женщин и детей.
Когда они еще были маленькими, он уже говорил им о том бремени, которое
они должны скинуть с плеч: бремени угнетения и нерадивости. А когда они
стали чуть постарше, он начал внушать им, что бога нет, но что жизнь их
священна и что перед каждым из них - истинная, непреложная цель. Он
твердил им это снова и снова, а они забивались куда-нибудь в угол и
глядели своими большими, как блюдца, глазами на мать. Дэзи же, как всегда
ласковая и упорная, не слушала его.
И потому, что он знал жизненное предназначение Гамильтона, Карла
Маркса, Вильяма и Порции, он понимал, каким должен быть каждый их шаг.
Осенью он возил их в город и покупал им добротные черные ботинки и черные
чулки. Для Порции он выбирал черную шерсть на платье и белое полотно для
воротничков и манжет. Мальчикам покупалась черная шерсть на штанишки и
тонкое белое полотно на рубашки. Он не хотел, чтобы дети носили пестрые,
непрочные ткани. Но когда они пошли в школу, им захотелось одеваться
по-другому, и Дэзи сказала, что дети стесняются и что он чересчур суровый
отец. Он знал, каким должен быть его дом. В нем не место всяким украшениям
- разноцветным календарям, кружевным накидкам и безделушкам, все должно
быть простым, скромным и свидетельствовать о труде и о высокой,
непреложной цели.
Однажды вечером он обнаружил, что Дэзи проколола уши маленькой Порции
для серег. В другой раз, придя домой, он нашел на камине тряпичную куклу в
юбке из перьев, а Дэзи была ласкова, но тверда и не пожелала ее убрать. Он
знал и то, что Дэзи учит детей смирению и покорности. Она рассказывала им
о рае и аде. Внушала веру в призраков и заколдованные места. Дэзи каждое
воскресенье ходила в церковь и горестно жаловалась священнику на мужа. Из
упрямства водила в церковь и детей, а они слушали ее жалобы.
Весь негритянский народ был болен, поэтому доктор был занят целый день,
а часто и половину ночи. К концу долгого дня он смертельно уставал, но,
войдя к себе в калитку, сразу ощущал, как эта усталость проходит. Однако
дома Вильям играл на гребенке, обернутой в папиросную бумагу, Гамильтон и
Карл Маркс - в карты на деньги, выданные на завтрак, а Порция дурачилась с
матерью.
Он снова принимался их перевоспитывать, но уже подходил с другого
конца. Он начинал готовить с ними уроки и вел серьезные беседы. Дети
сидели, сбившись кучкой, и смотрели на мать. Он говорил, говорил, но они
не желали его понимать.
Тогда его охватывало мрачное, чисто негритянское бешенство. Он уходил к
себе в приемную, старался читать или размышлять, желая успокоиться, а
потом начать свои внушения снова. Он опускал шторы, чтобы яркий свет лампы
и книги вернули его в атмосферу раздумья. Но иногда покой так и не
возвращался. Он был молод, и наука не могла заглушить в нем гнев.
Гамильтон, Карл Маркс, Вильям и Порция боялись его и с мольбой смотрели
на мать. Когда он замечал это, его охватывала черная ярость, и тут он уж
не знал, что творит.
Он не мог побороть свои приступы бешенства, а потом корил себя за
распущенность.
- Как вкусно пахнет, - сказала Порция. - Давай-ка скорее есть, а то
сейчас заявятся Длинный и Вильям.
Доктор Копленд поправил на носу очки и пододвинул свой стул к столу.
- А где твой муж и Вильям провели сегодняшний вечер?
- Кидали подковы. Тут один человек, его зовут Реймонд Джонс, устроил у
себя на заднем дворе площадку для кидания подков. Сам Реймонд и его сестра
Лав играют каждый вечер. Эта Лав такая уродина, что я даже не возражаю,
чтобы Длинный и Вилли ходили к ним сколько влезет. Они пообещались зайти
за мной без четверти десять, и я с минуты на минуту их жду.
- Пока не забыл, - сказал доктор Копленд. - Ты, наверно, часто
получаешь вести от Гамильтона и Карла Маркса?
- От Гамильтона - да. Он, можно сказать, тащит на себе всю дедушкину
ферму. А Бадди - он в Мобиле... да ты знаешь, он никогда не был мастером
писать письма. Но Бадди умеет ладить с людьми, так что я за него не
беспокоюсь. Он с кем хочешь может ужиться.
Они молча сидели за столом. Порция поглядывала на часы на буфете -
Длинному и Вилли давно пора прийти. Доктор Копленд свесил голову над
тарелкой. Он с трудом держал вилку, словно она была тяжелой, и пальцы его
дрожали. К пище он едва притрагивался и каждый глоток делал с усилием.
Между ними снова возникла какая-то натянутость, и обоим очень хотелось
завести разговор.
Доктор Копленд не знал, как его начать. Иногда ему казалось, что в
прошлом он так много говорил своим детям и они так мало понимали, что
теперь ему вовсе нечего им сказать. Наконец он отер рот платком и
неуверенно произнес:
- Ты почти ничего не говоришь о себе. Расскажи о своей работе. Что ты
последнее время делала?
- Да все так же служу у Келли, - сказала Порция. - Но понимаешь, отец,
просто не знаю, долго ли я там протяну. Работа тяжелая, и хватает ее на
целый день. И не в этом беда. Вот с жалованьем - хуже. Мне положено три
доллара в неделю, но миссис Келли недодает мне то доллар, то пятьдесят
центов. Конечно, она мне всегда доплачивает, когда сама получит деньги. Но
из-за этого я не могу свести концы с концами.
- Это неправильно, - сказал доктор Копленд. - Почему ты ей это
разрешаешь?
- Она не виновата. Что ей делать? - возразила Порция. - Половина
постояльцев за квартиру не платят, а содержать такой дом - расходов не
оберешься. У Келли вот-вот все пойдет с молотка, честное слово. Им самим
тяжело приходится.
- Но ты, наверное, могла бы найти другую работу?
- Ну да. Но таких белых хозяев, как Келли, надо поискать. Я же их очень
люблю. Эти трое детишек мне как родные. Будто я сама Братишку и
младшенького выкормила. И хотя мы с Мик вечно цапаемся, она мне тоже все
равно как сестренка.
- Но ты должна подумать и о себе, - сказал доктор.
- Мик... - продолжала Порция. - Вот это фрукт! Никто не может с нею
сладить, с этой девчонкой! Уж такая заноза, а упрямая - как козел. У нее
что-то в голове все время варится. И я тебе вот что скажу: в один
прекрасный день она еще нас всех удивит. Но как удивит: по-хорошему или
по-плохому - не знаю. Я иногда, на нее глядя, только руками развожу. А все
равно люблю.
- Ты прежде всего должна подумать о том, как себе заработать на жизнь.
- Я же тебе говорю, миссис Келли тут не виновата. Думаешь, легко
содержать такой большой старый дом, когда жильцы не платят? Из всех
квартирантов только один прилично платит и в срок, как часы. Зато он и
живет без году неделю. Знаешь, он... этот... как его... глухонемой. Первый
раз вижу глухонемого. Но очень порядочный белый человек.
- Высокий, худой, с зелеными глазами? - внезапно спросил доктор
Копленд. - Всегда такой вежливый и очень хорошо одет? Совсем не такой, как
здешние люди, больше похож на северянина, а может, даже на еврея?
- Да, это он, - подтвердила Порция.
Лицо доктора Копленда оживилось. Он обмакнул лепешку в капустный соус и
вдруг стал есть с аппетитом.
- У меня есть один глухонемой пациент, - сообщил он.
- А ты откуда знаешь мистера Сингера?
Доктор Копленд закашлялся и прикрыл рот платком.
- Я просто видел его несколько раз.
- Уберу-ка я со стола, - сказала Порция. - Длинному и Вилли пора бы уже
прийти. У тебя такая хорошая раковина, да и вода всегда есть в кране; я
мигом перемою тарелочки.
Холодное, оскорбительное высокомерие белых - вот о чем он уже многие
годы старался не думать. А когда его охватывало негодование, он принимался
размышлять о чем-нибудь важном или читал научную книгу. Сталкиваясь с
белыми, он пытался сохранить достоинство и всегда молчал. Когда он был
молод, его окликали: "Эй, ты, парень!", а теперь: "Эй, дядя!" "Эй, дядя,
сбегай на угол, до заправочной станции, и пришли механика!" - крикнул ему
недавно из машины какой-то белый. "Парень, а ну-ка подсоби!", "Дядя,
сделай это". А он, не обращая внимания, молча, с достоинством проходил
мимо.
Как-то недавно на улице к нему привязался какой-то пьяный белый и
потащил за собой. Доктор шел со своим саквояжем и решил, что кто-то ранен.
Но пьяница приволок его в ресторан для белых, и белые возле стойки стали
выкрикивать оскорбительные слова. Доктор понял, что пьяный над ним
издевается. Но даже и тогда не уронил своего достоинства.
А вот с этим высоким белым человеком с серо-зелеными глазами у него
получилось так, как никогда еще не бывало с белыми людьми.
Несколько недель назад, в темную, дождливую ночь, он возвращался от
роженицы и стоял на углу под дождем. Ему хотелось курить, но спички в
коробке отсырели и гасли одна за другой. Он долго стоял с незажженной
сигаретой в зубах, как вдруг этот белый подошел и зажег ему спичку. Спичка
сразу их осветила, и они смогли разглядеть друг друга. Белый улыбнулся ему
и дал прикурить. Доктор просто не знал, что сказать, - ничего подобного с
ним еще не случалось.
Они молча постояли минуту-другую, а потом белый подал ему свою визитную
карточку. Доктору очень хотелось с ним поговорить и задать ему кое-какие
вопросы, но он не был уверен, что тот его правильно поймет. Он так привык
к оскорбительному высокомерию белых, что боялся проявить излишнюю
приветливость и поступиться своим достоинством.
Но этот белый дал ему прикурить, а потом улыбнулся, явно не гнушаясь
его обществом. С того дня доктор часто о нем думал.
- У меня есть один пациент, глухонемой, - сказал доктор Копленд Порции.
- Пятилетний мальчик. И почему-то я не могу побороть ощущения, что виноват
в его беде. Я его принимал и, отдав роженице два послеродовых визита,
конечно, и думать о нем забыл. У него заболели уши, но мать не обратила
внимания, даже когда из них стал выделяться гной, и его ко мне не
принесла. Когда же наконец мне его показали, было уже поздно. Он ничего не
слышит и поэтому не умеет говорить. Но я внимательно к нему приглядываюсь,
и мне кажется, что, будь он здоров, он был бы очень умным ребенком.
- Тебя всегда тянуло к маленьким детям, - сказала Порция. - Ты их
любишь гораздо больше, чем взрослых, правда?
- Ребенок позволяет надеяться... - сказал доктор. - А этот глухой
мальчик... Я все собираюсь навести справки, нет ли для таких, как он,
специального заведения.
- Мистер Сингер может тебе это сказать. Он хоть и белый, но очень
добрый и никогда не задирает нос.
- Не знаю... - усомнился доктор Копленд. - Я даже подумывал, не
написать ли ему записку. Может быть, он что-нибудь об этом знает.
- Я бы на твоем месте обязательно написала. Ты ведь так красиво пишешь
письма, напиши, а я передам письмо мистеру Сингеру. Недели две назад он
принес мне на кухню несколько рубашек и попросил простирнуть. Рубашки были
до того чистые, будто их носил сам Иоанн Креститель. Мне и пришлось-то
всего-навсего окунуть их в теплую воду, чуть-чуть оттереть воротнички, а
потом выгладить. Вечером я ему их отнесла, и знаешь, сколько он дал за
пять рубашек?
- Не знаю.
- Как всегда, улыбнулся и дал мне целый доллар. Целый доллар за одни
эти рубашки! Он очень добрый, вежливый белый, я не побоялась бы задать ему
какой хочешь вопрос. Я бы не постеснялась написать такому милому человеку
письмо. Пиши, отец, не сомневайся.
- Может, и напишу, - сказал доктор Копленд.
Порция вдруг привстала и принялась поправлять свои туго затянутые,
напомаженные волосы. Издали послышались тихие звуки гармоники, постепенно
они становились громче.
- Вилли и Длинный идут, - объявила Порция. - Надо их встретить. Береги
себя, а если я тебе понадоблюсь, дай мне знать. Я очень рада, что мы с
тобой поужинали и наговорились.
Звуки гармоники стали отчетливо слышны - Вилли, дожидаясь Порцию, играл
возле самой калитки.
- Погоди, - сказал доктор Копленд. - Я ведь всего раза два видел тебя с
мужем, мы с ним толком даже не знакомы. А с тех пор, как Вильям был у меня
в последний раз, прошло три года. Почему бы им не заглянуть сюда на
минутку?
Порция стояла в дверях, ощупывая кончиками пальцев прическу и серьги.
- В прошлый раз, когда Вилли тут был, ты его очень обидел. Видишь ли,
ты просто не понимаешь...
- Что ж, - сказал доктор Копленд, - я только предложил.
- Обожди. Я их позову. Может, они зайдут.
Доктор копленд закурил сигарету и зашагал по комнате. Он никак не мог
прямо надеть очки; пальцы у него опять дрожали. Из палисадника перед домом
донеслись приглушенные голоса. В прихожей раздался топот, и в кухню вошли
Порция, Вильям и Длинный.
- Вот и мы, - сказала Порция. - Длинный, я, кажется, так и не
познакомила тебя с отцом. Но вы друг о друге все знаете.
Доктор Копленд пожал гостям руки. Вильям застенчиво жался к стене, а
Длинный вышел вперед и чинно поклонился.
- Я много о вас слышал, - сказал он. - Очень рад с вами познакомиться.
Порция и доктор Копленд принесли из передней стулья, и все четверо
расселись возле печки. Они молчали и чувствовали себя неловко. Вилли
нервно оглядывал все вокруг - книги на кухонном столе, раковину,
раскладушку у стены и своего отца. Длинный скалил зубы и одергивал
галстук. Доктор Копленд, казалось, хотел что-то сказать, но только
облизнул губы.
- Что-то ты уж очень наяривал на своей гармошке, Вилли, - прервала
наконец молчание Порция. - Видно, вы с Длинным где-то здорово угостились
джином.
- Никак нет, - вежливо возразил Длинный. - С субботы капли в рот не
брали. Поиграли в подковы, и все.
Доктор Копленд так ничего и не сказал, и молодые выжидающе поглядывали
на него. В комнате было душно, а тишина действовала всем на нервы.
- Вечная у меня морока с их костюмами, - сказала Порция. - Каждую
субботу стираю обоим белые костюмы и два раза в неделю глажу. А ты на них
погляди! Они и надевают-то их только после работы. Все равно: два дня
поносят - и хуже трубочистов. Только вчера вечером гладила брюки, а
складки как не бывало.
Доктор Копленд по-прежнему безмолвствовал и не сводил глаз с лица сына.
Но когда Вилли это заметил, он прикусил свой куцый заскорузлый палец и
уставился в пол. Доктор Копленд почувствовал, что пульс его скачет и кровь
стучит в висках. Он закашлялся и прижал кулак к груди. Ему хотелось
поговорить с сыном, но он не мог придумать - о чем. В нем поднималась
старая злоба, а времени поразмыслить и преодолеть ее не было. Кровь
стучала в голове, и он был растерян. Но все трое смотрели на него, и
молчание было таким тягостным, что ему пришлось его прервать.
Голос его прозвучал визгливо и самому показался чужим.
- Интересно, Вильям, многое ли ты запомнил из того, что я рассказывал
тебе в детстве?
- Не понимаю, о чем ты говоришь?
Слова сорвались с языка прежде, чем он успел их обдумать.
- А о том, что я отдал тебе, Гамильтону и Карлу Марксу все, что у меня
было. Вложил в вас всю свою веру и все надежды. И получил в ответ тупое
непонимание, лень и безразличие. От всего, что я в вас вложил, ничего не
осталось. Все у меня отнято. Все, что я пытался сделать...
- Тес... - прервала его Порция. - Отец, ты же обещал, что не будешь
сердиться. С ума можно сойти! Зачем нам ссориться?
Порция встала и направилась к выходу. Вилли и Длинный поспешно
двинулись за ней. Доктор Копленд шел последним. Они стояли в темноте у
двери. Доктор Копленд пытался что-то сказать, но где-то глубоко внутри у
него перехватило горло. Вилли, Порция и Длинный сбились кучкой.
Держа одной рукой за руки мужа и брата. Порция протянула другую доктору
Копленд у:
- Давайте перед уходом помиримся. Терпеть не могу, когда у нас ссора.
Давайте больше никогда не ссориться.
Доктор Копленд молча попрощался с ними.
- Вы меня извините, - сказал он под конец.
- Я не в обиде, - вежливо сказал Длинный.
- И я, - пробормотал Вилли.
Порция снова взяла их всех за руки.
- Нам просто нельзя ссориться!
Они сказали "до свиданья", а потом доктор Копленд долго смотрел им
вслед с темного крыльца. Их шаги, замирая, тоскливо отдавались в темноте,
и доктор Копленд почувствовал томительную усталость. Когда они дошли до
угла. Билли снова заиграл на гармонике. Мотив был грустный и пустой.
Доктор стоял на крыльце, пока они не скрылись из виду в не затихли звуки
гармоники.
Потом он погасил в доме свет и в темноте подсел к печке. Но покой не
приходил к нему. Ему хотелось прогнать мысли о Гамильтоне, Карле Марксе и
Вильяме. Каждое слово, сказанное Порцией, память повторяла громко и
безжалостно. Он резко встал, зажег свет и уселся к столу, заваленному
книгами Спинозы, Шекспира и Карла Маркса. Когда он читал себе вслух
Спинозу, слова звучали красиво и мрачно.
Доктор подумал о белом, про которого они сегодня говорили. Хорошо, если
белый сумеет помочь его глухому пациенту, Августу-Бенедикту-Мэди Льюису.
Но ему захотелось написать письмо этому белому даже без всякого повода.
Даже если бы ему нечего было у него спрашивать. Доктор Копленд сжал голову
руками, из его горла вырвался странный звук, напоминавший долгий стон. Он
вспомнил лицо белого, когда тот ему улыбнулся в ту дождливую ночь при
свете желтого пламени спички, и на душу его снизошел покой.
6
К середине лета у Сингера стало бывать больше гостей, чем у кого-либо в
доме. По вечерам в его комнате почти всегда слышался чей-нибудь голос.
Пообедав в "Кафе "Нью-Йорк", он принимал ванну, переодевался в один из
своих легких моющихся костюмов и, как правило, больше не выходил.
В комнате было приятно, не жарко. В стенном шкафу помещался ледник, где
он держал бутылки холодного пива и фруктовые напитки. Он никогда не бывал
занят и никуда не спешил. И гостей своих встречал у двери радушной
улыбкой.
Мик любила ходить наверх, в комнату мистера Сингера. Несмотря на то что
он был совсем глухонемой, он понимал каждое ее слово. Разговоры с ним были
похожи на игру. Но гораздо интереснее всякой игры. Только когда узнаешь
что-нибудь новое про музыку, бывает так интересно. С ним одним она могла
дел
...Закладка в соц.сетях
