Жанр: Драма
Любовник леди Чаттерли
...ши. А вот чужой мужчина понял все.
Да, вся жизнь, все вокруг представлялось Конни дряхлым, а недовольство
ее - древнее окрестных холмов.
Вот и дом. Клиффорд подъехал не к крыльцу, а с другой стороны - там был
пологий въезд. Проворно перебирая сильными руками, Клиффорд перекинул тело
в домашнее низкое кресло-коляску. Конни помогла ему втащить омертвелые
ноги.
Егерь стоял навытяжку и ждал, когда его отпустят. Внимательный взгляд
его примечал каждую мелочь. Вот Конни подняла неподвижные ноги мужа, и
Меллорс побледнел - ему стало страшно. Клиффорд, опершись на руки,
поворачивался всем туловищем вслед за Конни к домашнему креслу. Да,
Меллорс испугался.
- Спасибо за помощь, - небрежно бросил ему Клиффорд и покатил по
коридору в сторону людской.
- Чем еще могу служить? - прозвучал бесстрастный голос егеря, такой
иной раз прислышится во сне.
- Больше ничего не нужно. Всего доброго.
- Всего доброго, сэр!
- До свидания, Меллорс. Спасибо, что помогли. Надеюсь, было не очень
тяжело, - обернувшись, проговорила Конни вслед егерю - тот уже выходил.
На мгновение они встретились взглядами. Казалось, что-то пробудилось в
Меллорсе, спала пелена отстраненности.
- Что вы! Совсем не тяжело! - быстро ответил он и тут же перешел на
небрежный тягучий говорок. - Всего доброго, ваша милость!
За обедом Конни спросила:
- Кто у тебя егерем?
- Меллорс! Ты же его только что видела.
- Я не о том. Откуда он родом?
- Ниоткуда! В Тивершолле и вырос. Кажется, в шахтерской семье.
- И сам в шахте работал?
- Нет, по-моему, при шахте кузнецом. В забой сам не лазил. Он еще до
войны два года здесь егерем служил, потом армия. Отец о нем всегда хорошо
отзывался. Поэтому я и взял его снова егерем - сам-то он после войны пошел
было снова кузнецом на шахту. Я полагаю, мне крупно повезло, найти в
здешнем краю хорошего егеря почти невозможно. Ведь он еще и в людях должен
толк знать.
- Он не женат?
- Был раньше. Но жена с кем только не гуляла, наконец спуталась с
каким-то шахтером из Отвальной, кажется, так по сей день с ним и живет.
- Значит, он совсем один?
- Почти что. У него в деревне мать... и, помнится, был ребенок.
Клиффорд посмотрел на жену. Большие голубые глаза подернулись дымкой.
Взгляд вроде бы и живой, но за ним проступала все ближе и ближе -
мертвенно серая дымка, под стать той, что заволакивает небо над шахтами.
Клиффорд смотрел как всегда значительно, как всегда с определенным
смыслом, а Конни все виделась эта омертвляющая пелена, обволакивающая
сознание мужа. Страшно! Пелена эта, казалось, лишала Клиффорда его
особинки, даже ума.
Постепенно ей открылся один из величайших законов человеческой природы.
Если человеческим душе и телу нанести разящий удар, кажется, что душа -
вслед за телом - тоже пойдет на поправку. Увы, так только кажется. Мы
просто переносим привычные понятия о теле на душу. Но рана душевная
постепенно, изо дня в день, будет мучить все больше. На теле от удара
остается синяк, лишь потом нестерпимая боль пронизывает тело, заполняет
сознание. И вот когда мы думаем, что поправляемся, что все страшное
позади, тогда-то ужасные последствия и напомнят о себе - безжалостно и
жестоко.
Так случилось и с Клиффордом. Вроде бы он "поправился", вернулся в
Рагби, начал писать, обрел уверенность. Казалось, прошлое забыто, и к
Клиффорду вернулось самообладание. Но шли неспешной чередой годы, и Конни
стала замечать, что синяк на зашибленной душе мужа все болезненнее, что он
расползается все шире. Долгое время он не напоминал о себе - сразу после
удара душа сделалась бесчувственной, - а сейчас страх, точно боль,
распространился по всей душе и парализовал ее. Пока еще жив разум, но
мертвящий страх не пощадит и психику.
Мертвела душа у Клиффорда, мертвела и у Конни.
И в ее душе поселился страх, и пустота, и равнодушие ко всему на свете.
Когда Клиффорд бывал в духе, он все еще блистал великолепием мысли и
слова, уверенно строил планы. Как тогда в лесу он предложил ей родить,
чтобы у Рагби появился наследник. Но уже на следующий день все его
красноречивые доводы увяли, точно палые листья, иссохли, обратились в
прах, в ничто, в пустоту, их словно ветром унесло. Не питались эти слова
соками подлинной жизни, не таилась в них молодая сила, потому и увяли. А
жизнь, заключенная в сонмищах палых листьев, - бесплодна.
Омертвелость виделась Конни во всем. Шахтеры Тивершолла поговаривали о
забастовке, и Конни казалось, что это вовсе не демонстрация силы, а
исподволь вызревавшая боль - кровоподтек со времен войны, достигший
поверхности и - как следствие - смуты, недовольства. Глубоко-глубоко
угнездилась боль. Причиненная войной, бесчеловечной и беззаконной. Сколько
лет пройдет, прежде чем сойдет с души и тела человечества этот
кровоподтек, разгонит его кровь новых поколений. Но не обойтись и без
новой надежды.
Бедняга Копни! За годы в Рагби и ее душу поразил страх: вдруг омертвеет
и она. Мужнина "жизнь разума" и ее собственная мало-помалу теряли
6
- Почему в наши дни мужчины и женщины по-настоящему не любят друг
друга? - спросила Конни у Томми Дьюкса, он был для нее вроде прорицателя.
- Вы не правы! С тех пор как придуман род людской, вряд ли мужчины и
женщины любили друг друга крепче, чем сейчас. И, добавлю, искреннее. Вот
я, к примеру... Мне женщины нравятся куда больше мужчин. Они храбрее, им
можно больше довериться.
Конни призадумалась.
- Но вы, тем не менее, никаких отношений с ними не поддерживаете.
- Разве? А что я сейчас, по-вашему, делаю? Разговариваю с женщиной о
самом сокровенном!
- Вот именно - разговариваете...
- Ну, а будь вы мужчиной, удалось бы мне большее, нежели разговор по
душам?
- Нет, пожалуй, но ведь женщина...
- Женщина хочет, чтобы ее любили, чтобы с ней говорили и чтобы
одновременно сгорали от страсти к ней. Сдается мне, что любовь и страсть
понятия несовместимые.
- Но это же неправильно!
- А вам не кажется, что вода чересчур мокра? Что б ей стать посуше, а?
Но она с нашими желаниями не считается. Мне нравятся женщины, я с ними
охотно беседую, но отнюдь не питаю к ним ни страсти, ни вожделения.
Духовное и плотское во мне одновременно не уживутся.
- А по-моему, никакого противоречия не должно быть.
- Допустим, но зачастую в жизни все не так, как должно быть. Я в такие
рассуждения не вдаюсь.
Конни снова задумалась.
- Но ведь мужчины умеют и пылко любить, и говорить с женщинами по
душам. Не представляю, как можно пылко любить женщину и по-доброму,
по-дружески не разговаривать с ней о сокровенном. Не представляю!
- Ну, знаете, - замялся он. - Впрочем, если я начну обобщать, толку
будет немного. Я могу ссылаться лишь на собственный опыт. Я люблю женщин,
но влечения не испытываю. Мне нравится разговаривать с ними. И в
разговоре, с одной стороны - достигаю близости, с другой - отдаляюсь, меня
совсем не тянет их целовать. Вот вам и противоречие. Но я, возможно,
пример не типичный, скорее, исключение из правил. Люблю женщин, но
бесстрастно, а тех, кто требует от меня даже жалкого подобия страсти или
пытается вовлечь в интрижку, тех ненавижу.
- И вы об этом не жалеете?
- С чего бы?! Ничуть! Вон, у таких, как Чарли Мей, связей
предостаточно. Но я не завидую. Пошлет мне Судьба желанную женщину -
прекрасно! Раз такой нет или, может, я ее пока не встретил, значит, говорю
я себе: "Ты - рыбья кровь", - и довольствуюсь очень сильной симпатией к
некоторым женщинам.
- А я вам симпатична?
- Весьма! Хотя, как видите, нам и в голову не приходит целоваться.
- Воистину! Хотя что ж в самом желании противоестественного?
- Ну, при чем тут это! Я люблю Клиффорда, но что вы скажете, если я
брошусь его целовать?
- А разницы вы не видите?
- Собственно, в чем эта разница, взять хотя бы наш пример. Мы люди
цивилизованные, половое влечение научились держать в узде, и притом в
строгой. Понравится ли вам, если я начну, подобно разнузданным европейцам,
хвастать своими "достоинствами"?
- Мне бы стало противно.
- Вот именно! А я - если вообще меня можно отнести к роду мужскому -
пока не вижу соответствующую мне женщину и не ахти как страдаю. Потому-то
мне хватает просто добрых чувств к женщине. И никто никогда не заставит
меня являть пылкую страсть или изображать ее в постели!
- Что верно, то верно. Но нет ли в этом какой-то ущербности?
- Вы ее чувствуете, я - нет.
- Да, я чувствую, что между мужчинами и женщинами какой-то разлад.
Женщина в глазах мужчины потеряла очарование.
- А мужчина - в глазах женщины?
- Почти не потерял, - подумав, честно призналась Конни.
- Оставим всю эту заумь, вернемся к простому и естественному общению,
как и подобает разумным существам. И к чертям собачьим всю эту надуманную
постельную повинность! Я ее не признаю!
Конни понимала, что Томми Дьюкс прав. Но от его слов почувствовала себя
еще более одинокой и беспризорной. Как щепку, крутит и несет ее по
каким-то сумрачным водам. Для чего живет она и все вокруг?
То восставала ее молодость. Черствы и мертвы сердца этих мужчин. Все
вокруг черство и мертво. Даже на Микаэлиса нет надежды: продаст и предаст
женщину. А этим женщина и вовсе не нужна. Никому из них не нужна женщина,
даже Микаэлису.
А подонки, которые притворно клянутся в любви, чтобы переспать с
женщиной, и того хуже.
Страшно. Но ничего не поделать. Прав Томми: потерял мужчина очарование
в глазах женщины. И остается обманывать себя, как обманывала она себя,
увлекшись Микаэлисом. Все лучше, чем однообразная, унылая жизнь. Она
отчетливо поняла, почему люди приглашают друг друга на вечеринки, почему
до одури слушают джаз, почему до упаду танцуют чарльстон. Просто это
молодость по-всякому напоминает о себе, а иначе не жизнь - тоска смертная!
А вообще-то молодость - ужасная пора. Чувствуешь себя старой, как
Мафусаил, но что-то внутри щекочет, лишает покоя. Что за жизнь ей выпала!
И никаких надежд! Она почти жалела, что не уехала с Микаэлисом, тогда б
вся ее жизнь потянулась нескончаемой вечеринкой или джазовым концертом. И
то лучше, чем маяться и тешить себя праздными мечтаниями, дожидаясь
смерти.
Однажды, когда на душе было совсем худо, она отправилась одна в лес,
ничего не слыша, не видя вокруг. Ахнул выстрел - она вздрогнула, досадливо
поморщилась, но пошла дальше. Потом услышала голоса, и ее передернуло:
люди сейчас совсем некстати. Но чуткое ухо поймало и другой звук - Конни
насторожилась - плакал ребенок. Она вслушалась: кто-то обижает малыша. Еще
больше исполнившись мрачной злобой, она решительно зашагала вниз по
скользкой тропе - сейчас обидчика в пух и прах разнесет.
Чуть поодаль, за поворотом она увидела двоих: егеря и маленькую девочку
в бордовом пальто и кротовой шапочке, девочка плакала.
- Ну-ка ты, рева-корова, замолчи сейчас же! - сердито прикрикнул
мужчина, и девочка заплакала еще громче.
Завидев спешившую к ним разъяренную Констанцию, мужчина спокойно
козырнул, лишь побледневшее лицо выдавало гнев.
- В чем дело, почему девочка плачет? - властно спросила Конни,
запыхавшись от быстрого шага.
На лице у егеря появилась едва заметная глумливая ухмылка.
- А поди разбери! Спросите у нее сами! - жестко бросил он, нарочито
растягивая слова, подражая местному говору.
Конни побледнела - ей словно пощечину влепили! Ну, нет, она не уступит
этому нахалу! И в упор взглянула на егеря - однако решимости в потемневших
от гнева синих глазах поубавилось.
- Я спрашиваю у вас! - выпалила она.
Егерь приподнял шляпу, чуть наклонил голову - не то кивок, не то
поклон.
- Так никто и не спорит. Только чего мне говорить-то? - закончил он,
опять произнося слова по-местному грубовато.
И вновь замкнулось солдатское его лицо, лишь побледнело с досады.
Конни повернулась к девочке. Была она румяна и черноволоса, лет десяти
от роду.
- Ну, что случилось, маленькая? Почему плачешь? - тоном "доброй тети"
спросила Копни. Девочка испугалась и зарыдала еще пуще. Конни заговорила
еще мягче.
- Ну, ну, не надо, не плачь! Скажи, кто тебя обидел, - как могла нежно
проворковала она и, к счастью, нашарила в кармане вязаной кофты монетку.
- Давай-ка вытрем слезы. - И она присела рядом с девочкой. -
Посмотри-ка, что у меня есть, - это тебе!
Девочка перестала всхлипывать, хлюпать носом, отняла кулачок от
зареванного лица и смышленым черным глазом зыркнула на монетку. Потом
раз-другой всхлипнула и примолкла.
- Ну, а теперь расскажи, из-за чего такие слезы, - снова спросила
Конни, положила монетку на пухлую ладошку, девочка сразу зажала ее в
кулачок.
- Из-за... из-за киски!
И всхлипнула еще раз, но уже тише.
- Из-за какой киски, радость моя?
После некоторой заминки кулачок с монеткой ткнул в сторону кустов
куманики.
- Вон той!
Конни пригляделась. Верно: большая черная окровавленная кошка
безжизненно распласталась под кустом.
- Ой! - в ужасе воскликнула она.
- Она, ваша милость, нарушительница границы, - язвительно произнес
Меллорс.
Конни сердито взглянула на него.
- Если вы ее при ребенке пристрелили, неудивительно, что девочка
плачет! Совсем неудивительно.
Он быстро, но не тая презрения, посмотрел на нее. И опять Конни
стыдливо зарделась: никак она снова затеяла скандал, за что ж Меллорсу ее
уважать?!
- Как тебя зовут? - игриво обратилась она к девочке. - Неужели не
скажешь?
Девочка засопела, потом жеманно пропищала:
- Конни Меллорс!
- Конни Меллорс! Какое у тебя красивое имя! Значит, ты вышла погулять с
папой, а он возьми и застрели киску. Но это нехорошая киска.
Девочка взглянула на нее смело и изучающе: что за тетя? Вправду ли
такая добрая?
- Я к бабушке приехала.
- Что ты говоришь?! А где же твоя бабушка живет?
- В доме, вот где, - и девчушка махнула рукой в сторону аллеи.
- Вон оно что! И не вернуться ли тебе сейчас к ней, а?
- Вернуться! - отголоски рыданий дрожью пробежали по детскому телу.
- Хочешь, я провожу тебя? До самого бабушкиного дома. А папе нужно
работать, - и повернулась к Меллорсу. - Это ваша дочка?
Он чуть кивнул и снова взял под козырек.
- Надеюсь, вы мне ее доверите?
- Как будет угодно вашей милости.
И снова он посмотрел ей в глаза. Спокойно, испытующе и в то же время
независимо. Гордый и очень одинокий мужчина.
- Ты ведь хочешь пойти со мной к бабушке?
- Ага, - девочка еще раз взглянула на Конни.
Той маленькая тезка не понравилась: еще под стол пешком ходит, а уже
набралась дурного: и притворства, и жеманства. Все же она утерла ей слезы
и взяла за руку. Меллорс молча козырнул на прощанье.
- Всего доброго, - попрощалась и Конни.
Путь оказался неблизкий; когда, наконец, они пришли к бабушкиному
нарядному домику, Конни младшая изрядно надоела Конни старшей. Девочку,
точно дрессированную обезьянку, обучили великому множеству мелких
хитростей, и тем она изрядно гордилась.
Дверь в дом была распахнута, там что-то гремело и бряцало. Конни
приостановилась, а девочка отпустила ее руку и вбежала в дом.
- Бабуля! Бабуля!
- Никак уже возвернулась?
Бабушка чистила плиту - обычное занятие субботним утром. Она подошла к
двери: маленькая сухонькая женщина в просторном фартуке, со щеткой в руке,
на носу - сажа.
- Батюшки, кто ж это к нам припожаловал! - ахнула она, увидев за
порогом Конни, и поспешно отерла лицо рукой.
- Доброе утро! Девочка плакала, вот я и привела ее домой, - объяснила
Конни.
Старушка проворно обернулась к внучке.
- А где ж папка-то твой?
Малышка вцепилась в бабушкину юбку и засопела.
- Он тоже там был, - ответила вместо нее Конни. - Он пристрелил
бездомную кошку, а девочка расстроилась.
- Да что же вам такие хлопоты, леди Чаттли! Спасибо вам, конечно, за
доброту, но, право, не стоило это ваших хлопот! Это ж надо! - и старушка
снова обратилась к девочке. - Ты ж посмотри! Самой леди Чаттерли с тобой
возиться пришлось! Ей-Богу, не стоило так хлопотать!
- Какие хлопоты? Просто я прогулялась, - улыбнулась Конни.
- Нет, конечно же. Бог воздаст вам за доброту! Это ж надо ж - плакала!
Я так и знала: стоит им за порог выйти, что-нибудь да приключится. Малышка
боится его, вот в чем беда-то. Он ей ровно чужой, ну, вот как есть -
чужой; и, сдается мне, непросто им будет поладить, ох непросто. Отец-то
большой чудак.
Конни смешалась и промолчала.
- Ба, посмотри-ка, че у меня есть! - прошептала девочка.
- Надо же, тебе еще и монетку дали! Ой, ваша светлость, балуете вы ее.
Ой, балуете! Видишь, внученька, какая леди Чатли добрая! Везет тебе
сегодня!
Фамилию Чаттерли старуха выговаривала, как и все местные, проглатывая
слог.
- Ох, и добра леди Чатли к тебе.
Неизвестно почему Конни засмотрелась на старухин испачканный нос, и та
снова машинально провела по нему ладонью, однако сажу не вытерла.
Пора уходить.
- Уж не знаю, как вас и благодарить, леди Чатли! - все частила старуха.
- Ну-ка, скажи спасибо леди Чатли! - это уже внучке.
- Спасибо! - пропищала девочка.
- Вот умница! - засмеялась Конни, попрощалась и пошла прочь, с
облегчением расставшись с собеседницами. Занятно, думала она: у такого
стройного гордого мужчины - и такая мать, осколочек.
А старуха, лишь Конни вышла за порог, бросилась к зеркальцу на буфете,
взглянула на свое лицо и даже ногой топнула с досады.
- Ну, конечно ж! Вся в саже, в этом страшном фартуке! Вот, скажет,
неряха!
Конни медленно возвращалась домой в Рагби. Домой... Не подходит это
уютное слово к огромной и унылой усадьбе. Когда-то, может, и подходило, да
изжило себя, равно измельчали и другие великие слова: любовь, радость,
счастье, дом, мать, отец, муж. Поколение Конни просто отказалось от них, и
теперь слова эти мертвы, и кладбище их полнится с каждым днем. Ныне дом -
это место, где живешь; любовь - сказка для дурачков; радость - лихо
отплясанный чарльстон; счастье - слово, придуманное ханжами, чтобы
дурачить других; отец - человек, который живет в свое удовольствие; муж -
тот, с кем делишь быт и кого поддерживаешь морально; и, наконец, "секс",
то бишь радости плоти, - последнее из великих слов - это пузырек в
игристом коктейле: поначалу бодрит, а потом - раз! - от хорошего
настроения - одни клочки. Сущие лохмотья! Превращаешься в ветхую тряпичную
куклу.
Оставалось только, упрямо стиснув зубы, терпеть. Даже в этом таилось
некое удовольствие. Каждый день, прожитый в этом мертвящем мире, каждый
шаг по этой человеческой пустыне приносил странное и страшное упоение.
Чему быть, того не миновать! Все и всегда завершается этими словами: в
семейной ли жизни, в любви, замужестве, связи с Микаэлисом - чему быть,
того не миновать. И умирая, человек произносит те же слова.
Пожалуй, только с деньгами обстоит иначе. Тягу к ним не усмирить.
Деньги, Слава (или Вертихвостка Удача, как ее величает Томми Дьюкс) нужны
нам постоянно. Не прикажешь себе: "Смирись!" И десяти минут не проживешь,
не имея гроша за душой, - то одно, то другое нужно купить. Вложил деньги в
дело - вкладывай еще, иначе дело остановится. Нет денег - шагу не ступишь!
Есть деньги - все мечты сбудутся. Чему быть - того не миновать.
Конечно, не твоя вина, что живешь на белом свете. Но раз уж родился,
привыкай, что самое насущное - это деньги. Без всего остального можно
обойтись, ограничить себя. Но не без денег. Как ни крути, от этого никуда
не уйдешь!
Она подумала о Микаэлисе. С ним бы она денег имела предостаточно. Но и
это не привлекало. Пусть она не так богата с Клиффордом, но она сама
помогает ему зарабатывать деньги. Сама причастна к ним. "Мы с Клиффордом
зарабатываем литературой тысячу двести фунтов в год", - прикинула она.
Зарабатываем! А собственно, на чем? Можно сказать, на ровном месте! Не
ахти какой подвиг, чтобы гордиться. А остальное - и вовсе суета.
Она брела домой и думала, что вот сейчас она с Клиффордом засядет за
новый рассказ. Создадут нечто из ничего. И заработают еще денег. Клиффорд
ревниво следил, ставятся ли его рассказы в разряд самых лучших. А Копни
было, собственно говоря, наплевать. "Пустые они" - так оценил рассказы ее
отец. "А тысячу фунтов дохода приносят!" - вот самое краткое и бесспорное
возражение.
Когда молод, можно, стиснув зубы, терпеть и ждать, пока деньги начнут
притекать из невидимых источников. Все зависит от того, насколько ты
влиятелен, насколько сильна твоя воля. Умело направишь мощное излучение
своей воли, и к тебе приходят деньги - пустой фетиш, волшебно наделенный
могуществом, слово, начертанное на клочке бумаги. Так ничто, пустота
оборачивается успехом. Ах, Слава! Уж если и продавать себя, то только ей!
Ее можно презирать, даже продаваясь, однако не так уж это и плохо!
У Клиффорда, разумеется, много угнездившихся еще в детском подсознании
представлений о "запретном" и о "ценном". Ему непременно хотелось прослыть
"очень хорошим" писателем. А "очень хорош" тот, кто в моде. Мало быть
просто очень хорошим и удовольствоваться этим. Ведь большинство "очень
хороших" опоздало к автобусу Удачи. А ведь живешь, в конце концов, только
раз, и уж если опоздал на свой автобус, место тебе на обочине, рядом с
остальными неудачниками.
Конни хотелось провести грядущую зиму в Лондоне вместе с Клиффордом.
Ведь они-то на свой автобус не опоздали, могут теперь и немного
покрасоваться, прокатившись на империале.
Беда в том, что Клиффорда все больше и больше сковывал душевный
паралич, все чаще он замыкался или впадал в безумную тоску. Так напоминала
о себе в его сознании давняя боль. Конни хотелось кричать от отчаяния. Что
же делать человеку, если у него разлаживается что-то в механизме сознания?
Пропади все пропадом! Неужто так и нести свой крест! Но нельзя _во всем_
бессовестно предавать!
Порой она сокрушенно плакала, но и в такие минуты говорила себе: дура,
что толку слезы лить! Слезами горю не поможешь!
Расставшись с Микаэлисом, она твердо решила: в жизни ей ничего не
нужно. Вот самое простое решение неразрешимой, в принципе, задачи. Что
жизнь дает, то и ладно, только бы поскорее, поскорее бежала жизнь: и
Клиффорд, и его рассказы, Рагби, дворянство, деньги, слава - пусть все
промелькнет поскорее. Любовь, связи, всякие там увлечения - чтоб как
мороженое: лизнул раз, другой, и хватит! С глаз долой, из сердца вон. А
раз из сердца вон, значит, все это ерунда. Половая жизнь в особенности.
Ерунда! Заставишь себя так думать - вот и решена неразрешимая задача. И
впрямь, секс - что бокал с коктейлем. И то, и другое, как ни смакуешь, а
быстро кончается; и то, и другое одинаково возбуждает и пьянит.
То ли дело ребенок! С ним связаны чувства куда более сильные. Прежде
чем решиться, она тщательно обдумает каждый шаг. Нужно выбрать мужчину.
Удивительно! Но на свете нет мужчины, от кого б она хотела родить. От
Микаэлиса? Бр-р! Подумать-то страшно. Скорей она от кролика родит! От
Томми Дьюкса? Он очень хорош собой, но трудно представить его отцом,
продолжателем рода. Томми - словно замкнутый сосуд. А из остальных
довольно многочисленных знакомцев Клиффорда всякий вызывал отвращение,
стоило ей подумать об отцовстве. Кое-кого она, пожалуй, взяла бы в
любовники, даже Мика. Но родить ребенка?! Ни за что! Унизительно и
омерзительно!
И от этого никуда не уйдешь!
Все ж в уголке души Конни лелеяла мысль, о ребенке. Терпение, терпение!
Как через сито просеет она мужчин, и старых, и молодых, пока, наконец,
найдет подходящего.
"Обыдите пути Иерусалимские и воззрите, и познайте, и поищите на
стогнах его, аще обрящете мужа..." [Книга пророка Иеремии, 5:1] В
Иерусалиме при Иисусе Христе невозможно было найти мужчину среди многих и
многих тысяч. Но у нее-то запросы меньше. C'est une autre chose, совсем
другое дело!
Ей подумалось даже, что он непременно будет иностранцем, не
англичанином, и уж конечно не ирландцем. Настоящий иностранец!
Нужно терпение, и только терпение. Будущей зимой она увезет Клиффорда в
Лондон, а еще через год отправит его на юг Франции или Италии. Главное -
терпение! Торопиться с ребенком не следует. Дело это ее, и только ее,
единственное, что в глубине своей причудливой женской души она считала
важным. Уж она-то не польстится на случайного мужчину! Любовника найти
можно в любую минуту, а вот отца будущего ребенка... нет, тут нужно
терпение и еще раз терпение! Цели столь разнятся! "Обыдите пути
Иерусалимские"... Но она ищет не любовь, а всего лишь мужчину. И относись
она к нему хоть с неприязнью - неважно. Главное, чтоб это был мужчина, а
отношение - дело десятое! Оно затрагивает совсем иные струнки души.
Накануне прошел уже привычный дождь, и тропинки еще не подсохли -
Клиффорду не проехать. А Конни все же пошла погулять. Она гуляла в
одиночестве каждый день, больше любила лес, там-то ее никто не потревожит.
Кругом - ни души.
Сегодня же Клиффорду вздумалось отправить егерю записку, а
мальчонка-посыльный заболел гриппом и не вставал с постели - в Рагби вечно
кто-нибудь да болел гриппом. Конни вызвалась отнести записку.
Воздух напоен влагой и мертвящей тишиной, будто все кругом умирает.
Серо, стыло, тихо. Молчат и шахты: они работают неполную неделю, и сегодня
- выходной. Кончилась жизнь.
Лес стоит мо
...Закладка в соц.сетях
