Жанр: Драма
Литума в андах
...пойло, которое приготовила его жена. Из-за них я нес всю эту белиберду.
- Мы знаем, Уаркая. - Его успокаивали, хлопали по спине. - Не порть себе
напрасно кровь,
приятель. Мы тебе не враги.
- Мы все тебе благодарны, брат, - сказал кто-то так мягко, что почудилось -
женщина.
"Да, да, благодарны", - подхватили другие голоса, и Литума представил, как
закивали десятки
голов, подтверждая свою благодарность и любовь к Альбиносу. Никто не командовал,
но каждый
знал, что надо делать, и толпа сразу, как один человек, тронулась в путь; не
разговаривая, не
перешептываясь, слаженно, слитно, охваченные единым чувством, единым трепетом,
они шли по
дороге, ведущей в горы. "К заброшенной шахте, к Санта-Рите, - догадался Литума.
- Вот куда они
направляются". Он слышал, как множество ног шаркает по камням, шлепает по воде,
слышал
шуршание их одежды и вдруг спохватился, что уже давно не слышит жалоб Альбиноса.
- Что, Касимиро Уаркая уже умер?
- Лучше не разговаривай.
Но другой сосед, слева, едва слышно пояснил:
- Чтобы его приняли хорошо, он должен достичь дна шахты живым.
Они сбросят его в шахту живым, в полном сознании, догадался он. Погруженные
в свои мысли, в
глубоком молчании они отведут его наверх, крепко держа под руки, подхватывая,
когда он
споткнется, утешая и подбадривая его, объясняя, что не испытывают к нему никакой
ненависти, а,
наоборот, ценят и благодарят его за то, что он для них делает; и когда дойдут до
зияющего устья и
осветят его фонарями, тогда под заунывный свист ветра они попрощаются с Уаркаей,
и спихнут его
вниз, и услышат удаляющийся вопль и глухой удар в глубине, и поймут, что он
разбился о камни на
дне шахты, достигнув предназначенного ему места.
- Он уже ничего не чувствует, ничего не соображает, - сказал кто-то, словно
озвучив его
мысли. - Капрал Литума в нокауте.
Тимотео Фахардо вовсе не был моим первым мужем, мой единственный законный
муж -
Дионисио. С Тимотео мы просто сошлись. Моя семья на дух не принимала его, да и
все в Кенке
терпеть его не могли. Хоть он и освободил их от пиштако Сальседо, никто не
захотел помочь ему
уговорить моего отца, чтобы тот разрешил нам пожениться. Напротив, все только
подзуживали отца,
еще больше натравливали его на Тимотео: "Ты же не позволишь, чтобы твою дочь
взял этот черный
носатый урод? Знаешь ведь, как говорят: такие - все конокрады". Поэтому нам
ничего не
оставалось, как сбежать. Мы решили идти в Наккос. Стоя на краю ущелья, откуда
видна вся деревня,
мы прокляли этих зловредных людей. Больше я никогда не возвращалась в Кенку. И
никогда не
вернусь туда.
Я не соглашаюсь и не возражаю, я молча смотрю на эти горы и думаю о своем,
сомкнув губы. Но
не потому, что мне неприятны вопросы. А потому, что прошло много времени. И я
уже не знаю
точно, были мы счастливы или нет. Наверное, все-таки в первое время были, пока я
думала, что
ровная жизнь и скука - это и есть счастье. Тимотео нашел работу на шахте СантаРита,
а я ему
стряпала, стирала, и все нас считали мужем и женой. Тогда не как теперь: в
Наккосе было много
женщин. И когда, случалось, приходил со своими плясунами и помешанными Дионисио,
все
женщины в поселке тоже начинали сходить с ума. Мужья и отцы, бывало, охаживали
их по спинам
кнутами и палками, да только они все равно бегали за Дионисио.
Что было в нем такого, в этом толстом пьянчужке, что они позволяли себя
охмурять? Слухи,
пересуды, окружавшая его тайна, веселый нрав, пророческий дар, оплетенные бутыли
ароматного
писко из Ики, которые он привозил с собой, а может, его красноречие, в котором
никто с ним не мог
сравниться. Его знали по всей сьерре, без него не обходилась ни одна ярмарка, ни
один храмовый
праздник в деревнях вокруг Хунина, Аякучо, Уанкавелики и Апуримака. А точнее
сказать - без них.
Ведь Дионисио ходил тогда с целой свитой музыкантов и танцоров из Уанкайо и
Хунина, которые
никогда с ним не расставались. И кроме того, с ним всегда была орава этих
помешанных -
разнузданных бабенок, днем они готовили еду, а по ночам бесились и вытворяли
всякие пакости. И
пока эта пестрая шумная гурьба, колотя в барабаны, дуя в кены, бренча на
чаранго, не входила,
приплясывая и притопывая, в деревню, праздник не начинался. Их приглашали
повсюду, вечно они
куда-то шли, откуда-то возвращались, словом, несмотря на свою дурную славу,
везде были
желанными гостями. Из-за чего у них была дурная слава? Якобы они делали всякие
гадости, были
исчадьями ада. Поджигали церкви, обезглавливали статуи святых и Богородицы,
крали
новорожденных младенцев. Всё это злые языки. Многие завидовали Дионисио и
клеветой мстили ему
за популярность.
Когда я увидела его в первый раз, у меня по коже змейками побежал мороз. В
то время он
продавал здесь вино из больших глиняных кувшинов - тинахов. Эти тинахи он
привозил на мулах и
выставлял на площади Наккоса, она была тогда на том месте, где теперь стоит
контора компании. Он
положил на козлы доски и рядом приделал вывеску: "Это трактир". И зазывал
шахтеров: "Не пейте
пива, парни, не пейте канью*. Учитесь пить по-настоящему!", "Наслаждайтесь
чистым виноградным
писко из Ики, с ним вы забудете о заботах и огорчениях, с ним к вам придет
радость". Тогда как раз
был праздник - День Отечества, тут и там играли музыканты, проходили
танцевальные конкурсы,
выступали фокусники. Но все эти развлечения не привлекали меня, ноги сами,
против моей воли,
несли меня к Дионисио, глаза высматривали его в толпе. Хотя тогда он был моложе,
но выглядел
почти как сейчас. Полноватый, пухловатый, черные-пречерные глаза, вьющиеся
волосы и та же
походка - чуть подпрыгивая и пришаркивая. Наливая и подавая вино, он
пританцовывал, напевал и
всех заражал весельем. "А теперь - мумису!" - и все плясали мумису, "Пасильо!" -
и все
послушно переходили на пасильо, "Танцуем уайнито!" - и все выбивали ногами
уайнито, "Змейку!"
- и все выстраивались за ним длинным хвостом. Он пел, выкрикивал здравицы,
прыгал, скакал,
играл на чаранго, на кене, бил в тарелки, колотил по барабану. Целыми часами как
заводной, и вот
уже весь Наккос превращался в сплошной водоворот. Все пьяные и счастливые, уже
не соображали,
кто есть кто, где кончается один и начинается другой, кто человек, а кто
животное, кто мужчина, а
кто женщина. В тот день был как раз такой праздник, и он вдруг потащил меня
танцевать, крепко
прижал меня к себе, тискал и мял руками, уперся в живот своим тугим членом и
чуть не задушил
языком, который извивался у меня во рту, как уж на сковороде. А ночью Тимотео
Фахардо избил
меня до крови, пинал меня ногами и кричал: "Если бы он тебя позвал, ты пошла бы
с ним, ты ведь
блядь!"
* Канья - тростниковая водка (исп).
Он меня не позвал, но если бы позвал, я, наверное, пошла бы с ним, стала еще
одной женщиной в
его ораве, еще одной помешанной, ходила бы с ними по всем уголкам сьерры, по
андийским дорогам,
взбиралась на холодные пуны, готовила ему еду, стирала одежду, выполняла бы все
его капризы, а по
субботам, на ярмарках, веселила бы народ, отпускала соленые шуточки, чтобы
понравиться ему еще
больше. Рассказывали, что, когда они спускались к побережью запастись провизией
и писко, его
помешанные лунными ночами танцевали нагишом на пустынных пляжах, у самой кромки
воды, а
Дионисио вызывал дьявола, одетого в женскую одежду.
Чего только о нем не болтали, какие только были и небылицы - со страхом и
восхищением -
не рассказывали, на самом деле о его жизни никто ничего точно не знал, все это
были только
сплетни. Говорили, например, будто его мать сожгла молния во время грозы. Будто
его воспитали
женщины одной индейской языческой общины в горах Уанта, что в провинции Ика,
будто он сошел с
ума, когда жил в миссии монахов-доминиканцев, но дьявол, с которым он подписал
соглашение,
вернул ему разум. Будто приходилось ему жить и в сельве среди индейцевканнибалов
племени
чунчо. Будто, бродя по пустынным местам побережья, он открыл для себя писко и с
тех пор торгует
им по всей сьерре. Будто у него повсюду есть женщины и дети, и он уже один раз
умер и снова
воскрес, и что он пиштако, муки, колдун, целитель, астролог, волшебник. Не было
такой тайны или
ужасной вещи, которую не связывали бы с ним. А ему нравилась его дурная слава.
Конечно, он был не просто бродячим торговцем писко, это понимали все; не
только
руководителем фольклорной группы музыкантов и танцоров, и не только главным
актером этой
бродячей труппы, и, конечно, не только хозяином кочевой забегаловки. Это было
ясно. Но кем же
еще? Демоном, ангелом? Богом? Тимотео Фахардо прочитал в моих глазах, что я
чувствую к
Дионисио, и в ярости набросился на меня. Мужчины ревновали к нему, но все
признавали: "Без него
праздник не в праздник". И едва он появлялся и раскладывал свой товар, они
сбегались к нему,
покупали писко, угощали его самого, чтобы только чокнуться с ним. "Вижу, вижу, я
вас воспитал, -
говорил Дионисио. - Раньше вы травились чичей, пивом, каньей, а теперь пьете
напиток, достойный
дарохранительниц и серафимов".
Кое-что мне рассказала о нем знакомая женщина из Аякучо. Раньше она была
одной из его
помешанных, но потом ушла от них. Сюда она приехала уже как жена бригадира на
шахте СантаРита,
это было примерно в то время, когда пиштако выпотрошил Хуана Апасу. Мы с
ней
подружились, вместе ходили на ручей стирать белье и одежду, и как-то раз я ее
спросила, откуда у
нее столько шрамов. Тогда-то она мне и рассказала. Долгое время она скиталась по
Андам с труппой
Дионисио, они спали под открытым небом, где их заставала ночь, ложились прямо
друг на друга,
чтобы спастись от холода, ходили по ярмаркам, базарам, праздникам и жили за счет
щедрости
зрителей, которых они веселили. А когда они веселились сами, вдали от чужих
глаз, то прямо-таки
сходили с ума, встречались со своим зверем, как говорил Дионисио, бесились. Эти
сумасшедшие
женщины то и дело переходили от любви к драке: то они ласкались - то царапались,
то обнимались
- то толкались, то целовались - то кусались, и все это не прерывая танца. "А не
больно бывало,
подружка?" - "Больно бывало потом. А когда музыка гремит, все танцуют, голова
идет кругом от
веселья - тогда все нипочем. Улетают куда-то заботы, радостно бьется сердце,
кажется, что
взлетаешь ввысь, чувствуешь себя певчей птицей, дюной, горной вершиной, кондором
или
прохладной рекой. Танцуя, мы как бы сливались в одно целое, мы любили друг друга
и уносились к
звездам". - "Если тебе так нравилось, почему ты от них ушла?" - "Потому что у
меня начали
опухать ноги и я уже не могла повсюду ходить с ними. Нас было много, и мы не
всегда умещались в
попутный грузовичок, который нас подвозил. Приходилось добираться до места на
своих двоих. И
так то туда, то сюда. В те времена люди ходили еще без опаски, в горах не было
терруков". В общем,
эта женщина должна была уйти от них; в конце концов она утешилась тем, что вышла
замуж за
бригадира из Наккоса и стала жить здесь. Но она не переставала тосковать о
прежней вольной жизни,
скучала по бесконечным дорогам, разгульным ночам. Она пела грустные уайнито,
вздыхала и
шептала: "Ах, как я была счастлива". Воспоминания бередили ей душу.
Ну так вот. Я прямо умирала от любопытства и тревоги после того танца с
Дионисио, и, когда он
снова пришел в Наккос и спросил, не хочу ли я стать его женой, я тут же
согласилась. Шахту тогда
уже забросили: кончился металл, а народ дрожал от страха после того, как пиштако
Жеребец
выпотрошил приятеля Тимотео - Себастьяна. Нет, Дионисио не предлагал мне
венчаться у
ракитового куста, не зазывал в свою свиту помешанных. Он полюбил меня, когда
узнал, как я
помогла Тимотео расправиться с пиштако Сальседо в пещерах Кенки. "Тебе на роду
написано быть
со мной", - уверял он меня. Уже потом звезды и карты подтвердили мне, что он был
прав.
Мы поженились в Мукияуйо, там ему устроили большой праздник за то, что он
вылечил их
юношей от эпидемии дубинита. Ну да, от стоянита. Болезнь напала на них в одно
дождливое лето.
Над этим, конечно, можно посмеяться, только тем, кто заболел, было не до смеха,
они не знали, что
им делать. Они открывали глаза с первыми петухами, а он у них уже стоял -
набухший, красный,
как перец ахи. Они и холодной водой его обливали, и чего только не делали, а он
все равно
вскакивал, как на пружинке. Трудно было доить коров, работать в поле, он ведь не
опадал, а торчал,
как таран, или болтался между ног, как язык большого колокола. Привезли
священника из монастыря
Сан-Антонио в Окопа. Тот отслужил молебен, окурил ладаном. Никакого толку. Они у
них все росли
да росли, уже стали разрывать ширинки, высовываться наружу. Тут как раз приехал
Дионисио. Они
рассказали ему о своих бедах, и он тогда организовал веселое шествие с
музыкантами, танцорами,
похожее на крестный ход, только вместо святого несли большой глиняный член,
изготовленный
лучшим горшечником Мукияуйо. Оркестр играл военный марш, а девушки украшали
скульптуру
гирляндами цветов. Так они подошли к реке и, как им наказал Дионисио, погрузили
член в воду, а
вслед за ним стали окунаться и больные юноши. А когда они вышли на берег, все у
них было в
порядке: члены съежились до нормальных размеров и висели спокойно, как им
положено.
Священник в Мукияуйо сначала не хотел нас венчать: "Он не католик, он
язычник, да к тому же
дикарь", - и отмахивался от Дионисио, как от нечистой силы. Но потом они
пропустили по
нескольку рюмочек, священник смягчился и обвенчал нас. Свадьбу играли три дня,
танцевали и ели,
танцевали и пили, танцевали и танцевали до упаду, забывая обо всем на свете. А
ночью второго дня
Дионисио взял меня за руку и повел на вершину холма. Там он показал мне на небо
и сказал:
"Видишь это созвездие? Оно похоже на корону". И я ясно увидела корону среди
других звезд. "Да,
да, вижу!" - "Это мой свадебный подарок".
Но взять меня он тогда еще не мог. Прежде ему надо было исполнить одно
обещание, в местечке,
которое называется Янакото, где прошло его детство, это довольно далеко от
Мукияуйо, на другом
берегу Мантаро, в горах Хауха. Когда он потерял там свою мать - ее сожгла
молния, - он не
смирился с ее смертью, не признал ее. Он решил во что бы то ни стало найти свою
мать и начал
искать ее повсюду, уверенный, что где-нибудь встретит. Жил как бродяга,
исколесил вдоль и поперек
всю сьерру. Как-то раз в Ике он попробовал тамошнее писко и с тех пор начал
продавать его и
приучать к нему народ в сьерре. И вот однажды ему приснилась его мать: она
назначила ему встречу
в полночь, во время карнавала, на кладбище Янакото. Обрадовался он и поспешил
туда, но
кладбищенский сторож - его звали Яранга, он был полупарализованный и с носом,
изъеденным
утой*, - сказал, что не пустит Дионисио на кладбище, если тот не спустит перед
ним штаны. Долго
они спорили и договорились так: Яранга пропускает Дионисио на кладбище, но с
условием, что тот
не притронется к своей жене после свадьбы, пока не вернется к Яранге и не
позволит сделать с собой
все, что тот захочет. Дионисио вошел на кладбище, встретился со своей матерью,
простился с ней, и
вот теперь, пятнадцать лет спустя, он должен был выполнить свое обещание.
* Ута - кожное заболевание, разновидность лейшманиоза (кечуа).
Мы добирались до Янакото два дня, сначала на грузовике, потом на муле. Пуна
уже была
покрыта снегом, люди ходили с белыми от холода губами и задубевшими щеками.
Кладбище теперь
не было огорожено стеной, как его помнил Дионисио, и мы не нашли на нем старого
сторожа. Нам
рассказали, что Яранга окончательно свихнулся и давно умер.
Дионисио настоял, чтобы ему показали могилу. А ночью, когда в доме, где нас
приютили, все
уснули, он взял меня за руку и привел на могилу Яранги. Накануне днем он был
чем-то озабочен, я
видела, как он выстругивал что-то своим ножом из толстой ветки ивы. Оказалось,
он выстругал
мужской член, вот что. Он смазал его свечным салом, воткнул в могилу Яранги,
спустил брюки, сел
на него - и взвыл. А потом, не обращая внимания, что все вокруг было занесено
снегом, сдернул с
меня штаны и опрокинул на землю. Он брал меня и спереди и сзади, много раз. И
хотя я не была
девственницей, я кричала, думаю, еще сильней, чем он. Такая вот была у нас
брачная ночь.
На следующее утро он стал учить меня своей мудрости. У меня обнаружились
хорошие
способности, я научилась распознавать разные ветры, слышать шум внутри земли,
могла говорить с
сердцем человека, дотронувшись до его лица. Я думала, что умею танцевать, но он
научил меня
входить в музыку и впускать музыку в себя - так, что я танцевала под музыку, а
она под меня. Я
думала, что умею петь, но он научил меня отдаваться песне, следовать ее воле,
быть ее служанкой.
Мало-помалу я научилась читать линии руки, гадать по тому, как упадут на землю
брошенные листья
коки, находить больное место человека, проводя по его телу живой морской
свинкой. Я разъезжала
повсюду вместе с ним, время от времени мы спускались на побережье, чтобы
обновить запасы писко,
выступали на праздниках. Но дороги становились все более опасными, начались
убийства, люди
закрывались в своих деревнях и волком смотрели на приезжих. Понемногу разбрелись
его
помешанные, бросили нас и музыканты, разошлись кто куда танцоры. И в один
прекрасный день
Дионисио сказал: "Настало время и нам пустить корни". Наверное, мы уже
постарели. Не знаю, что
сталось с Тимотео Фахардо, никогда мне не довелось узнать этого. Что об этом
говорили, конечно,
мне известно. Пересуды долгие годы следовали за мной как тень. "Это правда, что
ты подсыпала ему
яд в картофельные оладьи, что ты убила его, чтобы сбежать с этим толстым
пьяницей? Его убил этот
пьяница, сговорившись с муки? Ты его подарила пиштако? Вы отвели Тимотео на
гору, на ваш
шабаш, и там помешанные растерзали его? А потом вы его съели, ведь так, ведьма?"
Меня уже тогда
начали называть ведьмой и доньей.
- Я заставил тебя поволноваться, Карреньо? Не отвечал на твои звонки, не
назначал встречу, о
которой ты меня просил, - бросил вместо приветствия майор. - Это чтобы ты понял,
что ты щенок.
И еще я хотел спокойно обдумать, как лучше тебя наказать, сукин ты сын.
- Ага, наконец-то появился знаменитый крестный отец! - воскликнул Литума. -
Я давно
дожидаюсь его. Он-то меня и интересует больше всего в твоей истории.
Рассказывай, рассказывай,
Томасито, может, так я скорее забуду о том уайко.
- Да, крестный. - Карреньо потупился. - Конечно, крестный.
Чтобы не встречаться с ним взглядом, толстяк Искариоте уставился в рисовую
запеканку с
жареным картофелем и яйцами и принялся яростно жевать, запивая ее пивом. Майор
был в штатском,
с шелковым платком на шее, в черных очках. Его лысый череп смутно поблескивал в
полумраке зала,
скудно освещенного несколькими люминесцентными лампами. Говоря, он не вынимал
изо рта
тлевшую сигарету, правая рука покачивала стакан с виски.
- То, что ты убил Борова, я рассматриваю как неуважение ко мне: ведь я
послал тебя в ТингоМарию
охранять его. Но больше меня занимает даже не то, что ты сделал, а
причина. Ну-ка расскажи
мне сам, из-за чего ты его убил, олух.
- Вы, наверно, и сами знаете, из-за чего. Разве Искариоте вам не рассказал?
- Вы сидели в борделе? - с интересом спросил Литума. - С музыкой, с
девочками? А твой
крестный там вроде как паша?
- Это была дискотека, бар, дом свиданий - все вместе, - пояснил Томас. -
Номеров там не
было, и мужикам приходилось водить своих ночных бабочек в отель напротив.
Крестный, по-моему,
совладелец этого заведения. Но я, господин капрал, по правде сказать, ни во что
там не вникал, мне
было не до этого, у меня тогда душа ушла в пятки.
- Я хочу услышать обо всем от тебя самого, рассукин ты сын! - майор
решительно рубанул
воздух ладонью.
- Я убил Борова, потому что он избивал ее, ни за что ни про что, просто для
своего
удовольствия, - еле слышно сказал Томас и низко опустил голову. - Но вы же все
знаете.
Искариоте вам рассказал.
Майор не засмеялся. Он сидел все с тем же серьезным видом, рассматривая
Томасито сквозь
черные очки и постукивая о стол стаканом с виски в такт сальсе. Неожиданно он
схватил за руку
проходившую около стола женщину в пестрой блузке, притянул ее к себе и спросил в
упор:
- Тебе понравится, если твои кобели будут тебя бить, да или нет?
- Все, что сделаешь со мной ты, мне понравится, - засмеялась женщина и
ущипнула его за
усы. - Хочешь, потанцуем?
Майор повернул ее лицом к танцевальной площадке и легонько шлепнул. Потом
придвинул
голову к замершему Карреньо:
- Женщинам нравится, когда их немного наказывают в постели, сосунок. Ты
этого еще не
уразумел? - Его лицо выразило отвращение. - Но что больше всего задевает меня в
этой истории,
так это то, что я положился на такого болвана. Тебя следовало бы убить, и не за
Борова, а за твою
собственную дурость. Ты хоть раскаиваешься?
- Я очень виноват, что подвел вас, человека, которому мы с мамой стольким
обязаны, -
пробормотал Карреньо. Но, помолчав немного и собравшись с духом, твердо добавил:
- А в том, что
я сделал с Боровом, крестный, извините меня, я не раскаиваюсь. Если бы он
воскрес, я бы убил его
снова.
- Вот как? - удивился майор. - Ты слышишь, что он тут мелет, Искариоте? Тебе
не кажется,
что он и последнего ума решился? Подумать только, так возненавидеть беднягу
Борова, и из-за чего?
Только из-за того, что он отвесил пару шлепков своей девке.
- Она не была его девкой, просто знакомая, крестный. - Голос Карреньо звучал
теперь
просительно. - Не говорите, пожалуйста, о ней так, я вас очень прошу, потому что
она моя жена.
Вернее, скоро будет женой. Мы с Мерседес женимся.
Майор какое-то время молча смотрел на него, потом расхохотался.
- И тогда у меня душа вернулась на место, господин капрал. По его смеху я
понял, что хотя он и
поносил меня последними словами, но в душе уже был готов простить.
- Он ведь тебе не просто крестный отец, Томасито? - спросил Литума. -
Сдается мне, он твой
настоящий отец.
- Я сам себе много раз задавал этот вопрос, господин капрал. Меня с детства
мучило
подозрение. Но все-таки, кажется, нет. Моя мать проработала служанкой в его доме
больше двадцати
лет, сначала в Сикуани, потом в Куско. Она одевала, умывала и кормила с ложечки
мать крестного, та
была инвалидом. А с другой стороны, кто его знает, может, он и впрямь мой отец.
Моя старушка
никогда не говорила, от кого забеременела.
- Ясно, от него, - сказал Литума. - Ведь он не должен был тебя прощать за
то, что ты сделал.
Ты мог крепко подвести его, впутать в историю с нарко. А если он тебя после
этого простил, значит,
он твой отец. Такие вещи можно прощать только детям.
- Согласен, я поступил не очень хорошо по отношению к нему, но я также
оказал ему и услугу,
- сказал Томас. - Благодаря мне он улучшил свой послужной список, ему даже
какую-то медаль
повесили на грудь. Он стал известным, все считают, что это он разделался с
наркодельцом.
- Судя по тому, как ты влюбился, у этой Мерседес задница должна быть
величиной с дом, -
все еще смеясь, сказал майор. - Ты ее уже попробовал, Искариоте?
- Нет, не пришлось. Да она уж и не такая особенная, как можно подумать, если
послушать
Карреньито. Он фантазер и приукрашивает ее. Смугляночка с хорошенькими ножками,
вот и все.
- Ты ведь куда лучше разбираешься в еде, чем в женщинах, Толстяк, - тут же
отреагировал
Карреньо. - Так что ешь свою запеканку и молчи. Не обращайте внимания на его
слова, крестный.
Мерседес - самая красивая девушка в Перу. Вы-то меня поймете, ведь вам
приходилось влюбляться.
- Я никогда не влюбляюсь, просто пользуюсь ими, и поэтому у меня все в
порядке, - жестко
отрезал майор. - Убить из-за любви, в наше-то время? Да тебя надо в цирке
показывать, в клетке,
черт возьми. Ну а мне ты позволишь попробовать этот зад, чтобы узнать, стоил ли
он того, что ты
натворил?
- Мою жену я не одолжу никому, крестный. Даже вам, при всем моем уважении.
- Не думай, что если я тут пошутил немного, значит, я тебя простил, - сказал
майор. - Эта
твоя выходка может обойтись мне в пару яиц, моих собственных, которыми меня
наградил Бог.
- Но ведь вам дали медаль за смерть этого нарко, - еле слышно возразил
Карреньо. - Ведь вы
стали национальным героем борьбы с наркобизнесом. Разве я причинил вам вред?
Признайтесь,
крестный, что я принес вам пользу.
- Это я сумел извлечь выгоду из тяжелой ситуации, болван, - усмехнулся
майор. - Но как там
ни рассуждай, ты меня засветил, у меня еще могут быть крупные неприятности. Если
люди Борова
захотят отомстить за его смерть, кому достанется - тебе или мне? Кому тогда
придется отдуваться?
А я даже не знаю, уколет ли тебя совесть, когда меня понесут на кладбище.
- Я бы никогда себе этого не простил, крестный. Если с вами что-нибудь
случится, я из-под
земли достану того, кто вас тронул, не успокоюсь, пока не рассчитаюсь с ним.
- Ишь как поет, прямо заслушаешься. Ты меня просто до слез довел своей
преданностью. -
Майор глотнул виски, почмокал, смакуя. И без перехода, не допускающим возражения
голосом
приказал: - Чтобы мне легче было решить, что с тобой делать, давай-ка приводи
сюда эту Мерседес.
Прямо сейчас. Хочу собственными глазами увидеть задницу, из-за которой весь сырбор
разгорелся.
- Эх, черт побери! - вскричал Литума. - Так и вижу перед собой этого
извращенца!
- У меня ноги подкосились от страха, - признался Томасито. - Что я мог
сделать, что я сделал
бы, если бы крестный позволил себе что-нибудь с Мерседес?
- Как что? Выхватил бы пистолет и хлопнул его, как Борова.
- Что мне было делать? - повторил Карреньо, беспокойно заерзав на
раскладушке. - Мы же
полностью зависели от него. Надо было восстановить избирательскую карточку
Мерседес, уладить
как-то мои дела. Ведь формально, заметьте, я дезертировал. В общем, положение
было хуже не
придумаешь.
- Ты думаешь, я его боюсь? - засмеялась Мерседес.
- Нужно принести эту жертву, и тогда мы сможем выбраться отсюда, любовь моя.
Надо будет
потерпеть каких-нибудь полчаса. Он уже успокаивается, уже начал отпускать шутки.
Просто его
вдр
...Закладка в соц.сетях
