Жанр: Драма
Высокая-высокая луна 6. Могли ли демократы написать гимн
...ся на мне. Ей хоть бы что! Ничего не
слышит.
Уже в захлесте чувством она вдруг недовольно ему кричит. Как бы проснувшись:
- Какой еще гимн?!
- Какой, какой!.. - скорбный голос (снизу) укоряет ее. Сожалеет. - Обыкновенный
гимн! Нормальный! Человеческий! Хвалебная песнь!.. Лёльк! Не помнишь, что такое
гимн?!
Враскач, набирая ритм, она негромко постанывает:
- Как-не-пом-нить... Как-не-пом-нить... Как-не-пом-нить...
Вот - женщина! Вот смелость и вот страсть. Вулкан! Вот это скач!.. Я восхищен.
Она написала бы им гимн. Она сотворила бы! За одну ночь! За час!..
А луна меж тем уходила за срез окна. Прощалась. (Я следил ее краешек.)
- Лёльк! Ну ты опять!.. Ну как не совестно!.. По какой программе эти стоны? Я
хоть отвлекусь... Что ж ты одна кайф ловишь! Лестницу я уже не осилю... Ты
только скажи программу - по какой?
Но Лиля смолкла... Тем слышнее кач ее изящного тела. Бедра стискивают меня.
Пружинят... Она набирает скорость. У нее уже крылья! Вот-вот и она с меня улетит.
К птицам. В лунные небеса... Бросит меня здесь.
- Лёльк! Все кнопки перещелкал... Это, между прочим, твоя вина! Это ведь ты нижний
телевизор испортила! Помню! Отлично помню! С антенной. Ковырялась - и сбила
настрой. Потеряла, я уверен, несколько программ!
Он терзает свой телевизор. Сколько он ни щелкай кнопками... То голоса. То писк... Но
того, что у нас, ему не найти. Во всяком случае, не этой ночью.
И тогда он вновь впадает в страдание и вопит:
- Нич-чего!.. Нич-чего не сумели! Это в нас хуже всего... Мы не сумели!.. Ах,
Лёлька, Лёлька, мы сами себе противны!
Его вопли меня достали... Этот мужик (честный, не вор!) не должен сдаваться. Не
должен опускать руки. Нет и нет!.. Я ужасно распалился. Я не хотел бы
приплясывать ни на чьих поминках. Тем более сегодня, когда все поносят
демократов. Когда всякий жлоб мешает их с дерьмом... Я был готов стать в их
редеющие ряды... Сейчас же... Сию минуту... Я ведь тоже внушаем. (Но ненадолго.
Импульс!.. На минуту-две.)
Но только пусть прекратит вопли. Страдалец отыскался! Мудак, ей- богу. Мне
хотелось с ним спорить. Я готов был спуститься вниз... Сейчас же!.. Спорить.
Возражать. (Я сел. Ощупью искал трусы. На полу...) Я все ему выскажу. Он должен
знать мнение рядового.
Лиля схватила меня за руки.
- Да ты действительно с ума сошел! Ты спятил!.. Не о чем вам спорить!
Лиля вся в поту. Еще не остывшая. (Как прохладен пот.) Она опять навалилась на
меня. Держит. Ее можно понять. Это же нечто... Сбрендивший старикашка! Голый! И
рвется вниз!
Мне, видно, ударило в голову. Однако смирился... Притих. (И все же как я ему
сочувствовал!)
- Лежи. Лежи, - успокаивала меня Лиля.
А снизу!.. А снизу опять неслось про гимн. Можно было свихнуться!.. Лилю била
мелкая дрожь.
- Нич-чего не смогли... Даже такого говна, как куплеты. Даже припев! И музыки не
смогли... Давай, мол, дедушку Глинку!.. Как-кое мы говно!
Он уже не кричал - ревел! Его там сотрясало... Я сочувствовал... Человек каялся...
Но что я мог поделать, если в эту самую минуту я опять был на его жене. Вернее,
она на мне. И держит... Еще как держит!
А крик стал пронзительным:
- Это ложь! Ложь! Я лгу сам на себя - я люблю этот народ! Люблю!
Страданье рвалось:
- Ничч-чего! Нич-чего не удалось!.. Слышишь, Лёлька, - ни-че-го! Счастливчики, у
кого инфаркт. Счастливчики, кого застрелили у подъезда... Сколько было замыслов!
Зачем? зачем Бог дает человеку дожить до краха?!
Каялся... Его боль услышали теперь даже стены. Даже лестница, по которой ему не
подняться. Даже Лиля.
Лиля всхлипнула. Я ее обнял... Лиля Сергеевна вдруг сползает с меня в сторону...
В уходящей (за край окна) лунной подсветке я вижу, как дрожат ее губы. Лиле его
жаль. Ей жаль его. Жена!.. Он и ее достал.
Мне приходит в голову диковатая мысль - это не я, это она кинется сейчас к нему.
По ступенькам вниз. Почему бы и нет?.. Станет его успокаивать. Утешать... Вдвоем
им не до меня. Лучшее средство! Им будет отлично!.. Они меня здесь забудут. (А
я, конечно, усну. Что еще делать?..) И только поутру картинка - они оба
поднимутся сюда. В обнимку. Примирившиеся. Поднимутся ступенька за ступенькой... А
на полу, закутавшись в их любимое теплое одеяло, посапывает неведомый голый
старикашка. Бомж... Бродяжка. Переночевать к ним забрался.
Я шепчу ей:
"Скажи ему, что всё не зря. Скажи, что не впустую. Лиля... Скажи, что им удалось
развернуть целый народ... Огромный народ... Наш народ... Шли к катастрофе".
Лиля Сергеевна, сбиваясь, все же согласно повторяет за мной:
- Удалось... Костя!.. Удалось развернуть целый народ... Народ! Костя!
- А? - вскрикивает он.
Я только и хотел внушить политику-профессионалу сколько-то радости. Пусть знает!
Это удивительно, как меня разобрало. Это как зуд. Даже трясло от нетерпения...
Меня на миг так и втянуло! Засосало, как в воронку.
"Момент был критический... Народ шел к пропасти..." - по-боевому, с жаром зашептал я
ей.
И ведь едва-едва я не влип со своим стариковским энтузиазмом. А всего-то и
хотелось - подбодрить человека.
"Развернули народ... Так и скажи ему: развернули..."
- Развернули народ. Развернули и... нацелили в будущее. - Лиля Сергеевна и своих
слов подбросила!
"Воздай ему... Скажи, что в тот критический для народа момент они сделали великое
дело".
- Вы сделали великое дело, - говорит она.
И добавляет свое:
- В тот переломный момент.
Он кричит со стоном:
- О, повтори, повтори!
"Великое дело... Сумели!.. - шептал я. - Развернули мысль такого огромного, такого
сложного народа... Россия - не река. Россия - море..."
Она и это проговорила - и он внизу взревел:
- Лёльк! О, повтори, повтори мне эти слова в лицо! Я все-таки подымусь, и ты
скажешь... Я подымусь... Ты скажешь. Ты скажешь это, глядя мне глаза в глаза!
Нас тотчас прошибло страхом.
- Я сплю-ууу! - завопила Лиля Сергеевна уже без подсказки.
- Это не важно. Иду, - говорит он. - Иду... Я уже вытер слезы!
С расстеленного на полу одеяла я бросаюсь в самое укрытие. Под кровать. Во тьму.
По счастью, сил у него хватает только на пол-лестницы. Но как же ясно мы слышали
эти бухающие шаги... На пятой ступеньке каменный шаг замер. Я вел счет. Три...
Четыре... Пять... Если бы не тьма египетская, я бы увидел его башку. А он - одну из
моих ног... Но вот он застыл. Еще раз притопнул медвежьим шлепанцем. На той же, на
пятой, ступеньке...
Минута зависла.
И здесь Лиля Сергеевна с поразительным хладнокровием произносит:
- Да ладно тебе. Иди уже в кресло... По десятому каналу.
- А?..
- По десятому. Иди отвлекись.
Я замер в подкроватном подполье.
Политик бухал по лестнице вниз. Каменно... Но покорно... Не грохнулся бы... Он был
поглощен подвернувшейся мыслью. И сам себе бормотал: созидательного мало. Пусть
ничтожно мало... Но помогли ... Помогли совершить разворот...
Он сел в мягко запевшее кресло. Он плюхнулся туда. И молчал... Казалось, он все
еще насыщался минутой. Я думаю, он отдыхал от боли... С уже отпустившей болью.
Но вот он ожил. Защелкал кнопкой телевизионного пульта. То музыка. То стрельба...
- Нет, Лёльк. Ты на десятом канале как раз и сбила настрой... Здесь какая-то
херня.
- Спи, милый.
- Да. Да... Утомился.
- Зато хорошо поспишь.
- Но я же слышал... у тебя там мощно кого-то дрючили! У меня даже встал
впереклик. Ноги не держат, а встал - представляешь?
- Спи, милый.
Он снова притих... А я уже выбрался из андеграунда и, весь хладный, опять жался к
Лиле Сергеевне. Нет, нет... Тоже притих... Просто рядом. Я кутался в одеяло. (Под
кроватью у них зябко.) Она и мне шептала. Те же тихие слова:
- Спи, милый.
В тепле и в полудреме я и точно ловил сытый ночной кайф. Убаюкивало... Но при этом
(вот ведь старый совок!) я продолжал ее мужу сочувствовать. Политик мне
нравился... Его страдания. Его боль!.. Это ж какая редкость!.. Я помягчел, как к
старинному другу. Растекся в доброте... И, конечно, чувство вины... Я решил, что так
будет честно. Я решил, что я должен согласиться (мысленно)... Чтобы этот
страдающий Н. тоже побыл на моей жене. Как я на его. Справедливости ради... Пусть.
Я только думал, на какой из них. На какой из моих жен... Пусть он отквитается...
Пусть Галинка. Да, Галинка... Никогда не передавал женщину из рук в руки. Но ведь
справедливости ради... Галинка... Пусть...
Конечно, не мед. Особенно к вечеру она дышала! Злобой! Как-кая была стерва! (Но
оказалось, отдать жалко. Все-таки бывшая жена... Все-таки честь.) Я колебался.
Даже злобную Галинку... Била зонтиком... Однажды ткнула зонтиком в пах. Прямо в
яйца. Как в булыжники!.. Как-кая стервоза!.. Однако же факт: отдаривать и
Галинкой не хотелось... Да, да, было жалко. Никогда не думал, что окажусь таким...
Жлоб.
Я вдруг увидел солнечную вспышку. Я увидел самого себя молодого, с первой моей
женой... На лугу... И вокруг бабочки, стрекозы... насекомые. Мелкая, мизерная,
миллионная, трескучая рать... Все это мелькало. Эта летучая кодла спаривалась.
Беспрерывно. Беспрестанно! На наших глазах... Непредсказуемые и прекрасные зигзаги
их полетов. Стрекозы - на скорости! Бабочки - в упоении!
Но и те, и другие, и пятые, и сотые, хотя и активно занимались продолжением
рода, не забывали наше главное - сочиняли (ну наконец-то) хвалебную небу песнь.
Монотонно звенели, ныли, брунжали, гудели, гундосили:
- Гим-м-м-н-н-н...
Не знаю, сколько прошло... Лиля Сергеевна будила. Меня... Шутливо подергивая за
нос: Петр Петрович! Эй! Что нам снится?
Я насторожился. Потому что снизу (сплю? или не сплю?) донесся дикий шум - вопли
беснующейся толпы. А-а, футбол... Болельщики! Показывали среди ночи - значит, матч
за рубежом... Где-нибудь опять наших бьют. Какая боль! И ведь смотрят же люди свой
позор.
Я ничего не соображаю. Вял... Но, как всякий мужчина, машинально уже прислушиваюсь
к их счету: два-один.
Лиля Сергеевна надевает халатик. Она так смела. В чем, собственно, дело?.. А в
том, что сегодня ночью (она же предрекала!) окно Петру Петровичу не понадобится.
Петр Петрович нынче прыгать вниз не будет. И не будет ползти по скату крыши, как
кот... Мы можем оба сойти вниз по лестнице. Запросто! Командор уже, конечно, спит.
- Спит?
Да, она уверена.
- Потому, что футбол... А он не смотрит футбол. У нас футбол смотрят исключительно
мазохисты. Так он считает.
- Он бы выключил?
- В ту же секунду.
Она касается моего плеча:
- Только поосторожнее на лестнице.
Старые ноги! Копыта!.. Залежавшийся, я все-таки громыхнул при спуске раз-другой
по ступенькам. Мы уже сошли в их большую комнату. Мы внизу... В кресле он сидит к
нам спиной. Молодец! Спит. Мы проходим мимо него на кухню. Мы переговариваемся.
Его уже ничто не проймет.
Но он проснулся, как только на кухне я открыл пиво. От столь негромкого звука.
Ни мой спотыкач на лестнице, ни гул футбола... но едва только чмокнула и шипит
открываемая бутылка, он проснулся. Командор даже вскочил... И уже тут как тут.
Вырубил немедленно футбол (это, конечно, святое) - и к нам.
Я тотчас отодвинул пиво. Бутылку и стакан от себя - к Лиле Сергеевне. Она тихо
сидит напротив.
- Лёльк!
Войдя на кухню, он уставился на меня и дважды протер глаза. Картинка: муж среди
ночи, зевая, входит на родную кухню - а там сидит какой-то пожеванный старикан...
Волосы всклокоченные... И с виду - мученик.
- Лёльк! Что за дед?..
Я молчу, иногда женщина лучше знает.
А он спокоен. Он хвать шипящую бутылку пива, что на столе, и ее - прямо из
горлышка. Вот ведь как! У меня даже рези в желудке... Так я ощущал его глотки.
Пивко! Холодное! Моя же бутылка... Я не мог оторвать глаз. А он булькал и булькал.
После сна ему - как хорошо!
- А-а, курьер! - вернув бутылку на стол, решает вдруг он.
И сонно скребет в затылке. Чего, мол, старикан-курьер притащился на ночь глядя.
- Ну что? - спрашивает.
Я в легком напряжении. Однако же машинально роюсь в карманах. И вот ведь
удивительно - там что-то есть. И еще что-то. Сложенное вчетверо... Я протягиваю
ему... Все движения машинальные. Будь что будет.
- Что там?
Но я только пожимаю плечами.
- Рытье колодца... На три неглубоких кольца, - читает он вслух, напрягая глаза без
очков. - Нет, дед. Это не то... Это что-то твое... А! Вот! Вот!.. Опять она - родная
милиция.
В ту злую минуту я стал совсем маленьким. Меньше бутылки. Я мог спрятаться за
солонку. Однако же я смело протянул руку за своей первой бумажонкой (копанье
колодца во дворе). Бумага нужная... И замер... Что там во второй?
- Мать их! - бранится он.
Бумажонка оказывается квитанцией - взято с гражданина такого-то. Штраф.
Оштрафован в пьяном виде. Ложь... Я выпил тогда, но самую малость. (Я просто
бродил в лунную ночь и попал в соседний поселок. И наскочил на чужих ментов.
Которым было не фига делать.)
- Кто-то из наших залетел! - констатирует Н.
Я уважительно молчу. Политик как-никак гипнотизирует. Известное по телеэкрану
лицо... Всего-то в шаге-двух от меня. (Но отчасти я раздосадован... Принять меня
за рассыльного! С какой стати!)
Но и политик возмущен:
- Да она (бумажка) даже не к оплате! Значит, просто принять к сведению... Что за
кретины! А сколько в них рвения!.. Только оступись демократ - блюстители закона
вяжутся, как оводы!
Он негодует:
- Почему я должен заниматься всяким дерьмом? Кто-то пошумел в самолете - штраф!
Поспешил в машине на желтый - штраф! Трахнул скучавшую практикантшу - штраф! и
еще скандал!
- Так ведь завистники, - сочувствует Лиля Сергеевна.
- Но и наши тоже хороши. Почему все это надо присылать ко мне ночью! Гонять
старика... Мать их, человеколюбцы!
Однако самое интересное - минутой спустя. Он меня растрогал... Это правда... У меня
шевельнулось сердце.
- Подожди, отец, - попросил он.
- А?
- Подожди. Не уходи... Лёльк, покорми его. Или с собой дай.
- Закусить? - спросила она.
- Да нет же. Солидно!.. Как поздний ужин.
Он еще и подбадривал слегка:
- Не жмись же, Лёльк. Дай... Дай как следует.
Лиля Сергеевна на миг застыла. Утомлена... А возможно, ее парализовал нечаянный
глагол дай. Да еще дай как следует.
Тогда поддатый (тяжело двигающийся) Н. сам направился к холодильнику. Рослый,
здоровенный мужчина сам склонился к белой пещере и вынимает оттуда еды. Много!..
Еще... И еще. Такие медлительные движения крупных его рук. Поешь, поешь, отец.
Он сам лепит мне три крепких бутерброда. С колбасой... С ветчиной... И с желтым, в
овальных дырках, сыром. И стопка водки! Сыр он сооружает в два слоя, чтобы сытно
и чтобы дырки не светились.
Он хочет, чтобы я поел не спеша. И чтобы напоследок горячего чаю - послаще!
Послаще!.. В ночь человеку идти, не шутка.
Закладка в соц.сетях
