Жанр: Драма
Расторжение брака
...ь, ты нас
не сравниваешь? Мы с Майклом были бы совершенно счастливы. Я-то не болтала
бы о нем, как Уинифред Гатри, пока все не разбегутся. Я не ссорилась бы с
теми, кто его не замечает, и не ревновала бы к тем, кто заметил. Я бы не
хныкала повсюду, что он со мной груб. Неужели, по-твоему, Майкл мог бы
стать таким, как этот Бобби? Знаешь, есть пределы...
- Именно такой становится естественная любовь, если не преобразится.
- Неправда! Какой ты злой, однако! Я его так любила... Только для него и
жила, когда он умер...
- И плохо делала. Ты сама это знаешь. Не надо было устраивать этот
десятилетний траур - трястись над его вещами, отмечать все даты, держать
насильно Дика и Мюриэл в том несчастном доме.
- Конечно, им-то что! Я скоро поняла, что от них сочувствия не жди.
- Ты неправа. Дик очень страдал по сыну. Мало кто из сестер так любил
брата, как Мюриэл. Их не память о Майкле мучила - их мучила ты, твоя
тирания.
- Какой ты злой! Все злые. У меня ничего нет, кроме прошлого...
- Ты сама того хочешь. Но ты неправа. Это египтяне так относились к утрате,
бальзамировали тело.
- Конечно! Я неправа! Тебя послушать, я все неправильно делаю!
- Ну конечно! - обрадовался Дух и засиял так, что глазам стало больно. -
Тут мы все узнаем, что всегда были неправы. Нам больше не надо цепляться за
свою правоту. Так легко становится... Тогда мы и начинаем жить.
- Как ты смеешь издеваться? Отдай мне сына! Слышишь? Плевать я хотела на
ваши правила! Я не верю в Бога, который разлучает сына с матерью! Я верю в
Бога любви. Никто не имеет права нас разлучать! Даже твой Бог! Так Ему и
скажи. Мне Майкл нужен! Он мой, мой, мой...
- Он и будет твоим, Памела. Все будет твоим, даже Бог. Но ты не то делаешь.
Ничем нельзя овладеть по праву природы.
- То есть как? Это же мой сын, плоть от плоти!
- А где сейчас твоя плоть? Разве ты еще не поняла, что природа тленна?
Смотри! Солнце всходит. Оно может взойти каждую минуту.
- Майкл - мой!
- В каком смысле - твой? Ты его не сотворила. Природа вырастила его в твоем
теле, помимо твоей воли. Да... ты как-то забыла, что ты тогда не хотела
ребенка. Майкл - несчастный случай.
- Кто тебе сказал? - перепугалась Дама, но тут же взяла себя в руки. - Это
ложь. Это неправда. И вообще, не твое дело. Я ненавижу твою веру...
Ненавижу твоего Бога... Я его презираю. Я верю в Бога любви.
- Тем не менее ты не любишь ни нашу маму, ни меня.
- Ах, вот что! Так, так, ясно... Ну, Реджинальд, не ждала! Обидеться на
это...
Дух засмеялся.
- Бог с тобой! - воскликнул он. - Тут у нас никого нельзя обидеть.
Дама застыла на месте. По-видимому, эти слова поразили ее всего сильнее.
- Идем, - сказал учитель, - пойдем дальше. - И взял меня за руку.
- Почему вы меня увели? - спросил я, когда мы отошли подальше от несчастной
дамы.
- У них разговор долгий, - отвечал учитель, - ты слышал достаточно.
- Есть для нее надежда?
- Кое-какая есть. Ее любовь к сыну стала жалкой, вязкой, мучительной. Но
там еще тлеет слабая искра, еще не все - сплошной эгоизм. Искру эту можно
раздуть в пламя.
- Значит, одни естественные чувства хуже других?
- И лучше, и хуже. В естественной любви есть то, что ведет в вечность, в
естественном обжорстве этого нет. Но в естественной любви есть и то, за что
ее можно счесть любовью небесной, и на этом успокоиться. Медь легче принять
за золото, чем глину. Если же любовь не преобразишь, она загниет, и гниение
ее хуже, чем гниение мелких страстей. Это - сильный ангел, и потому -
сильный бес.
- Не знаю, можно ли говорить об этом на земле. Меня обвинили бы в
жестокости. Мне сказали бы, что я не верю в человека... что я оскорбляю
самые светлые, самые святые чувства...
- Ну и пусть говорят, - сказал учитель.
- Да я и не посмел бы, это стыдно. Нельзя пойти к несчастной матери, когда
ты сам не страдаешь.
- Конечно, нельзя, сынок. Это дело не твое. Ты не такой хороший человек.
Когда у тебя самого сердце разобьется, тогда и поглядим. Но кто-то должен
вам напомнить то, что вы забыли: любовь в вашем смысле слова - еще не все.
Всякая любовь воскреснет здесь, у нас, но прежде ее надо похоронить.
- Это жестокие слова.
- Еще более жестоко скрыть их. Те, кто это знает, боятся говорить. Вот
почему горе прежде очищало, теперь - ожесточает.
- Значит, Ките был неправ, когда писал, что чувства священны?
- Вряд ли он сам понимал, что это значит. Но нам с тобой надо говорить
ясно. Есть только одно благо - Бог. Все остальное - благо, когда смотрит на
Него, и зло, когда от Него отвернется. Чем выше и сильнее что-либо в
естественной иерархии, тем будет страшнее оно в мятеже. Бесы - не падшие
блохи, но падшие ангелы. Культ похоти хуже, чем культ материнской любви, но
похоть реже становится культом. Гляди-ка!
Я поглядел и увидел, что к нам приближается Призрак, а у него что-то сидит
на плече. Он был прозрачен, как и все призраки, но одни были погуще, другие
пожиже, как разные клубы дыма, одни - побелее, другие - потемней. Этот был
черен и маслянист. На плече у него примостилась красная ящерка, которая
била хвостом, как хлыстом, и что-то шептала ему на ухо. Как раз когда я
увидел его, он с нетерпением говорил ей: "Да отстань ты!", но она не
перестала. Сперва он хмурился, потом улыбнулся, потом повернулся к западу
(раньше он шел к горам).
- Уходишь? - спросил его чей-то голос.
Дух, заговоривший с ним, был как человек, но побольше, и сиял так
ослепительно, что я почти не мог на него смотреть. Свет и тепло исходили от
него, и я почувствовал себя, как чувствовал прежде в начале летних жарких
дней.
- Да, ухожу, - отвечал Призрак. - Благодарю за гостеприимство. Все равно
ничего не выйдет. Я говорил вот ей (он указал на ящерку), чтобы она сидела
тихо, раз уж мы тут, - она ведь сама подбивала меня поехать. А она не
хочет. Вернусь уж я домой...
- Хочешь, чтобы она замолчала? - спросил пламенный Дух. Теперь я понял, что
он - ангел.
- Еще бы! - ответил Призрак.
- Тогда я ее убью, - сказал Ангел и шагнул к нему.
- Ой, не надо! - закричал Призрак. - Вы меня обожжете! Не подходите.
- Ты не хочешь, чтобы я ее убивал?
- Вы сперва спросили не так...
- Другого пути нет, - сказал Ангел. Его огненная рука повисла прямо над
ящеркой, - Убить ее?
- Ну, это другой вопрос. Я готов об этом потолковать, но это так просто не
решить. Я хотел, чтобы она замолчала... Измучила она меня.
- Убить ее?
- Ах, время есть, обсудим потом...
- Времени больше нет. Убить ее?
- Да я не хотел вас беспокоить. Пожалуйста, не надо... Вот она и сама
заснула. Все уладится. Спасибо вам большое.
- Убить ее?
- Ну что вы, зачем это нужно? Я с ней сам теперь справлюсь. Лучше так,
потихоньку, постепенно, а то что ж убивать!
- Потихоньку и постепенно с ней ничего не сделаешь.
- Вы так считаете? Что ж, я подумаю об этом, непременно подумаю... Я бы,
собственно, и дал вам ее убить, но я себя что-то плохо чувствую. Глупо так
спешить. Вот оправлюсь и, пожалуйста, убивайте. Выберем подходящий день.
- Другого дня не будет. Все дни - теперь.
- Да отойдите вы! Я обожгусь. Что она? Вы меня убьете!
- Нет, не убью.
- Мне же будет больно!
- Я не говорил, что тебе не будет больно. Я сказал, что не убью тебя.
- А, вон что! Вы думаете, я трус. Ну, давайте так: я съезжу туда и
посоветуюсь с врачом. Я приеду, как только выберу минутку.
- Других минут не будет.
- Что вы ко мне пристали? Хотите мне помочь, убивали бы ее без спроса, я бы
и охнуть не успел. Все было бы уже позади.
* Я не могу убить ее против твоей воли. Ты соглашаешься?
Ангел почти касался ящерки. Тут она заговорила так громко, что даже я ее
услышал.
- Осторожно! - сказала она. - Он меня убьет, он такой. Скажи ему слово - и
убьет. А ты останешься без меня навсегда. Это неестественно! Как же ты
будешь жить? Ты же станешь призраком, а не человеком. Он таких вещей не
понимает. Он - холодный, бесплотный дух. Они могут так жить, но не ты же!
Знаю, знаю, у тебя и наслаждения нет, одни помыслы. Но это все же лучше,
чем ничего! А я исправлюсь. Признаю, бывало всякое, но теперь я стану
потише. Я буду тебе нашептывать вполне невинные помыслы... приятные, но
невинные...
- Ты соглашаешься? - спросил Призрака Ангел.
- Вы убьете и меня...
- Не убью. А если бы и убил?
- Да, вы правы. Все лучше, чем она.
- Убить ее?
- А, чтоб вас! Делайте, что хотите! Ну, поскорей! - закричал Призрак, и
очень тихо прибавил: - Господи, помоги мне.
И тут же вскрикнул так страшно, что я пошатнулся. Пламенный Ангел схватил
ящерку огненно-алой рукой, оторвал и швырнул на траву.
Сперва я как бы ослеп, потом увидел, что рука и плечо у Призрака становятся
все белей и плотней. И ноги, и шея, и золотистые волосы как бы возникали у
меня на глазах, и вскоре между мной и кустом стоял обнаженный человек почти
такого же роста, как Ангел.
Но и с ящерицей что-то происходило. Она не умерла и не умирала, а тоже
росла и менялась. Хвост, еще бьющий по траве, стал не чешуйчатым, а
подобным кисти. Я отступил и протер глаза. Передо мной стоял дивный
серебристо-белый конь с золотыми копытами и золотой гривой.
Человек погладил его по холке, конь и хозяин подышали в ноздри друг другу,
а потом хозяин упал перед Ангелом и обнял его ноги. Когда он поднялся, я
подумал, что лицо его - в слезах, но, может быть, оно просто сверкало
любовью и радостью. Разобрать я не успел. Он вскочил на коня, помахал нам
рукой и исчез из виду. Ну и скакал он! За одну минуту они с конем
пронеслись сверкающей звездой до самых гор, взлетели вверх - я закинул
голову, чтоб их видеть, - и сверкание их слилось со светло-алым сверканием
утренней зари.
Все глядя им вслед, я услышал, что и долина, и лес полнятся могучими
звуками, и понял почему-то, что поют не духи, а трава, вода и деревья.
Преображенная природа этого края радовалась, что человек снова оседлал ее,
и пела так:
Ничто покой не возмутит и радость не нарушит,
Святая Троица приют дает блаженным душам.
Господь хранит ее как щит - всех рыцарей отважных.
Она избегнет западни, томления и жажды.
Не страшен призрак ей во тьме, ни пуля в свете ясном.
Любую фальшь, любой обман узрит насквозь прекрасно.
Ни тайный смысл, ни солнца жар ей вовсе не опасны.
Одни откажутся идти. а многих ждет путь ложный.
Она же истинным путем ступает непреложно.
Опорой прочной Сам Господь ей в мире горних странствий
Сквозь все ловушки проведет Своей десницей властной.
Она пройдет меж львов и змей. и хищный зверь не тронет.
Вся радость мира будет с ней у Божеского трона.
- Ты все понял, сынок? - спросил учитель.
- Не знаю, все ли, - ответил я. - Ящерка и вправду стала конем?
- Да. Но сперва он убил ее! Ты не забудешь об этом?
- Постараюсь не забыть. Неужели это значит, что все, просто все в нас может
жить там, в горах?
- Ничто не может, даже самое лучшее, в нынешнем своем виде. Плоть и кровь
не живут в горах, и не потому, что они слишком сильны и полны жизни, а
потому, что они слишком слабы. Что ящерица перед конем? Похоть жалка и
худосочна перед силой и радостью желания, которое встает из ее праха.
- Значит, чувственность этого человека мешает меньше, чем любовь к сыну той
несчастной женщины? Она любила слишком сильно, но ведь любила!
- Слишком сильно, по-твоему? - строго сказал он. - Нет, слишком слабо. Если
бы она любила его сильно, и трудности бы не было. Я не знаю, что будет с
ней, но допускаю, что вот сейчас она просит отпустить его к ней, в ад.
Такие, как она, готовы обречь другого на вечные муки, только бы владеть им.
Нет, нет. Ты сделал неправильный вывод. Спроси лучше так - если восставшее
тело похоти так могуче и прекрасно, каково же тело дружбы и материнской
любви?
Я не ответил ему, вернее, я спросил о другом.
- Разве тут у вас есть еще одна река?
Спросил я это потому, что на всех опушенных листьями ветках задрожал
пляшущий свет, а на земле я видел такое только у реки. Очень скоро я понял
свою ошибку. К нам приближалось шествие, и на листьях отражались не отсветы
воды, а его сверкание.
Впереди шли сияющие духи - не духи людей, а какие-то иные. Они разбрасывали
цветы, и те падали легко и беззвучно, хотя каждый листок весил здесь в
десять раз больше, чем на земле. За духами шли мальчики и девочки. Если бы
я мог записать их пение и передать ноты, ни один из моих читателей никогда
бы не состарился. Потом шли музыканты, а за ними шла та, кого они
чествовали.
Не помню, была ли она одета. Если нет - значит, облако радости и учтивости
облекало ее и даже влачилось за нею, как шлейф, по счастливой траве. Если
же она была одета, она казалась обнаженной, потому что сияние ее насквозь
пронизало одежды. В этой стране одежда - не лична, духовное тело живет в
каждой складке, и все они - живые его части. Платье или венец так же
неотделимы, как глаз или рука.
Но я забыл, была ли она одета, помню лишь невыразимую красоту ее лица.
- Это... это... -начал я, но учитель не дал мне спросить.
- Нет, - сказал он, - об этой женщине ты никогда не слышал. На земле ее
звали Саррой Смит, и жила она в Голдерс-Грин.
- Она... ну, очень много тут у вас значит?
- Да. Она - из великих. Наша слава ничем не связана с земной.
- А кто эти великаны? Смотрите! Они - как изумруд!
- Это ангелы служат ей.
- А эти мальчики и девочки?
- Ее дети.
- Как много у нее детей...
- Каждый мальчик и даже взрослый мужчина становился ей сыном. Каждая
девочка становилась ее дочерью.
- Разве это не обижало их родителей?
- Нет. Дети больше любили их, встретившись с ней. Мало кто, взглянув на
нее, не становился ей возлюбленным. Но жен они любили после этого не
меньше, а больше.
- А что это за зверь? Вон - кошка... кот... Прямо стая котов... И собаки...
Я не могу их сосчитать. И птицы. И лошади.
- Каждый зверь и каждая птица, которых она видела, воцарялись в ее сердце и
становились самими собой. Она передавала им избыток жизни, полученной от
Бога.
Я с удивлением посмотрел на учителя.
- Да, - сказал он, - представь, что ты бросил камень в пруд, и круги идут
все дальше и дальше. Искупленное человечество молодо, оно еще не вошло в
силу. Но и сейчас в мизинце великого святого хватит радости, чтобы оживить
всю стенающую тварь.
Пока мы беседовали, прекрасная женщина шла к нам, но глядела не на нас. Я
посмотрел, куда же она глядит, и увидел очень странного призрака. Вернее,
это были два призрака. Один, высокий и тощий, волочил на цепочке
маленького, с мартышку ростом. Высокий мне кого-то напоминал, но я не мог
понять, кого. Когда Прекрасная Женщина подошла к нему почти вплотную, он
прижал руку к груди, растопырил пальцы и глухо воскликнул: "Наконец!". Тут
я понял, на кого он похож: на плохого актера старой школы.
- Ох, наконец-то! - сказала Прекрасная Женщина, и я ушам не поверил. Но тут
я заметил, что не актер ведет мартышку, а мартышка держит цепочку, у актера
же на шее - ошейник. Прекрасная Женщина глядела только на мартышку.
По-видимому, ей казалось, что к ней обратится карлик, высокого она не
замечала вообще. Она глядела на карлика, и не только лицо ее, но и все
тело, и руки светились любовью. Она наклонилась и поцеловала его. Я
вздрогнул - жутко было смотреть, как она прикасается к этой мокрице. Но она
не вздрогнула.
- Фрэнк, - сказала она, - прости меня. Прости меня за все, что я делала не
так, и за все, чего я не сделала.
Только сейчас я разглядел лицо карлика, а может быть, от ее поцелуя он стал
плотнее. Вероятно, на земле он был бледным, веснушчатым, без подбородка и с
маленькими жалкими усиками. Он как-то нехотя взглянул на нее, краем глаза
поглядывая на Актера, потом дернул цепочку, и Актер заговорил.
- Ладно, ладно, - сказал Актер. - Оставим это... Все мы не без греха. -
Лицо его гнусно исказилось (по-видимому, то была улыбка). - Что за счеты! Я
ведь думаю не о себе. Я о тебе думаю. Я все эти годы думал, как ты тут без
меня.
- Теперь все позади, - сказала она. - Все прошло. Красота ее засияла так,
что я чуть не ослеп, а карлик впервые прямо взглянул на нее. Он даже сам
заговорил.
- Ты скучала без меня? - прокрякал или проблеял он.
* Ты скоро все это поймешь... А сейчас... - начала она.
Карлик и Актер заговорили хором, обращаясь не к ней, а друг к другу.
- Видишь! - горько говорили они. - Она не ответила! Да и чего от нее ждать!
Карлик снова дернул цепочку.
- Ты скучала обо мне? - с трагическими перекатами спросил Актер.
- Миленький, - сказала Карлику Прекрасная Женщина, - забудь про все беды.
Казалось, Карлик послушался ее - он стал еще плотнее и лицо его немного
очистилось. Я просто не понимал, как можно устоять, когда призыв к радости
- словно песня птицы весенним вечером. Но Карлик устоял. Они с Актером
снова заговорили в унисон.
- Конечно, благородней всего простить и забыть, - жаловались они друг
другу. - Но кто это оценит? Она? Сколько раз я ей уступал! Помнишь, она
наклеила марку на конверт, она матери писала, когда мне нужна была марка? А
разве она об этом помнит? Куда там... - тут Карлик дернул цепочку.
- Нет, я не забуду! - воскликнул Актер. - И не хочу забыть! Что я, в конце
концов? Я не прощу твоих мучений!
- Ах, Боже мой! - сказала она. - Здесь нет мучений!
- Ты хочешь сказать, - спросил Карлик сам, от удивления не дернув цепочки,
- что была тут счастлива без меня?
- Разве ты не желаешь мне счастья? - отвечала она. - Ну, пожелай сейчас или
вообще об этом не думай.
Карлик заморгал и чуть не выпустил цепочку, но спохватился и дернул за нее.
- Что ж... - произнес Актер горьким мужественным тоном, - придется и это
вынести...
- Миленький, - сказала Карлику Прекрасная Женщина, - тебе нечего выносить.
Ты же не хочешь, чтобы я страдала. Ты просто думал, что я бы страдала, если
люблю тебя. А я тебя люблю и не страдаю. Ты это скоро поймешь.
- Любишь! — возопил Актер. - Разве ты понимаешь это слово?
- Конечно, понимаю, - сказала Прекрасная Женщина. - Как мне не понимать,
когда я живу в любви! Только теперь я и тебя люблю по-настоящему.
- Ты хочешь сказать, - грозно спросил Актер, - что ты меня тогда не любила?
- Я тебя неправильно любила, - сказала она. - Прости меня, пожалуйста. Там,
на земле, мы не столько любили, сколько хотели любви. Я любила тебя ради
себя, ты был мне нужен.
- Значит, - спросил Актер, - теперь я тебе не нужен?
- Конечно нет! - сказала она, улыбаясь так, что я удивился, почему призраки
не пляшут от радости. - У меня есть все. Я полна, а не пуста. Я сильна, а
не слаба. Посмотри сам! Теперь мы не нужны друг другу и сможем любить
по-настоящему.
- Я ей не нужен!.. - говорил Актер неизвестно кому. - Не нужен!.. Да лучше
бы мне видеть ее мертвой у своих ног, чем слышать такое!
Тут Прекрасная Женщина впервые заметила Актера.
- Фрэнк! - закричала она. - Фрэнк! Взгляни на меня! Я тебя ждала, а не его.
Послушай, что он говорит! - и она засмеялась.
Подобие жалкой улыбки проступило на лице Карлика. Он взглянул на нее и, как
ни боролся, стал немного повыше.
- Да ты и видел меня мертвой! - продолжала она. - Не у ног, конечно, а в
кровати... Больница у нас была хорошая, старшая сестра не дала бы нам
валяться на полу. И как смешно, что этот твой манекен говорит здесь о
смерти!
Карлик изо всех сил противился радости. Когда-то очень давно у него бывали,
вероятно, проблески разума и юмора. И сейчас под ее веселым и нежным
взглядом он понял на миг, как нелеп Актер. Он понял, чему она смеется, -
ведь и он знал когда-то, что никто не смеется друг над другом больше, чем
влюбленные. Но он боялся. Не такой встречи он ждал и не хотел принимать
чужие условия игры. Он снова дернул за цепочку, и Актер заговорил.
- Ты над этим смеешься! - вознегодовал он. - Вот оно, мое вознаграждение!
Что ж... Оно и лучше, что тебе до меня нет дела. Иначе ты бы извелась,
вспоминая, что вытолкала меня в ад. Что-о? Ты думала, после всего я здесь
останусь? Нет уж, я понимаю, что я лишний. "Не нужен", вот как она
сказала...
Карлик больше не говорил, но Прекрасная Женщина обратилась а нему:
- Я тебя не выгоняю, ты не понял! Здесь так хорошо. Все тебе рады.
Останься! - Но Карлик уменьшался на глазах.
- Да, - отвечал Актер, - а на каких условиях? Собака и та бы отказалась. Я
еще не потерял достоинства. Для тебя - что я есть, что меня нет. Тебе
безразлично, что я вернусь в холод, во мглу, на пустынные улицы...
- Фрэнк, не надо! - прервала она. - Зачем нам с тобой так говорить!
Карлик был теперь так мал, что ей пришлось опуститься на колени. Актер же
кинулся на ее реплику, как собака на кость.
- Как же! - вскричал он. - Ей больно это слушать! Вечная история!.. Ее надо
оберегать. Она не терпит грубой правды. Это она-то, она, которой я не
нужен! Ей бы только не огорчаться. Только бы не потревожить ее драгоценного
покоя! Да, вот моя награда...
Она низко склонилась к Карлику. Он был теперь ростом с котенка и висел на
цепочке.
- Я не то хотела сказать, - говорила она, - я хотела сказать: не играй ты
так, не декламируй. Зачем это? Он убивает тебя. Выпусти цепочку. Еще не
поздно.
- Не играть! - взревел Актер. - Что ты имеешь в виду? Я не мог уже
различить Карлика (он как бы слился с цепью) и не мог увидеть, к кому
обращается Женщина - к нему или к Актеру.
- Скорей! - торопила она. - Еще не поздно! Перестань!
- А что я такое делаю?
- Ты играешь на жалости. Мы все грешили этим на земле. Жалость - великое
благо, но ее можно неверно использовать. Понимаешь, вроде шантажа. Те, кто
выбрал несчастье, не дают другим радоваться. Я ведь знаю теперь! Ты и в
детстве так делал. Чем просить прощения, ты шел поплакать на чердак... Ты
знал, что кто-нибудь из сестер скажет рано или поздно: "Не могу, он там
плачет...". Ты шантажировал их, играл на жалости, и они сдавались. А потом,
со мной... Ну, ничего, это не важно, ты только сейчас перестань.
- И это все, - спросил Актер, - что ты поняла обо мне за долгие годы?
Что стало с Карликом, я не знаю. То ли он полз по цепи, как муха, то ли
всосался в нее.
- Фрэнк, послушай меня, - сказала Женщина. - Подумай немного. Разве радость
так и должна оставаться беззащитной перед теми, кто лучше будет страдать,
чем поступится своей волей? Ты ведь страдал, теперь я знаю. Ты и довел себя
этим. Но сейчас ты уже не можешь заразить своими страданиями. Наш здешний
свет способен поглотить всю тьму, а тьма твоя не обнимет здешнего света. Не
надо, перестань, иди к нам! Неужели ты думал, что любовь и радость вечно
будут зависеть от мрака и жалоб? Неужели ты не знал, что сильны именно
радость и любовь?
- Любовь? - повторил Актер. - Ты смеешь произносить это священное слово?
Он подобрал цепочку, болтающуюся на его ошейнике, и куда-то сунул. Кажется,
он ее проглотил. Только тут Прекрасная Женщина взглянула прямо на него.
- Где Фрэнк? - спросила она. - Кто вы такой? Я вас не знаю. Вы лучше
уйдите. А хотите - останьтесь. Я пошла бы с вами в ад, если бы могла и если
бы это помогло, но вы не можете вложить ад в мое сердце.
- Ты меня не любишь, - тонким голосом проговорил Актер. Его почти не было
видно.
- Я не могу любить ложь, - сказала она, - я не могу любить то, чего нет.
Он не ответил. Он исчез. Она стояла одна, только серенькая птичка прыгала у
ее ног, приминая легкими лапками траву, которую я не смог бы согнуть.
Наконец она двинулась в путь, а светлые духи поджидали ее и пели так:
Владыке нашему Господь
Дал полноту щедрот.
Владыке нашему Господь
Дал силу над врагом:
Плясать он будет перед Ним
Послушнейшим рабом.
Подставкой прочною для ног
И преданным конем
Отныне станет бывший враг,
Исполнен ныне срок.
Владыке будет власть дана
Над силою враждебной.
Огнем в крови его она
Теперь кипит целебным.
Всех нас. Владыка, покори.
Чтоб мы собою стали.
Тебя как утренней зари
Мы жаждали и ждали.
Владыку нашего Господь
Поставил на престоле.
Отныне все - и дух, и плоть -
Его покорны воле.
* А все же, - сказал я учителю, когда сверкающее шествие скрылось под
сенью леса, - я и сейчас не во всем уверен. Неужели так и надо, чтобы
его страдания, пусть и выдуманные, не тронули ее?
* Разве ты хотел, чтобы он мог и сейчас ее мучить? Он мучил ее много
лет подряд там, на земле.
- Нет, конечно, не хочу.
- Так что же?
- Я и сам не знаю... Иногда говорят, что гибель одной-единственной души
обращает в ложь радость всех блаженных.
- Как видишь, это не так.
- А должно быть так.
- Звучит милосердно, но подумай сам, что за этим кроется.
- Что?
- Люди, не ведающие любви и замкнутые в самих себе, хотели бы, чтобы им
дали шантажировать других. Чтобы пока они не захотят стать счастливыми на
их условиях, никто не знал бы радости. Чтобы последнее слово осталось за
ними. Чтобы ад запрещал раю.
- Я совсем запутался.
- Сынок, сынок, третьего не дано! Есть два решения: день настанет, когда
горетворцы не смогут больше препятствовать радости, или они всегда, вовек
будут разрушать радость, от которой отказались. Я знаю, очень благородно
говорить, что не примешь спасения, если хоть одна душа останется во тьме
внешней. Но не забудь о подвохе, иначе собака на сене станет тираном
мироздания.
- Значит... нет, сказать страшно! Значит, жалость может умереть?
- Не та
Закладка в соц.сетях
