Жанр: Драма
Ключарев-роман 4. Лаз
...а кратким всплеском духа
идет простой треп, бытовщина и ирония над ней, жуется долгая жвачка обмена
информацией, и только вдалеке маячит вновь всплеск духа, быть может, мощный или,
быть может, минутный, краткий, как разряд, но ради него, минутного, и длится
подчас подготавливающее нас человеческое общение.
Вера в то, что мы вместе (и там, на темных улицах, и здесь, за столиком), и вера
в то, что это вместе уже изначально заложено в нашей сущности, - что это? почему
это?.. Говорит Георгий Н., молодой, в нем пляшет нетерпение; Ключарев его знает
мало. Георгий Н. переводит общее внимание на Ключарева; спрашивает:
- Но электричество есть?.. Не ходите же вы там в полной тьме?
Что ему ответить? как выразить стометровое отстояние одинокого фонаря на дальнем
подземном переходе пустой улицы?.. Отвечая, Ключарев машинально теребит рубашку
и, как оказывается, отрывает ее, прихваченную запекшейся кровью, - движение за
движением, по сантиметру Ключарев отдирает рубашку от тела (это не больно, и это
с пользой, потому что не дает рубашке присохнуть к ранкам). Георгий Н. вдруг
заходится кашлем (тоже своя боль), и когда кашель стих и Георгий отнял платок
ото рта, Ключарев успевает заметить в платке сгустки крови. Кровь не телом, а
горлом. Много света, но маловато кислорода. Георгий Н. наскоро бросил платок в
большой солидный портфель, спрятал, вынув на подмену другой. И как ни в чем не
бывало сидит, оглаживая платком свои молодые усы.
- Надо бы еще выпить. Сергей, закажи официанту еще по сто.
- А закуски?
- И закуски тоже.
И снова включается в их разговор:
- Позволь, Сергей, тебе возразить...
Незнакомый Ключареву мужчина с красным шейным платком начинает новый безупречный
накат слов - впрочем, без страсти. Дух оставил говорящих на время; но говорящие
поддержива-ют хотя бы уровень своих слов. (Дабы духу было куда вернуться, -
угли, которые раздует, быть может, ветер.)
- ...И если беда, то беда эта - общая. Давайте взглянем хоть однажды на слово
"общая" с дурной, с отрицательной его стороны. Что нас пугает? Нас теперь то и
пугает, что мы общи и повязаны общностью - стрясись голод, уличные беспорядки,
погромы и убийства прямо на улице, толпа обезумеет вся целиком. Это - охватит
всех нас, вот общность. Мы не верим ни в милицию, ни в войска, ни даже в танки
на улицах, потому что милиция, войска, танки сами точь-в-точь такие, как мы. Они
непременно запоздают. Они стопроцентно запоздают, потому что они и толпа - одно
общее...
Ему (несколько ворчливо) возражает пожилой мужчина. Говорит, что мрачность -
тоже наша нынешняя общая черта, не поддадимся же ей.
Женщина (она до этого молчала) вдруг сворачивает в историю:
- Но связана ли с нынешней общностью русская крестьянская община? Я имею в виду
- коллективистское мышление общины?
Хочется приспустить разговор в глубь веков, в старинные заводи и дубравы
отшумевших и не столь болезненных обобщений. Отход в древность поддерживает
огонь в углях. Мысль перестраивается, нет-нет и вспархивая из залежей истории с
прихваченным оттуда квантом старой энергии. Дух так и оплодотворяется более
всего - хаосом различных мнений.
Ключарев встает. Он отдышался, "глотнул", теперь он может продолжать жить -
может вспомнить конкретные мелкие заботы: чай, батарейки купить, керогаз, что
там еще?.. Поскольку он уходит, они хотят выпить за его здоровье. (И если он уже
встал, они подымутся и выпьют стоя.)
Молодой Георгий Н., не давая остыть теме, торопится сказать:
- Мы, как пчелы, повязаны ройностью. И как пчелы, мы погибнем все сразу, если
погибнем. Где бы мы при этом ни находились (вверху или внизу - все равно!). Еще
минуту. Я рад, что мы пьем стоя. Мы словно в полете. Как гибнет рой, вы знаете -
пчелы все разом взлетают, взмывают, последний воздушный дриблинг, полет, а потом
все разом они валятся на землю, на траву лапками кверху, и - отвернитесь! -
некрасивое последнее содроганье...
ПОКУПКИ. Поразительно это обилие света! Светильники теряют подчас уличную
симметрию и обрушиваются на его зрение гроздьями, огневым водопадом, игрой огня,
- еще немного, и Ключарев почувствует, как в воздухе пахнет хвоей, разлапистой
елкой, детством.
Магазины, расцвеченные в час распродажи. (Зазыванье ведь тоже игра из детства.)
Магазины набиты товаром. Что хотите. И как хотите. Ломятся от добра. Продавцы,
правда, надменны и слишком сыты. Когда покупателей немного (а покупателей почти
нет), продавец должен быть по европейским, скажем, образцам покладистым, если не
любезным, - но ведь тут, кажется, не Европа и даже не эмиграция. Продавец
помогает Ключареву выбрать малоемкий керогаз, но едва Ключарев заплатил, швыряет
ему для упаковки (завернешь сам! руки не обломятся!) пакет с яркой надписью его
лавчонки. Пакет не долетает до Ключарева. Продавец уже отвернулся, уткнувшись в
газету.
Ключареву нужна ткань, обычная грубая серятина для выстилки той пещеры, что он
копает на спуске к реке. В соседней лавке продавец много любезнее - зазывает,
приглашает войти. Его магазинчик сверкает изнутри еще более, чем снаружи.
Неоновые стрелы рекламы многоцветны и упираются каждая в свою ткань: ткани
великолепны, ярки и привлекательны, но Ключареву нужно совсем иное. "А мы вам
скатаем ткань в рулон. Удобно нести, как удилище. Как смотанную удочку!" -
шутливо предлагает продавец, взгляд его цепок, умен. Быть может, он видит через
свитер Ключарева рельеф бинта, обтянувшего его ободранное туловище (и ведь
"удобно нести" как раз и означает - вытянуть в лаз, вытолкнуть в дыру, удобство
узости). Ключарев (он и не делает из покупок секрета) объясняет, что цвет нужен
серый; если не темный, то, во всяком случае, сдержанный цвет, чтобы не
привлекать внимания ни издалека, ни даже если всунуть внутрь пещеры любопытную
голову. Если же краски, то пусть дождь, и пожухшие до черноты листья, и мокрый
грязный снег будут вашим краскам в тон.
- Нет, - мотает головой продавец.
И повторяет, понимая Ключарева, но не умея ему помочь:
- Нет.
И кричит уходящему Ключареву уже вслед - вы нигде не найдете, разве что бросовое
на складах!?. И ведь нетрудно вытоптать! вы и не заметите, как вытопчете ткань
после первого же дождя!
Кто-то трогает Ключарева за плечо. Извините. На одну лишь минуту... Это продавец
из лавки, но не тот, с умным взглядом, а первый, хамоватый, у которого Ключарев
купил маленький керогаз и батарейки. Вероятно, все эти десять минут ключаревский
керогаз ("Самый маленький. И желательно узкой формы...") медленно доплывал до
его ленивого сознания - и доплыл.
Послушайте, - продавец понижает голос до шепота. - Послушайте. Вы будете
выбираться наверх?
Ключарев кивнул.
- У меня просьба. Не откажите... Позвоните по этому телефону. - Он дает (дарит)
Ключареву еще одну батарейку для фонарика, на корпусе ее четко написаны семь
телефонных цифр. - Скажите им: привет от Валентина Андреевича. Валентин
Андреевич - это я. Да, только привет. Я больше ничего не прошу. Только три этих
слова. Мол, жив и здоров...
Сытого хамства на его лице уже вовсе нет - просящий интеллигентный человек,
Ключарев, конечно, не может отказать, Ключарев смущен (только что плохо о нем
подумал). Но ведь на темнеющих наших улицах почти все телефоны без
энергопитания. Он попытается. Нет, обязательно попытается... нет, это ничего не
будет ему стоить.
Складское помещение. Ряд запертых дверей. Но одна дверь приоткрыта, - Ключарев
заглянул, тетка Ляля, жирненький стареющий бабец (и когда только он отделается
от жаргона молодости) в фиолетовом чистом халате все еще лежит с той самой поры
на положенных один на другой упругих мешках. Ключарев вошел - озабоченно говорит
про ткань.
Полулежа Ляля кивает: мол, понятно. "Вот опять понадобилась!.." - смеется не
подымаясь.
Ключарев, поважнее, объясняет - ткань, мол, нужна прорезиненная, но теплая.
- Есть такая. Третья складская дверь.
Говорит она лениво, едва подняв голову. Полулежит. Глаза ее увлажнены,
удовлетворены; быть может, дремала, но скорее всего просто-напросто не отошла с
той сладкой минуты. Мадам. Смотрит на Ключарева разморенными глазами,
прикидывая, поспать с ним сейчас или не поспать, пропустить один раз мимо.
Ключи рядом, и одной рукой она вяло ими поигрывает (музыка! они чуть
позвенькивают!). Ключи лежат на клетчатом мешке, словно бы тоже разморенные
музыкой, и она перебирает их пальцами, приводя их негромкий звон в полное
согласие с притихшей душой. "Подойди ближе. Ближе. Прошу тебя..." Он подошел.
Она улыбается. Той же рукой, не подымаясь, тянется к его брюкам, что как раз на
ее высоте. Запустив руку внутрь, с той же ленцой, глядя ему глаза в глаза, она
перебирает там пальцами, как только что перебирала связку ключей. Ключарев
молчит, она перебирает. Но, видно решив, что напрягаться ей сейчас не по
настроению или просто лень, ограничивается лишь малым удовольствием его
возбуждения: на уровне то ли ласки, то ли игры. Затем сворачивается клубочком и
закутывается в немодный складской плед. "Возьми ключи", - говорит. Закутанная в
плед, поджавшая ноги, лежит, провожая взглядом Ключарева, отправляю-щегося вдоль
запертых дверей.
Вышедшие из моды ткани (водоотталкивающие и к тому же теплые, с ворсом). Цвета
те самые - от серого до землистого. За третьей дверью склада Ключарев тщательно
роется, выбирая. А выбрав, скатывает отмеренный материал в рулоны, стараясь
сделать скатку ровной, без морщин.
Уносит два куска тканины, свернутые в узкие рулоны. Две пики. (Две смотанные
удочки.)
Холеная старенькая тетка спит, и Ключарев (неожиданно) испытывает человеческое
сочув-ствие к ее годам, к возрасту. Все мы стареем. Он кладет ключи подле нее.
"Я не сплю, - она, кажется, оправдывается; она спит и пытается выразить чувство,
не открывая сонных глаз. - Я не сплю. Я томная..."
На открытой эстраде поэт; в руках микрофон, слова несколько гулки. Здесь меньше
света, но больше блеска. Кроме того, два прожектора держат читающего стихи в
перекрестье (когда поэты сменяют друг друга, прожекторные лучи тотчас
разделяются, один луч провожает уже выступив-шего, второй луч выхватывает из
толпы и в овале света ведет к микрофону того, кто будет выступать со стихами
следом). Люди вокруг замерли: слушают. Ключарев не стал пробираться ближе; со
своими рулонами, прижав их к груди, он стоит поодаль, но он тоже замер. Слово
имеет над ним власть. Стихи при непосредственном впечатлении улавливаются
приблизительно, но талант нет-нет и сверкнет, и тайна, как озеро поутру, исходит
белым туманом поверх воды произносимых строк. Ключарев пьянеет. Поэт, по его
мнению, очень вырос. Под стать и облик. Жесты руки умеренны, артистичность
несомненна, и даже некоторая громкость дыхания, плата за микрофон, не в счет.
Неподалеку целая россыпь киосков, где предлагают купить стихотворные книжечки.
Пестуют вкус. Ключарев видит девушку-продавца, - держа раскрытый томик в руке,
она следит за стихо-творной строкой глазами и одновременно слышит стих в
авторском исполнении (нирвана?).
Видит Ключарев и поэта, которому предстоит сменить выступающего. Тот весь
волнение. Щеки в румянце, не может с собой справиться... Волна рукоплесканий,
шум и ликующие возгласы завершили отзвучавший только что стих. Через головы
потянулись записки (вопросы). У микрофо-на поэт принимает их одну за другой,
белые записки вспархивают, бьются в перекрещивающихся лучах, как белые бабочки.
Видит Ключарев и смерть; прямо тут же, в двух шагах. Слушая стихи, человек
закашлялся и согнулся, - казалось, он сейчас распрямится, но он все сгибался,
сгибался... и падает, откинув голову. Молодой. Говорят, смерть здесь легка.
Некоторые оглянулись. Но в общей увлеченности мало кто заметил. К упавшему,
впрочем, тут же подходят люди в белых халатах и, удостоверив-шись, что умер, -
уносят. Быстро.
Когда человек ли, животное ли умирает внезапно, они расслабляют не только
трудягу сердце, но и все свои мышцы, в том числе мочевого пузыря. Отчего и
выскакивает аленькая невольная детская струйка, последнее избавление от
напряжения, от обязанности жить. Простительное это пятнышко так и осталось на
асфальте. Недалеко от Ключарева. И почти перед самым киоском с девушкойпродавцом,
державшей в руках стихотворный томик. Но, вероятно, известно, что не
впитается, потому что появляются еще двое, поскоблили, потерли, присыпают
песком. Самую малость проступает теперь на асфальте темный овал, с ладонь
величиной, словно бы детский. Всё, что осталось.
ЗАБЛУДИЛСЯ. Ключарев довольно точно свернул на улицу с ярко освещенными
продуктовы-ми магазинами (он все время держал в голове, что забыл про чай, что
нужен запас чая), но обратный путь следовало бы найти короче. Продуктовых
магазинов сотни, но как пройти их поскорее, чтобы вернуться к тому винному
погребку, где лаз? Именно поиск короткого пути приводит к путанице: приводит к
тому, что одна (вроде бы такая знакомая, залитая светом) улица сменяется другой
(еще, казалось бы, более знакомой!), великолепно освещенной улицей, тем не
менее, выйдя на площадь, Ключарев понимает, что здесь он впервые. Чай он купил,
но надо же отсюда выбраться.
Понимая, что сбился с пути, Ключарев пытается угадать верное направление. Надо
прибавить шагу. Свернутые рулоны ткани он кладет удобства ради на плечо (воин с
двумя пиками) и - вперед.
Он вспоминает, как совсем недавно заблудился там, на близких от дома темных
улицах (тут его сбило с пути обилие света и рекламы - там отсутствие света и
тьма). Он всего-то и хотел на той темной улице добыть свечку. Без свечей не
жизнь, и Ключарев готов был даже украсть, в том новом смысле слова "красть",
которое уже появилось и прижилось, а именно: взять среди разворо-ванного и уже
бессмысленно валяющегося добра. В огромной магазинной витрине был пролом, оба
стекла почти полностью высажены. Но все же оглянувшись туда-сюда, как и положено
вору-новичку, Ключарев вошел в магазин (не влез, а именно вошел - так велик был
пролом в стеклах). Прошагал вдоль пустого продуктового отдела и вышел к
разграбленному, но не дочиста, отделу "Мелочи", - там были банки пудры, были
какие-то тусклые тюбики, в полутьме прочитать их названия Ключарев не смог, была
даже зубная паста, но ни мыла, ни единой, увы, свечки. Именно в поисках свечей
он забрел тогда на товарные подъездные пути, вспомнив слухи о якобы
неразгруженных вагонах. Меж вагонов он вдруг и заблудился. Понимал, что тылы
вокзала и что, стало быть, совсем недалеко от дома, но выйти никак не мог.
Вагоны, вагоны, вагоны...
Он увидел тогда несколько вагонов, полных уголовниками, которых не успели
выслать из города. Увидел жалкую охрану - по два солдатика на каждые два вагона.
Солдаты были совсем юные, топтались в полутьме. Даже не прикрикнули на
Ключарева, подошедшего слишком близко, - только смотрели и, кажется, ждали, не
скажет ли он им чего. Но что мог он сказать?.. Проходя мимо, Ключарев слышал
глухую возню в зарешеченных вагонах. Там топали. Там бухали. Громкий слышался
мат. Где-то, как ему показалось, медленно поскрипывала отдираемая вагонная
доска. Безусловно, солдатики были обречены, и, может быть, впервые в жизни
сочувствие Ключарева пало не на запертых, а на тех, кто их охранял. Солдатики
натянуто улыбались. Они подбадривали друг друга шуточками, ежились в вечернем
воздухе. Когда Ключарев огибал последний вагон, один из молодых солдат, не
выдержав, спросил:
- Вы не знаете случайно, скоро ли смена?
Нет, Ключарев не знал.
Обойдя состав, он увидел еще одну темную массу вагонов, кажется пустых. Пришлось
обойти их и медленно выворачивать к станции; ни огонька!.. Так плутал Ключарев
тогда в темноте. Там давила на глаза темнота меж вагонов, здесь давит яркость
зазывающих неоновых ламп.
Впрочем, Ключарев уже ориентируется. Улица сверкает, а провисающая нитка фонарей
- как перспектива пути. Идет навстречу веселый люд, ага, рекламный щит, Ключарев
его уже узнает. Ключарев переходит на ту сторону (а память еще удерживает
недавнее прошлое, так что одновре-менно Ключарев выбирается сейчас из толчеи
застывших темных вагонов на станции. Ага! Видны маленькие точки семафоров, и,
подныривая под вагон, Ключарев выбирается на ту сторону состава). Ключарев идет
сейчас словно бы сразу в двух пространствах, но ведь один народ, одна земля, что
ж удивительного, если оба пространства совпадают и географией, - ведь Ключарев
идет и там и тут. И если он заблудился, сбился с пути, то он заблудился и там и
тут. Уличное сострадание к самому себе. Ключарев идет меж газетными и книжными
киосками, огни рекламы так бьют в глаза, что он вновь переходит на ту сторону
улицы, где двери зазывающе открыты, а люди жуют и пьют, и дразнящий запах
жареного кофе нельзя спутать ни с чем на свете. (Совпадение пространств.
Одновременно Ключарев нагибается и подныривает под очередной темный вагон,
потому что обходить на рельсовой путанице еще один длинный пустой состав нет
сил. Огоньки. Большая темная масса. Вот и пыхтенье - это паровоз, вероятно
маневровый, и вот наконец стоит живой человек, железнодорожник с тусклым
фонарем. Мазнул Ключарева лучом по лицу - мол, кто такой?
- Состав обойдешь, а там все время прямо. И выйдешь с путей к вокзалу, -
объясняет железнодорожник заблудившемуся Ключареву.)
Совпадение пространств. Так что неудивительно, что на углу под яркой рекламой
стоит некий человек с газетой, к которому тоже можно обратиться с вопросом. Одет
человек солидно, отвечает спокойно:
- Улицу пересечете, а там все время прямо. И выйдете от магазинов к вашему
ресторану.
Он объясняет заблудившемуся Ключареву. Сложив на миг газету, указывает ему рукой
направление: там.
Путь теперь недолог, и Ключарев решается выпить пива. Он покупает и, встав на
углу (и даже немного привалившись к стене, чтобы отдохнули ноги), пьет пиво из
горлышка, запрокидывая бутылку. Забытое чудесное удовольствие. Но тут же
Ключарев сам себе отчасти удовольствие портит. "Некрасиво! Войди в кафе", -
говорит он себе и корит себя пивной пробкой, которую он отшвырнул не глядя чуть
ли не под ноги идущим. Спохватывается. Виноват. Он ведь одновремен-но шел среди
темных вагонов. Часть из них была зарешечена. Несся глухой мат. Ключарев был
здесь на освещенной улице, но он был там возле старого дощатого вагона, в
плавающих запахах смазки и старых колес. В вагонах могли быть не только
уголовники, могли быть и несправедливо осужденные - сложное чувство. И вот жест
Ключарева, когда он отбросил пивную пробку на пахнущие прошлыми десятилетиями
шпалы. С чувством вины, застигнутый среди яркой, залитой огнями улицы, он видит
свою пивную пробку на сиреневом асфальте, свою руку, запрокинувшую кверху
бутылку, которая булькает пивом прямо в рот. Что это он? Как же это он так?..
Ключарев приходит в себя (вполне определяется в пространстве) и, успевший
сделать три-четыре глотка, идет допивать пиво в кафе; бутылку он уверенно держит
в руке; бутылка, изнемогая, исходит крупными пузырями.
Свернутую в рулоны ткань Ключарев тоже не забывает; берет с собой.
КАФЕ-КЛУБ, вот что это за кафе - туда идут и идут люди, и Ключарева тоже тянет
туда (отчасти все еще эстетика старых вагонов, мол, где больше людей, там и
попроще). Но оказывает-ся, в кафе происходит социологический опрос (здесь опросы
что ни шаг), и опрос бог весть о чем, о вере людей в будущее. Вот только в какое
будущее? В ближайшее?
На его, ключаревский, вкус в этом кафе слишком много говорят о политике, но
Ключарев уже вошел, и потому он скромно подсаживается за столик со своей
бутылкой пива. Заказывает к пиву горячих колбасок с пюре; денег немного, но
должно уже подкрепить силы.
За ближайшим столиком разговор. Уже, конечно, давний. Быть может, следует сейчас
любить толпу, чтобы понять ее интересы, а быть может, с интересами толпы вовсе
считаться не следует (она сама не знает своих желаний!) и тогда толпу нужно
попросту обмануть, - но обмануть для ее же блага?!
- Быть может, нужен новый кумир, - рассуждают они, близко придвинувшиеся лицом к
лицу, но говорящие достаточно громко. - Человек, но не кичащийся умом,
нравящийся толпе, желательно добрый.
- Но был же! Был! - перебивают криками. - Однако в наши дни надо, чтобы человек
этот нравился. Чтобы новый, совсем новый имидж. Не имидж отца родного, а,
скажем, имидж великого ученого, который придумает в экономике нечто (вместе с
нами!) и нас спасет?.. А не сгодится ли имидж простого практичного мужичка,
который поймет и простит наши слабости? А что - мы бы его подняли на щит. Мы бы
придали и ума его недомолвкам. Мы бы раздули. Вознесли! Но как угадать,
насколько он по нраву простой толпе? Простой и усредненной толпе?..
Подбирая приблизительный типаж, они прогоняют перед глазами быстро сменяющуюся
картотеку знаменитостей прошлого. Любимы не только политики. Никон, победивший
раскол, называется первым. Старик Леонардо. Улыбающийся Александр Пушкин. Жуков
с его громадным подбородком. Чаплин с тростью, но в сильно стоптанных башмаках,
под бедность. Кто сейчас, в наши дни, окажется люб ее величеству Толпе? Но если
образ не в чистом виде, если гибрид - то в каких пропорциях и кого с кем?..
(Ключарев прислушивается. Заказывает еще пиво. Лампы мягкого внутреннего
освещения кафе играют на вздувшейся пенной шапке.)
Бородатый мужчина ищет альтернативу более общую: быть может, нужен сейчас не
кумир, а напротив - некто, кого люди бы откровенно не любили и, не любя, они бы
день за днем на нелюбимой физиономии отыгрывались? Человек, в сущности,
недоволен собой. Всегдашнее, если не вечное недовольство собой. А воплощается
оно в недовольстве своим правительством, своими пустыми магазинными полками,
страхом идти по темнеющей своей улице... Но что же мы придумаем, что мы можем
придумать, если посреди ярких витрин и полных прилавков человек останется
навязчиво недоволен?!
- Но-но! - перебивает тот, что напротив бородача. - Человек все же должен найти
себе нишу. Он конкретен, и не раздувайте человека. Либо - да. Либо - нет. Либо
он найдет себе нишу в виде любви к какому-то образу или сверхобразу. (И тут же
запрячется в эту любовь как в нишу.) Либо все к чертям. И не делайте, не делайте
из человека загадку, не делайте из него великана, прошу вас!
Разговор взметывается, все они говорят теперь разом - как?! Значит, все дело в
обмане толпы образом?.. Как?! Стало быть, друг ты наш умный, вся и проблема в
том лишь, чтобы толпу и народ обмануть? Облапошить их, да? Убаюкать любовью к
кому-то?..
Они слишком разгорячились. Кричат. Ключарев не доверяет разговору политиков -
людей, спешащих прожить и умереть. С гонкой. С деформирующей психику
напряженностью честолюбцев. (Для них и беседа - самоутверждение. Для них и
поминки - зарабатывание очка.) Но он не бросит в них камень. И он готов им
поверить, пусть только они постараются ради людей. Ведь всякий труд стоит
благодарности. Ведь тоже божья искра. Среди витиеватых политических распрей тоже
наступает миг, когда говорящие упираются в стену бессилия. Они как бы замирают.
Они перестают драться, и в их безмолвии проступает неслышное звучание высоких
слов. (Через минуту опять кинутся друг на друга, но ведь минута та - время;
недолгое время неосознанного братства.)
Они слишком кричат. (Но ведь он в кафе-клубе, что поделать.)
Страсти накалены и в соседнем небольшом зале, в глубине кафе, - это туда все
время идут люди и, побывав там минуту-две, выходят: это и есть тот самый зал
отношения к будущему, где происходит опрос. Опрос до чрезвычайности прост. Если
ты веришь в будущее своих полутемных улиц, ты берешь в учетном оконце билет и
уносишь с собой. Если не веришь - билет возвраща-ешь. (Это очень зримо.
Возвращенный билет бросают прямо на пол.) Люди в кафе нет-нет и погля-дывают,
как растет холм возвращенных билетов. Холм уже высок. Но снова подходит человек,
мужчина или женщина, и к брошенным листам добавляет свой. Возвращает билет в
будущее.
В зале несколько человек комиссии по учету, но от их нейтральности уже нет и
следа, - вероятно, поэтому страсти там так накалились. Они убеждают входящих
людей верить, объясня-ют, настаивают, чуть ли не всовывая билеты им в карман, но
те бросают свои билеты вновь: слишком, мол, много крови, слишком много тех
слезинок уже пролито и потому не верим, не желаем будущего на крови и слезах. Не
хотим.
Один из комиссии, отбросив уже всякий нейтралитет, превращается на глазах в
оратора. Он долго молчал. Худой, со впалыми щеками (и кажется, неизлечимо
больной - Ключарев всех готов жалеть), он страстно кричит уходящим:
- Опомнитесь!.. Будущее - это будущее! Ведь вы всю свою жизнь ели и пили на
чьих-то слезах и на чьей-то крови. Да вы читать-писать научились на чьей-то
крови!.. Да каким бы ни было будущее, вы уже сейчас спите, едите, пьете на тыщах
тыщ слезинок младенцев, вы уже запятнаны, вы помечены!.. берите же свои билеты,
смиритесь! оправдайте хотя бы то, что вы уже получили в школах, в вузах, это уже
ваше, ваше, - я не устану повторять, ваше будущее! - как бы вы теперь от него ни
отпирались и как бы, уходя, ни бежали...
Он кричит. Он страстно кричит. Но они бросают и бросают свои листки, возвращают
свои билеты. Холм уже в человеческий рост.
Торопливость тут же дает себя знать: за Ключаревым из кафе выскакивает бородач,
нагоняет и - посреди шумной улицы - передает Ключареву забытые им рулоны. "Бежал
за вами по улице, как стражник с пикой!" - смеется он, а спохватившийся Ключарев
благодарит.
5
Дыра в потолке рваная, большая, но сузился ли лаз, не понять, пока не попробуешь
протисну-ться. Лестница-трап на своем месте, но есть новшество - под дырой
натянут квадратный кусок парусины, своеобразная сетка-уловитель, чтобы
осыпающаяся сверху земля и камни не падали на столики, где пьют и беседуют люди.
Ключареву сетка никак не помешает. Когда с покупками Ключарев заберется на самую
вершину трапа, он сразу окажется выше этой сетки.
Готовясь к подъему, следует расположить свой нехитрый багаж в очередь. Рулоны
свернутой ткани. Пластиковая сумка с чаем. Ке
...Закладка в соц.сетях
