Жанр: Драма
Выставка ДНК
...то-то хочешь?".Сережа переминался с ноги на ногу и
пытался вспомнить, чего он хочет. Обо мне речь не шла, потому что моя
весовая категория, если не ошибаюсь, была 32 кг. Удовлетворенные опросом,
Юран с товарищем пошли в раздевалку, а наша компания выбралась наружу.
Велись какие-то бессодержательные разговоры, цель предприятия определенно
где-то терялась. Вдруг откуда ни возьмись, подъезжает на заднем колесе
орленка некий молодой человек, человек известный своей беспринципностью и
радостным отношением к сложным жизненным ситуациям. "Малой, подержи велик
"-это мне. Спустился, поднялся, начал рассказывать какую-то смешную
историю. Появляются двое. Мирные и победоносные. "Эй, толпа, иди сюда" -
бодро выкрикивает молодой человек. Еще не понимая, что происходит, двое
приближаются. Как оказалось, официальная часть программы была завершена.
Последовал быстрый удар по носу одного, и в глаз - другого. Первый был
произведен ногой. Далее последовали некоторые пояснения к произошедшему,
впрочем, совершенно неназойливые. Юран с товарищем быстро прониклись идеей
мероприятия и пошли смывать снегом кровь.
Я понимаю, что нельзя восхищаться насилием, но мне нравятся бодрые,
деятельные люди. Со стороны это выглядит именно восхитительно.
Теперь поговорим о моей сексуальности. Женщина не может меня не презирать.
Потому что я weakling. Но я могу ей нравиться. Потому что я обладаю вкусом.
Я обладаю тонкостью. И нежностью. Не этой, бычачей, ух ты, моя крошка, а
другой. Я могу чувствовать себя на равных с женщиной. Я могу понять,
выслушать. Но я не могу давить. Мне ненавистны эти отношения - хозяин,
слуга, раб, господин. Мне не нравится мужская гордость. Хотя я ей обладаю.
Если мне нравится какая-то женщина, то это женщина-мутант. В ней есть
интеллект и мужество. В ней есть самостоятельность. Я чувствую такую
женщину по страху. В меня заползает страх Перед высшим существом.
Религиозный. Богиня плодородия была чьей-то мамой. Или любовницей. Я факал
Бога-отца. Над нами нет авторитетов. Мы свободны. У нас есть совесть. У нас
есть опыт. Мы выживаем, как выживают слепые щенки. Нас никто ничему не
учит. Мы учимся сами. Как амебы. На пинках. На уколах. Нет, в нас кто-то
вложил это - разум, интуиция. Способность развиваться. Но явно не двуногая
лягушка. Все, что мы можем делать, это слушать Дух. И следовать ему.
Повиноваться ему. В практическом измерении мы служим женщине. Наращивая
мышцы, крича в пустоту, как соловей. Мы заявляем о себе, что что-то можем.
Мы боимся, нам страшно, мы не самые лучшие, в нас много дерьма и слабостей.
Но единственный путь жить дальше - это кричать в пустоту. Рычать,
извиваться, лукавить, но говорить - я есть. Чем умнее женщина, тем больше
она видит в тебе дерьма. Тем ты ближе ей. Что такое интимность. Это знание
дерьма друг друга. Ты не можешь сказать ей, что ты больше, чем ты есть,
потому что ты знаешь, что ты дерьмо. Ты то, каким она тебя видит. Ты
приносишь ей свои жалкие дары - деньги, шутки, удовольствие. Она река, в
которую ты впадаешь. Она ненасытная черная земля, на которой ты извиваешься
рекой. Она черная дыра, которая пожирает тебя.
Кто запустил всю эту фигню, мы не знаем. Но не Бог-папа. Богу-папе нужна
Бог-мама. Мы кувыркаемся в этой вселенной, как дельфины, вверх-вниз,
вверх-вниз. Мы хотим знать, что хорошо, и что плохо, что красиво, и что нет.
Это что-то непонятное. Просто так оно и есть. Реки текут. Яблоко падает
вниз. Птички щебечут. Утесы торчат.
Пусть это будет Бог-папа. Назовем это так. Ноему ничего от тебя не нужно.
Он - это ты. Он тот же червь, грызущий породу. Он создает красоту. Он
пробует вещи на вкус. Он блюет от отвращения. Он создает храмы и разрушает
их. Ему плевать на храмы. Он живет в математике храма. Он - в строителе,
который сделал этот храм. Он в человеке, который на этот храм посмотрел. Не
жалейте храмы. Они растут, как грибы. Они гниют и разрушаются. Рост храма -
это Бог. Храм - знак его прибывания. Пните храм ногой. Это кусок камня. Это
дерьмо. Червь уполз в другое место. Хотя это организованный кусок камня. Ты
чувствуешь то же, что чувствовал строитель. Ты становишься разносчиком
заразы. Глупость окружающей жизни тебя не удовлетворяет. Ты сидишь в
пустоте и создаешь маленькую модель истины. Маленький планер. Можешь
посадить свою любимую и полетать с ней. Если она тебе поверит.
Рассмотрим теперь следующую ситуацию. Молодые люди, воины и не очень,
заняты военными играми. Бряцанье мечей, если кто-то умирает - это всего
лишь синкопа, пробел в орнаменте. Привлеченные этим шумом, из озер и рек
выбираются нимфы. Самая скромная достается самому сильному и т.д. Согласно
рангу и ранжиру. Мужчины облекают себя в доспехи из любви к себе, самые
дорогие - у самого богатого, то есть у того кто или своими кишками
заработал, что редко, или на папе с мамой выехал, то есть является
продолжителем рода. Над головой голубое солнце, нимфы смущаются и краснеют.
Алкоголикам достаются нимфочки из-под коряг, со своими комплексами, средним
людям - хорошо упитанные и осознающие ценность вещей. Я не достаю до неба.
Я не вписываюсь никуда. Меня не интересует я. Меня интересует жизненность
этой схемы. Я хочу отфакать все. Я хочу дойти до абсолюта. Куда ты
вписываешься, Оксана. Ты хочешь куда-то вписаться? Я не хочу. Я хочу
отфакать все схемы. Я хочу универсального содействия. Я хочу целоваться с
царем, я хочу говорить на равных с рабом, я не хочу этого ты здесь я там.
Солнце светит всем божьим тварям, на необитаемом острове я могу жить с
любой блядью. Я могу жить один. Чем и занимаюсь. Закончили.
Следующая ситуация. Он говорит ей. Понравилась ты мне, девица, красотой
своей, и душой своей приглянулась. Коли хочешь, будь моей женой, вместе мы
и печали переможем, и радости вкусим. У меня стадо в сто свиней,
прокормиться сможем, мой папа фермер, мой дедушка фермер, мой папа
музыкант, мой дедушка музыкант, идем дорогой прямой, неторной, а там и
детишки пойдут. А то и внучки'. Только будь мне верной, а уж я за себя
ручаюсь. Головой. Яйцами. Петушиным пометом. Подумала красавица и сказала
ОК. Только я не хочу жить в селе. Мне нужен город. Например, Лос-Анжелес. И
пизда у меня такая, что ты один меня не прокормишь. Но, в принципе, я
согласна. Идти дорогой неторной. Погоревал Иван час-другой, да и взял себе
Марусю в жены. Баба то хорошая. Покладистая. И живут они в деревне
Туесково, и солнце светит для всех.
Давайте доставать до звезд. Или хотя бы до яиц. Давайте жить действительно
душа в душу. Давайте, давайте. Давайте не бросать ложку дегтя в бочку с
медом, давайте создадим идеальную картину. Давайте быть пацифистами.
Давайте быть хиппи.
Оксана, я все прикалываюсь. Это все изгибы воображения. Позвони мне. Или не
звони. Я тебя забуду. То есть ты станешь для меня прошлым. Опытом. Но не
будущим. Я буду описывать свалки. Я буду молчать. Надеяться, ловить ртом
воздух. Опять полюблю какую-то суку.
Я замолкаю. Я молчу. Я реагирую на импульсы. Я принимаю решения. Или
решения принимают меня. В свое лоно.
Продолжим. Жизнь в Энергодаре была наполнена рыбалками и постепенно
нарастающей тоской по неведомому. Которая особенно обострилась в период
полового созревания. У меня был друг, мы занялись каратэ. Мы хотели быть
сильными. Потом мы захотели осознать смысл жизни. То есть этого всегда
хотелось, но в определенный момент это стало выливаться в сумасшедшие
депрессии и сумасшедшие поступки. Мы ходили в лес. Миша напирал на
физическую подготовку и простые истины, я больше философствовал. В подвале
гаража до сих пор красуется надпись - упражнение, терпение, желание,
которую написал я, пока Миша колотил по груше. Потом мы встретили Сережу,
которого нам рекомендовали, как жирного конфуиста, и пошло - поехало. На
первой же тренировке нас жестоко избили. Потом объяснили, почему. Дескать,
эго у нас непомерно великое. Сережа был человеком умным и хитрым, в летах,
ему нравилось быть учителем. Еще один его ученик, Саша, 28-ми летний
маленький злодей, выплескивавший все свои комплексы на нас. Я был самый
слабый, но с самой фантастической головой. Дао, притчи, обладание,
контроль, школа, учитель, все это перемешалось у меня в голове и дало
причудливые всходы. Я больше думал, чем что-то делал. Молотить воздух
руками было скучно. Драться - еще ничего, хотя драться с Сережей - все
равно что драться с бизоном, Сашу я еще мог достать, но он был жестокий, и
постоянно мне что-то разбивал. С Мишей мы были дружками и старались друг
друга не задевать, у нас была масса условностей, и мы танцевали скорее
какой-то причудливый танец, чем дрались.
Это был замкнутый круг. Из года в год я поступал в Харьковский университет
и из года в год проваливался. Возвращался к своим свиньям. К терпению и
желанию.
Наконец поступил в Одессу. В институт хол. промышленности. Проучился месяц
и бросил. То есть я и этот месяц не учился. Основной причиной переезда в
Одессу была школа. То есть секта, где маленьким кретинам мариновали мозги.
Сережа был как бы филиалом этой школы. Миша переехал в Одессу еще раньше.
Он все больше мрачнел и приобретал черты паука.
В этой школе нас грузили длинными лекциями. Все о тщете существования и
нашей осмысленности. Мы считали себя сильнее и умнее других людей.
Действительность разбивала наши иллюзии.
Мы поселились в общаге. Там, на четвертом этаже, и произошел мой разлом,
там я и выблевал свои внутренности вместе с кусочками пораженного мозга.
Сначала я поселился с болгарами. Это были мирные сельские люди,
непритязательные, пьющие красное домашнее вино и привозящие брынзу
чудовищной солености и в чудовищных количествах. Как то раз приехал их
друг, армейской выправки, он решил построить меня и послал вымыть чашки.
Несколько раз я отказывался и он швырял меня на кровать. Потом я дал ему по
морде, потом по яйцам, потом свалил и начал бить по лицу. Меня оттащил
Витя, болгарин из соседней комнаты огромных размеров. "Если еще какой-то
хуй тебя тронет, позови меня. Я раздавлю его и морально и физически". Витя
был экспедитором, у него были деньги и незаметный сосед по комнате.
Когда-то Витя был штангистом. Его рост был под 2 метра, во время вечерней
тусовки в корридоре он упирался одной рукой в одну стену, другой - в
другую, и люди сиротливо проходили у него под мышками, как вода вокруг
камня, бормоча не то приветствия не то сожаления, что им в голову пришла
вздорная мысль выйти и пройти по корридору. Витя говорил, что чтобы
напиться, ему нужно 5 бутылок водки. Один раз я видел его пьяным. Он
заходил вы каждую комнату и обливал всех водой из банки. В этот момент по
крайней мере мои болгаре смотрели на него так, будто он должен открыть им
какую-то истину. В этой гостинице было много причудливых персонажей. Были
армяне, причудливые мафиози, которые постоянно курили траву. Их боялись.
Были беспросветные работяги, выползающие вечером в корридор со
всклокоченными волосами, как демоны коммунизма. Все пьянчужки. Был железный
человек, ежедневно вышагивающий по корридору в направлении кухни с каменным
лицом и множеством кастрюлек, наполненных тертой морковью, резаной капустой
и прочей бякой. Он варил борщ. Был сумасшедший альпинист, комната которого
была завалена рюкзаками, кошками, палатками и осколками наивности. Целый
год он красил свои палатки и стены заводов в ожидании лета. Летом смывался
в горы. Был Склизкий - застенчивый радиолюбитель, который при разговоре
заглядывал тебе в лицо и извивался. Он на всем хотел поиметь свою маленькую
выгоду, но никому в этом не признавался. В этом был его разлом. Был Леня -
педерастичного вида кулинар, всем подчиняющийся и всепрощающий. У него была
комната со шкафами и намеком на роскошь. Злой ( так звали железного
человека) любил заходить к Лене, ибо считал его порядочным человеком. Леня
работал в престижном ресторане и хотел стать поваром 1-го класса.
Ну, вот мы и подошли к основным героям одесской эпопеи. Вася, Вася Хаврун,
человек-невидимка, человек всем-брат, прадедушка русской философской мысли
о 28-ми годах, седой в этом же возрасте и даже значительно раньше, человек
подполья, человек - перевертыш. В юности он был школьным гением в каком-то
Цурюпинске, потом выставил того же Леню с каким-то приятелем на n- ное
кол-во денег, должен был сесть, но подвернулась армия, куда он и загремел,
поваром, на Север. После армии он бездельничал, философствовал, работал в
бригаде по опусканию лохов на бабки, ел мамину картошку (мама жила в селе)
и готовил Диме пищу. До Димы мы еще дойдем. Был он невысокого роста,
круглый, поспешный, юркий, с мертвенно - бледной кожей и мертвенно - седыми
волосами. Волосы эльфа. Я не уважаю Мишиных мнений о людях, но "глаза Васи
как у дворняги перед подъездом" не столько точное, сколько намекающее на
что-то высказывание. Он был рабом. Рабом по природе. Но не любил своего
рабства. Отсюда его любовь к Достоевскому. Мыслить его категориями
невозможно. Это иезуит. Это лжец. Здесь, в мире, мы можем быть кем угодно,
зато там, в метафизических высотах, мы свободны, мы с Богом целуемся. Я не
собираюсь излагать его философскую систему, ибо таковой нет. Все, что он
писал, а писал он крайне мало, отвращало меня своей бездарностью и
отпечатком порчености. С ним было интересно общаться, то есть щекотать
беса, воевать с призраками. Его пожизненное сумашествие совпало с сумбуром
в моей голове. Он ненавидел мир, он презирал людей, он был подпольной
крысой. Так же относились к нему и люди. Как к хитрому, изворотливому рабу,
не лишенному обаяния. Впрочем, он был покладистым и удобным. Его можно было
оборвать на полуслове и смело выражать себя. За это его и ценили. Как ценят
покладистую бабу.
Теперь Дима. Трудно описать этого человека, потому что он цельный, как
кусок льда. Трудно сказать, почему он был зол на мир. Его любили женщины, в
нем была пробивная способность, но все это покоилось на злости. Питалось ей.
Тимофей Иванович, закройте пожалуйста шторы, ибо я открою великую тайну.
Дима был демоном. Ха-ха. Вот мы и перехитрили судьбу, вот и нашли с чего
начать. Дима был демоном в духе братьев Карамазовых, только без всех этих
соплей дедушки Достоевского. Одну несчастную он послал на хуй за то, что
она отказалась отсосать у него на первом свидании. В ресторане на вопрос
двух бритых молодых людей что делает такая красивая девушка с таким хуем он
подпрыгнул и ударил обоих молодых людей, после чего они извинились и ушли.
Зловещему армянину, пришедшему за деньгами, он указал на дверь, когда это
не подействовало, кинул в голову стаканом. Стакан разбился вдребезги. Об
стенку. Ну что это за легенды осени, скажете вы. Согласен. Такое может
случиться с каждым. Согласен. Поэтому перехожу к существу.
Дима был злым человеком. Злость питала его. Ко мне он относился, как к
младшему брату. Поэтому я знаю его добрым. Да и другие люди его знают. Но
злость была острием его жизни. Ответ на какую-то обиду, что ли. Я видел его
студенческую фотографию. Вполне благополучный студент, но что-то змеиное в
лице уже просвечивало. Он зарабатывал на жизнь сам. Перепродавал
фотоаппараты, бинокли. Ездил за ними в Москву, в Киев. Его товарищ, с
которым он начинал, уехал в Израиль и оставил о себе хорошие воспоминания.
Дима в Израиль не уехал. Все деньги он пропивал. Он занимался боксом. То
есть заставлял меня или Васю держать лапу, а сам колотил по ней. В его
манере разговаривать было что-то от Высоцкого - какая-то смесь
торжественности, мужской силы и любви к себе. У него не было прошлого.
Будущее с трудом прослеживалось. Он происходил из какого-то подмосковного
городка, черты лица его были по-российски жесткими. Есть такие мрачные люди
- как правило рабочие, лесники. Аккумуляторы гнева. Предатели или герои.
Повстанцы или тираны. Емельян Грозный или Иван Пугачев - в зависимости от
даты и места рождения. Он мечтал уехать в Израиль или еще куда-нибудь.
Подальше из этого свиного царства. Даже документы собирал. В ЮАР. Тогда.
Сейчас, ходят слухи, он свалил.
Чем мы занимались. Пили, когда были деньги. Когда их не было, мечтали как
их добыть. Один раз даже решили устроить тараканьи бега. Даже пошли в
подвал за тараканами. Была в нем все-таки поэтическая жилка. Какой дурак в
28 лет пойдет в подвал за тараканами. Он водил меня по кабакам. Или Васю.
Васю чаще, потому что с ним было удобней. Я смотрел на Диму настороженно и
не восхищался им. По крайней мере вместе. У меня было такое же обостренное
чувство гордости, как у него, хоть и потрепанное китайской философией. Но я
был младше, я был зависим, я должен был смотреть ему в рот. То есть как
зависим. Ну хотя бы в плане денег. Он платил за меня в кабаке, и я должен
был смотреть ему в рот. Но говорить с ним о земле я не хотел, да и он тоже,
и мы неизбежно скатывались в метафизику. Достоевский, бог, черт, свобода,
ложь - такое все. Говорить с ним было не очень интересно, потому что он был
практиком. Он обижался. Я не упускал возможности перещеголять его в
эрудиции. Я завидовал ему за его жизнеспособность и презирал за его
узколобие. Презрение чувствует любой человек. А Дима был чутким человеком.
Но о земле мы все-таки говорили. То есть говорил Дима. Мне было просто
нечего сказать. Мне, слабому юноше выращенному в самурайской теплице,
приятно щекотали ноздри рассказы о проявлениях дикой жизни. С видом дэнди я
слушал, как в подмосковном автобусе какая-то барышня блеванула ему в шапку,
и он надел ее ей, на голову, как в том же районе мужики варят себе водку то
ли из извести, то ли из клея, как он трахнул мороженщицу в ее ларьке (она
закрыла его раньше времени). Димины отношения с женщинами строились пугающе
просто. Он знакомился с кем-то в трамвае, в парке или в кабаке. Назначал
свидание. На следующий день вылизывал комнату, брился, покупал цветы,
тщательно одевался. Вечером возвращался с ней. Как-то раз, в период
выселения, комендантша выломала дверь, она была здоровая баба, и в ужасе
убежала. Дима раскинулся на постели, запрокинув голову, пьяный. Наверное,
ее испугал Димин член. Барышня к тому времени уже ушла. Кстати, в мужском
общежитии это была популярная шутка. Витя-парикмахер, который потом
повесился, устроил то же самое. Только открыл дверь сам. Повесился он,
кстати, при мне, и при мне говорил, что скоро вы узнаете обо мне что-то
такое, чего никогда не знали.
Один раз мы с Димой с утра спустились в буфет, набрали зраз, рогаликов и
водки и начали пить. Помню одушевленность этой пьянки. Что-то почти
богемное. Помню, уже по пути на пляж Дима ходил как снежный человек,
забросив корпус вперед, свесив руки и пытаясь догнать свой центр тяжести.
На пляже мы ели жирные свиные биточки и пили пиво. Помню, как я свалился на
покрывало. Помню, как Дима стряхнул меня с него. Когда я проснулся, его не
было, вещи лежали рядом. Я до сих пор с трудом представляю себе голого
человека, едущего через весь город домой. Но так оно и было. Дима оставил
вещи и уехал в общагу спать.
Во мне не было мужицкой массы. Женщины воспринимали меня, как котенка. Один
раз мы пошли с Димой к его знакомым в женское общежитие, с водосточной
трубой которого он когда-то свалился на землю и полгода пролежал в гипсе.
Виновницы этого падения встретили Диму настороженно, а меня - ласково. Я
был для них чем-то вроде младшего братика. Дима злился, рычал, но поделать
ничего не мог - он не был почетным гостем. Мне прошептали на ухо, чтобы он
скорее ушел, что они пойдут в душ, что надо закрыть дверь. Сиди, Серый,
повторял Дима и мы продолжали сидеть. Потом, впрочем, ушли. Дима обладал
мужицкой массой, но относился к женщинам потребительски. Они это
чувствовали.
Та, что повыше, мне понравилась, и на день рожденьи у Васи мы сильно
разговорились. Мы сошлись на том, что мы лучше других нас здесь никто не
поймет. Скорее всего, она боялась Димы, и использовала меня, как защиту.
Опьяненный вином, я бросился ее провожать, но, само собой, шкатулочка
закрылась.
"Знай, перед женщиной нельзя раскрываться" - поучал меня Вася. Женщины у
Васи не было.
Параллельно с неуспехом на любовном фронте, вернее, с его отсутствием, меня
глодали мысли о будущем. От вонючей школы меня тошнило, но срабатывала
накрутка - предательство, трудности пути, бессмысленность окружающего мира.
Сэнсей был центром мироздания, за ним были еще учителя, потом мир духов,
все скрывалось в неопределенности и тумане. Вокруг были самовлюбленные
тупицы, или фанатики, или кретины, которые даже не понимали, в каком дерьме
находятся. Впрочем, я и сам не понимал. Простая мысль Димы "Человек должен
быть сам" не доходила до меня, звучала, как сквозь вату.
Меня вытащила музыка. Верней, так продолжаться не могло. Я увидел клип
Моррисона. Мы сами уже что-то играли (Богдан был в Одессе). Музыка шла
вразрез со всем этим бредом. Свобода была где-то далеко. Я ушел из школы.
Очень быстро стал захлебываться. Ось опоры была потеряна. Я не знал, кто я,
зачем я, куда я. Начала ехать крыша. Последовательность событий теперь
вспомнить трудно. Передам, что у меня в голове.
Было день рождения у болгар. А, вот теперь вспомнил. В предыдущем абзаце
забежал немного вперед. Я пришел с последней тренировки. В спорт. Зале был
накрыт огромный стол. Я сел и быстро напился. Дима сидел рядом. Он долго и
изучающе смотрел на меня, потом ударил бокалом по голове. Вино разлилось по
футболке. Я продолжал сидеть, как египетская статуя. Болгары притихли. Я
продолжал пить вино. Дима встал, и, выходя из зала швырнул в меня стулом.
Стул проехал по столу, и грохнулся рядом. Я встал и пошел в свою комнату.
Сообщил Богдану о случившемся. Схватил стул и швырнул его в стену. Что-то
заорал. Пошел в конец корридора ссать. Болгары высыпали из спорт. зала.
Вышел из параши. Несколько пиздюков стояли рядом. Начали что-то прогружать.
Что я не мужик. Что я должен драться. Я послал их на хуй. Один ударил меня
по морде. Я заорал что-то очень громкое и нечленораздельное. Помню, я
повторял "Ты, чмо, ты даже ударить нормально не можешь". Чмо ударило меня
еще раз. "Ну что, ссыкун, давай еще раз". То ли в моих глазах мелькал
хвостик безумия, то ли он не хотел об говно мараться, но бить не стал. Мое
толстовство продолжалось. Я потащил Диму на лестницу. Было темно. "Дима, я
не понимаю, что я тебе сделал. Дима, объясни мне." Дима стоял в темноте и
внимательно смотрел на меня. "Ты можешь ударить меня по яйцам. Ты можешь
сделать что-то еще. Но ты подлый человек. И ты подлым человеком останешься.
Больше ко мне не подходи." Я должен был ударить его, но у меня не было
внутренней силы.
На следующий день я сел что-то писать. Писать было не о чем. Шиза, до этого
сидевшая взаперти, начала выползать наружу. Я подошел к крану, открыл его,
и долго смотрел на струю. Я не понимал, что это. Дальше мои демоны начали
раздирать меня. Я не понимал, что происходит. Одна за другой идеи ослепляли
меня с остротой открытия и оставляли чистый лист бумаги. Я лег спать. Это
не было сном. Следующий день прошел в попытках сосредоточиться. Я решил
пойти к сэнсею. Как собака, я искал нужную травку. Сэнсей сказал, что мы
живем в мире духов, что в медитациях он видит в своей комнате черта, как
живого, что он снял, или не снял с меня энергетическую защиту, что я не
схожу с ума, а у меня разыгралось воображение. Думай об учителях, думай,
что ты не один, а об остальном я позабочусь. Я пошел домой. Попытался
думать об учителях, но у меня перед глазами летали какие-то желтые шарики,
из черепа вылетала и влетала обратно струйка дыма. Я закрывал глаза, перед
глазами возникали помехи, как на телеэкране. Сэнсей посоветовал мне поехать
в монастырь. Вот туда я и отправился.
Толпа в трамвае была чужая и ощетинившаяся. Воробьи жили своей жизнью. Дома
стояли независимо от меня.
В монастыре было несколько черных, бородатых монахов. Огромных размеров.
Один мне приглянулся. Он был не черный, а рыжий. С одним глазом. Я объяснил
ему свою проблему и он повел меня в келью. В келье меня шибануло лучистым
светом. Она была наполнена им, как медом. Я почувствовал себя грязным и
маленьким. Монах начал втолковывать мне. Про церковь, про Бога. Про бесов.
Получалось, что я был во власти бесов. Все секты, по его словам - ловушки
Дьявола. Земля погрязла в безверии и грехе. Монастырь - последнее
пристанище чистой жизни. Это видно по снимкам из космоса. Создается
всемирная картотека, каждому выдадут карточку. Н а ней будет число зверя.
Он был фанатиком, этот отец Тит. Когда-то он учился в филологическом
университете. Знал литературу, по его словам, досконально. Утверждал, что
все это бесовское отродье. И Пушкин. И Лермонтов. А про Байрона и не
вспоминайте. Меня эти тонкости не интересовали. Я ему поверил. Он мне дал
молитву, и я начал пережевывать ее, как корова жвачку. Господи, помилуй мя,
господи, помилуй мя. Со всей страстностью, заложенной в моей душонке. Я
чувствовал, что если не выдержу, то сойду с ума. Безумие окружало меня. Я
чувствовал его на вкус. Я чувствовал, что это хуже, чем смерть. Предел
падения. Ад. Забегая вперед, скажу, что я прошел внутри себя всю историю
церкви. От первых подземелий, от первой страстности, к фанатизму средних
веков, потом к маленьким уступкам, сомнениям, потом к протестантизму, потом
собственно к существованию. Без всяких побрякушек. Которое выходит само из
себя и никакой ратификации не требует. Но возвратимся к нашим коровам.
Дима меня больше не пугал. Я боролся со своей бездной, и Дима меня больше
не трогал. Он увлекся пьянством. Жажда власти его обнажилась очень сильно.
Он пытался задавить меня, но задавить меня было уже невозможно. Однажды он
начал кидать из окна рублевые бумажки. Внизу были какие-то пацаны. Станцуй,
и я кину - Дима улыбался. Пацан начал танцевать. Я высказал свое
неодобрение. А ты бы не танцевал? - Нет. Вечером того же дня у Димы
началась белочка. Он начал сеять зерна беспредела. Выкинул магнитофон в
окно. Телевизор Вася спас. Приперся к нам в комнату. Меня он не замечал. С
определенного момента он стал приходить к нам, как к себе домой. Границы
нарушились. Он
Закладка в соц.сетях
