Жанр: Драма
Тени большого города
...о ненавязчивого советского сервиса, и сюда со всех концов города сползался
затруханный провинциальный андеграунд. Их и по сегодня много ходит, всяческих
непризнанных гениев, постаревших хиппи, бездарных абстракционистов, умеющих лишь
рассуждать о высоком искусстве, экзальтированных стихоплёток, одряхлевших йогов
и прочего люда, неспособного вырваться из порочного круга своих бредовых
представлений. И здесь же, среди подзаборного сора, минуя мавританскую и
готическую гостиные Шереметевского дворца, бесстыдно выросло поколение тех, кем
город может по праву гордиться. О них не пишут критики, они не входят в
творческие союзы, но то, что они создают, и есть новое искусство. Когда наступит
час, и дети проходных дворов, не допущенные в сонм прижизненно-признанных,
расползутся по литературным бачкам, сладкое слово "Сайгон" будет объединять и
греть их души. Но сегодня нет на углу Литейного никакого "Сайгона", сперва
бывшую кофейню осквернил магазинчик сантехники, а потом туда вселился бар
пятизвёздочного отеля, что в глазах маргинала немногим лучше тоговли унитазами.
Впрочем, уже нашёлся предприимчивый нувориш, попытавшийся реанимировать "Сайгон"
где-то на другом конце проспекта, "Сайгон" уже никому не нужный, как ресторан
Палкина, "Бродячая собака", литературное кафе и многие другие городские склепы.
Ничего этого Авалс не знал, чуял лишь могучую силу, исходившую от старых зданий
с новыми вывесками, и понимал, что сейчас ему, как хитроумному герою древности,
предстоит проплыть между Сциллой и Харибдой. Большая тень всегда грозит
поглотить мелкую, эту нехитрую истину Авалс слишком хорошо понял, спасаясь от
чёрного крыла Большого дома. И даже в писательском особняке, где всяк сам за
себя, Авалса пытались приватизировать. Так что действовать надо было с оглядкою,
но решительно.
Дождавшись, пока светофор явит отсутствующим пешеходам алый лик, и машины
дружною гурьбою двинутся по Невскому, Авалс ринулся наперерез железному потоку.
Погибнуть под колёсами Авалс не боялся ничуть. Что может сделать колесо
призрачной тени? - её и паровозом не задавишь, хоть сто лет кряду бросайся
неживой образ под дымящую машину. Сколько раз, бывало, хозяин шёл по бровке у
самого поребрика, а Авалс спешил рядом по мостовой, так что всякая легковушка
пролетала по нему со свистом. И ничего не случилось, не истёрся Авалс, не
посветлел. Зато сейчас жёсткие колёса отвлекали Авалса от неудержимого желания
встать разиней и тем самым спасали от грозной и по-настоящему призрачной
опасности.
Редкая тень добежит до середины Невской перспективной дороги, слишком уж широкая
перспектива открывается с середины проспекта. Глянешь направо - дух захватывает
от обилия теней, легенд и видений былого... тут Диоскуры смиряют чудесных коней,
а у одного из них вместо положенных от природы гениталий проклюнулась из
срамного места физиономия французского императора Луи-Филиппа. Там книжная лавка
Свешникова проросла из небытия сквозь фирму Зингер, так что уже не поймёшь, чем
здесь торгуют: с виду книги, а присмотришься - как на одной машинке сострочены.
И никого уже не удивляет, что чуть ли не все приказчики в магазине "номер раз" -
женщины. Тени любят дробиться в зеркалах, умножаясь сверх разумного. А когда-то
не только столичный бомонд, но и простой народ шастал в лавку поглазеть на то,
как Анна Николаевна Энгельгардт книгами торгует.
- Хеминистка!.. - шептались обыватели тревожно. - И муж у ей - химик, в Лесном
крамолу разводит.
Напротив зингеровской башни ещё одна вертикаль - башня невская - городская дума
с шаровым телеграфом на макушке. Вещь в себе - некуда отправлять сообщения,
неоткуда принимать - второй такой вышки нет. В самой думе никто уже не думает о
городе, а в городе никто не думает о городской думе - внутри тлен, тени и
призраки; никаких дум, одно былое. Словно придворное платье елизаветинской поры
- парча, атлас, шёлк, но под вышитым великолепием нет живого тела, а только
сухая деревянная болванка. Вот, скажем, одна из жемчужин Петербурга - павильон
Росси, что возле Аничкова дворца. Десятки лет там был не дворец, а дворницкая:
мётлы хранились, лопаты, ящики с песком. Чудилось, вот-вот переполнится чаша
терпения, тени большого города выплеснутся на улицы, на проспект выйдет зодчий
Росси с расшарканной метлой наперевес, и тогда городу наступит непременный
капут. Выметут нас долой - и, вновь обратившись в печальных пасынков природы,
пойдём искать по свету хоть какого-нибудь себе угла. По счастью, добрый кутюрье
Версачи за свой счёт отреставрировал блестящую руину и в награду получил право
на долгосрочную аренду. Иной может возмутиться: как это - павильон Росси, а
внутри - модный магазин. А по мне так - славная фирма, торгуй, наживай...
магазин от Версачи куда как приятнее, чем паутина и осыпающиеся потолки.
Над всеми вертикалями и дворцами Невского возносится единственная доминанта этих
мест - золотой шпиц с корабликом на острие. Он один не боится потопа,
обрушившегося с небес, во-первых, оттого что поднят слишком близко к небесам, а
во-вторых, потому что кораблики умеют плавать.
Адмиралтейство возвышается, видимое отовсюду, оскорблённое невниманием властей,
но не униженное, перегородившее воротами триумфальную арку, которая никуда не
ведёт, но так и не ставшее склепом, где ничего, кроме фасада. А здесь звучат
голоса, кипит молодая жизнь, и мраморная Свобода на балюстраде хранит в раненой
груди осколок вражеского железа. С петровских времён было Адмиралтейство морской
душой Петербурга, ею же осталось и по сегодня. Пока живо Адмиралтейство - жив и
город, и жива Россия.
Все дома, памятники и дворцы играют королеву, всё на пять вёрст в округе
работает на адмиралтейский ансамбль и лишь в одном месте в самый глаз вонзается
каменный сучец. Казалось бы, что может противостоять царственному творению
крепостного мужика, однако, когда дело касается чиновной безвкусицы, то она
границ не знает и при любом удобном и неудобном случае готова каркнуть во всё
воронье горло. Налево от Литейного проспекта эрегирует в небеса гранитный
фаллос, водружённый на площади последним Романовым - Гришкой-самозванцем. Прежде
на этом месте стояла величайшая политическая карикатура всех времён: памятник
царю-миротворцу Александру Александровичу. Миротворец, предпочитавший не с
Европой свариться, а свой народ в узде держать, одетый в форму городового, сидел
на битюге, поводья туго натянув. Среди горожан, ещё не хлебнувших кухонной
демократии и прелестей стуколки, но яичницу уже возлюбивших, популярен был
язвительный стишок:
Стоит комод,
На комоде - бегемот,
На бегемоте - идиот,
На идиоте - шапка.
Однако, какие стишки ни декламируй, а верховой бегемот на площади никому не
мешал и смотрелся весьма удачно. А фаллический символ Гришки-самозванца, с какой
стороны ни подойди, всюду выпирает. Семо посмотришь - накладывается обелиск на
башню главного вокзала страны, овамо взгляд кинешь - пропарывает концертный зал,
который и без того трудно вписывался в городской центр. А уж прямо лучше и не
смотреть - восьмигранный штык воткнулся в самое горло Невского проспекта,
далёкий Адмиралтейский шпиль заслонён, и кораблик распят золотой звездой. Всю
площадь изнасиловал, проклятый фаллос, торчит гордый собой: джунгли нас
заметили! И даже самому республиканскому взгляду начинает сладостно мерещиться
призрак водянистого царя, который, побурев от натуги, силится свалить каменный
столб, чтобы самому встать на законное место.
Пасмурными вечерами в подворотнях рассказывают, что, когда рухнула власть
отрепья, и Гришка-самозванец растаял как дым, царственный городовой выбрался из
задворков Русского музея, где полвека притворялся экспонатом, и поскакал на
площадь. Но не добрался, подвёл самодержца медлительный коняга, рассвет застал
чугунного всадника неподалёку от Марсова поля, где упрямый монумент застыл и
давит своей громадой хрупкую красоту Мраморного дворца. Впрочем, Мраморному не
привыкать: уж лучше бегемот, чем броневик.
А как бы хотелось вернуть Александра на площадь, а площади оставить советское
название - площадь Восстания, и пусть тяжеловесный царь давит, давит, давит
его... чтобы никому не повадно было решать социальные проблемы вооружённым
путём. Мечты, мечты, где ваша сладость?
Но и это ещё не всё. Совсем рядом, можно сказать, за спиной бесталанного Авалса,
чудо вовсе небывалое, редкое даже для города призраков - монумент-оборотень. И
не вервольф какой-нибудь, а человек-змея. Место перекидыш выбрал - самое что ни
на есть невинное, рядом с Мариинской больницей. Некогда эта клиника была
обустроена иждивением принца Ольденбургского. Он хоть и Ольденбургский, но свой,
местный. В самом деле, что за дискриминация, отчего на Руси всё князья да бояре
и ни одного принца? Обидно, честное слово. В таких случаях, чтобы не возникло
комплекса неполноценности, следует собственного принца завести. Или завезти - не
суть дело важно. Так и объявился в Петербурге принц. И такой-то удачный - просто
загляденье! Благодетель, а не принц; только и думал, как бы городу услужить.
Взял, например, и выстроил на Петроградской стороне Народный дом. В долгие,
тяжкие годы царизма собирался в этом доме закабалённый люд, обсуждал свои
проблемы, праздники устраивал, в кружках по интересам занимался: одни закон
Божий изучали, другие - политэкономию по Марксу. Плюрализм процветал и самая
разнузданная свобода. Зато когда иго самодержавия было свергнуто, с плюрализмом
разобрались быстро. Вместо Народного дома сделали кинотеатр. Большой-пребольшой
- так он и назывался: "Великан". Вся народная громада сидела и чинно созерцала
один на всех высокохудожественный фильм. Видится в этом символ эпохи. Кстати, и
сегодня бывший Народный дом можно смело назвать символом эпохи, ибо в годы
перетряски туда вселился мюзик-холл. Так что глубинной своей сути здание на
Кронверкском никогда не меняло и, значит, в рассказ об оборотнях попало
случайно.
Но вернёмся к сказке снова. Когда принц-благодетель выстроил больницу для бедных
обывателей, восхищённые горожане решили поставить ему памятник. Но не успел
обронзовевший принц освоиться на новом пьедестале, как власть переменилась, и
оказалось, что принц никакой не благодетель, а аспид и только что кровь трудовых
младенцев не пьёт. Это разом стало ясно всем, а сила общественного мнения
такова, что принц Ольденбургский на глазах у нетрезвого дворника трижды
перекувырнулся через голову и обнаружил свою истинную сущность, обернувшись
ядовитой змеёй. А змея, в свою очередь, обернулась вокруг чаши, наполненной не
иначе как младенческой кровью.
Нетрезвый дворник рассказывал потом, что это та самая змея, которую не дотоптал
петровский конь. Уползла, гадюка, на пенсию, а вахту под конём несёт её дочка,
заложившая таким образом начало трудовой династии. Впрочем, не нам судить, кто,
сколько и кого заложил.
Горожане отнеслись к метаморфозе спокойно, дав перекинувшемуся монументу
ласковое прозвище: "Тёща кушает мороженое". И лишь тени младенцев тычут
бескровными пальчиками сквозь больничные стёкла и беззвучно кричат:
- Дядя - яд, яд!
Когда Авалс проплывал Литейным проспектом, его вынесло едва ли не под самую
чашу. Спасло беднягу то, что добросердечные бомжи всё таки свернули змеюке
голову, намереваясь обратить в лом цветных металлов, так что чаша на ту пору
осиротела. Бомжи, впрочем, были взяты с поличным и отправились в места не столь
отдалённые, а декапутированная змея отправилась на реставрацию. В то же время,
говорят, что город изыскивает средства на воссоздание первоначального памятника,
так что никто не знает, в каком виде явится глазам монумент-оборотень. А покуда
он монумент-невидимка.
Кстати, и это ещё не всё. Заметил ли благосклонный читатель, что рассказ пошёл,
словно беседа теней, "кстати" и от случая к случаю? И вообще - батюшки-светы! -
куда нас занесло? Вот уж воистину, вошедши на Невский позабудешь о всяком деле,
и на уме будет одно гулянье. А ведь автор не рассеянная тень, а мужчина в чинах
и, к тому же, весьма корпулентный. Однако и он не уберёгся расслабляющего
влияния Невского проспекта, растёкся мыслию по улицам и стогнам, забыв о герое,
которого давно пора привести домой или хотя бы угробить приличным случаю
образом. Что уж тут говорить о бедной тени, застывшей посреди проспекта на
островке безопасности между двумя потоками плывущих машин. Это для нас островок
безопасен, а для тени хуже места не сыщешь. Весь на виду, и просто некуда
деться. Да и дождь не вечен, даже петербургский...
- Ну чего встал, урёд? Дёру давай!
Авалс вздрогнул. Мысли в нём страшно прояснились, он осознал, в какую влип не
ситуацию даже, а переделку. Издавши звук, сходный с тем, что производит попавший
в аварийную ситуацию таксомотор, Авалс немедля набрал скорость, автомобилям
наперерез пересёк остаток Невского и почесал по Владимирскому проспекту, оставив
возмущённых водителей выяснять, кто и зачем тормозил. А он и не тормозил вовсе,
он тень, у него всё наоборот, он скорость набирал. Хотя этого делать как раз и
не следовало, поспешать нужно медленно, а кто несётся сломя голову, в самый раз
поспеет голову сломить. Иссякающий дождь, как это часто бывает, вскипел
последним титаническим усилием, на лужах вздулись пузыри, потоки воды, смывшей
городскую грязь, вздулись, и, не найдя, что ещё смыть, смыли бегущего поперёк
стихии Авалса. Закружило, закувыркало, понесло, припечатало неумной головой о
поребрик...
- А-а! - краткий палиндром боли.
У, рад удару? Вижу - жив. А еще, а?..
- Wow!.. - краткий палиндром боли на иностранном языке. И где только нахватался,
полиглот? Лучше бы затвердил правило: "Не ходите, тени, городом гулять. В городе
акулы капитала, в городе гориллы в генеральских погонах, а уж больших и злых
крокодилов и не пересчитать". Не умел учиться по-умному - учись лбом о поребрик,
он твёрдый, он научит.
- А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!.. - долгий палиндром боли.
Ведь есть на свете благословенные места, где не найдёшь ни единого поребрика!
Спросите любого москвича, он подтвердит: нет в Москве поребриков - одни бордюры.
А бордюр, в плане ушибов, куда гуманнее.
К сведению любознательных: бордюр и поребрик в дорожном строительстве - два
способа укладки бортового камня. Если камень устанавливается ребром наружу, так,
что образуется ступенька - это поребрик. Если камень вкапывается заподлицо,
ступеньки не образуя - получается бордюр. Поребрик отделяет тротуар от мостовой,
бордюр разграничивает тротуар и газон. И раз нет поребриков, значит, нет
мостовых. Представляете? - вся Москва одна пешеходная зона! Лепота...
Но здесь не Москва, Питер город серьёзный, машин полно, поребрики на каждом
шагу. В плеске волн надвигается гранитный порог: "Бац!"
Боль в лоб.
- Ой! - это уже не палиндром, это просто больно.
Вода впереди закрутилась неумолимым мальстримом. Ненасытная пасть стозёвного
чудища городской канализации ворочала воду, сглатывая всё, что сплывалось к ней
вместе с водой. Что ждёт в беспросветной клоаке одинокую тень? А ничего не ждёт,
там поджидает. И скоро дождётся. Что случится потом, никто не скажет, от
человека хотя бы раздувшийся труп занесёт на решётки острова Белый. А что может
остаться от тени? Спросите у пены, что шапками вздымается над аэротенками,
спросите, если умеете.
Авалс не умел говорить с пеной, не причаливал, запоздав на ловле, к пустынному
Белому острову, и даже страшилок, что, серея от ужаса, рассказывают друг другу
юные тенята, не слыхивал. Но почему-то ему очень не хотелось в люк. Авалс
замолотил по воде, имитируя разом брасс, кроль и баттерфляй, но никакого успеха
не достиг. Пасть приближалась, она чмокала и всхлипывала, явно искаяй, кого
поглотити. И всё же мальстриму районного масштаба сегодня пришлось умереть без
обеда. Отчаянным усилием Авалс дотянулся к проезжавшему "Запорожцу", бульдожьей
хваткой вцепился в поворотник, могучий мотор без труда вынул Авалса из мокрых
объятий водоёма и помчал средь криков, шума, чуть не мятежа по Невскому,
Садовой, к Цепному мосту... ой, не туда!.. - герою нужно совсем в другое
место... скажем так: по Садовой, по Сенной, к Таврическому саду - опять не то!
Ну почему, скажите на милость, литературные персонажи совершают пробежки
непременно по Садовой, садами отнюдь не блещущей? Один Авалс, нарушая законы
жанра, упрямо движется по Владимирскому проспекту. Да ещё и не сам движется, а
волочёт его за машиной, так что трущиеся об асфальт части истёрлись уже едва не
наполовину. Такое явление называется у теней асфальтовой болезнью. У киски
болит, у собачки болит, а у Авалса заживёт, жирком заплывёт, но только если он
вовремя вернётся к хозяину. А если нет, то ползать ему полустёртым, как жители
литературных бачков.
По счастью, лимузин тормознул возле светофора, Авалс быстро подтянулся и с
удобством уселся на облучке.
Право слово, автор не знает, что такое облучок, и где он находится у
"Запорожца". Чтобы разбираться в таких вещах, надо быть не автором, а
автолюбителем. Тем не менее, автор неоднократно слыхал, как знатоки называют
"Запорожец" драндулетом, тарантасом и таратайкой. А поскольку у перечисленных
транспортных средств облучок имеется, то чисто теоретически он должен быть и у
"Запорожца". А тени большего и не нужно, поскольку сидит она тоже чисто
теоретически и лишь едет взаправду.
Какая русская тень не любит быстрой езды? Быстрота, разгул, волненье... народ
ещё под зонтами или в подъездах, но уже веселится и ликует, ожидая, что дождь
скоро кончится. А дождь и впрямь заканчивается, с минуты на минуту в небе
засияет семицветная траурная лента.
Летит железный конь, мощно гудит мотор, но всё же, это почти неподвижности мука
- мчаться, зная наверно, что всё равно опоздаешь. Кроме того, как предупреждал
бывалый Андрюша, машины предпочитают ездить по своему маршруту, и очень редко он
пролегает мимо твоего дома.
- Стой! - заорал Авалс. - Куда? На Загородный сворачивай, тебе говорят!
Тень - это звучит скромно, отдельные взвизги не в счёт. Кто её услышит? - Авалса
не услышали. "Запорожец" рулил к Кузнечному рынку, а базар - место хоть и не
опасное для тени, но вязкое до предела, оттуда скоро не выберешься.
Авалс зажмурился и спрыгнул на ходу.
Лужа, огромная, лениво вздыхающая у берега, приняла его в свои объятия. Разгоняя
бензиновые разводы, Авалс вышел на тротуар и остановился, в очередной раз
поражённый очередным ужасом. Прямо перед ним в скорбной задумчивости сидел
бронзовый Достоевский.
- А в глазах-то у него лазерочки, - вспомнил Авалс предупреждение Рёфаука.
Мнилось, сейчас медленно поворотится железная голова, стальные глаза нальются
гневом, и металлический голос проскрежещет:
- Это я не видел белых ночей? Это ты не видел белых ночей! Смотри, вот они,
звёзды! - и звёздный пламень плеснёт из очей, стирая непрочную сущность тени.
Идол остался недвижим. Слёзы дождя стекали по скорбному лику, незрячие глаза не
замечали теней внешних, созерцая одну только сумеречную душу гения.
Кому ставят памятник благодарные потомки? - человеку или своему представлению о
нём? Игроку, проматывавшему за зелёным столом последние рубли, а потом
бессовестно жившему за счёт любящей женщины, или его словам, корявым и
скрипучим, но умеющим разбивать корку на зачерствевшем сердце, заставляющим
ужасаться и плакать сладкими слезами раскаяния? Что может быть эфемерней
отзвучавших слов? И в их честь, в память о них, нагромождено многопудье бронзы!
Это ещё непостижимее, чем гранит и тень, скользящая по нему белой ночью.
Осторожно ступая, Авалс отошёл от монумента и, лишь очутившись у него за спиной,
припустил бегом. Небесная клепсидра роняла последние капли дождя, а Загородный
проспект ничуть не короче Литейного или Владимирского. А бежать предстоит почти
до самого конца. Ещё то благо, что большинство монументов, памятных досок, и
иных, опасных робкому видению предметов собраны в дальней части проспекта. Взять
хотя бы Военно-Медицинскую академию и её мрачноватый музей, наполненный такой
расчленёнкой, что и Кингу не напридумывать.
Но и без того на пути немало препятствий. Одни из них безобидны, к другим лучше
не приближаться. Подслеповатый Александр Сергеевич - поэт и тёзка поэта,
конечно, отнесётся снисходительно к прошмыгнувшей тени. При жизни он относился
серьёзно лишь к государственной службе, за что этой жизнью и поплатился. Но
памятник ему поставили вовсе не за геройство на дипломатическом поприще, и даже
не за то, что смертью своей обогатил алмазный фонд страны. Памятник поставлен
гениальному дилетанту. Дилетант, по-русски значит - любитель... тот, кто
относится к делу с любовью. Меломан, сочинивший между делом пару вальсиков,
которые исполняются до сих пор, театрал - написавший всего одну многоактную
пьесу... вот только рядом с этой единственной комедией вся современная
драматургия кажется безвкусной, как розовый арбуз.
Сидит Александр Сергеевич-тёзка перед детским театром при скрещении Загородного
и Гороховой улицы, в конце которой сияет адмиралтейский шпиль. И ни театр, ни
памятник, поставленные в самые волюнтаристские, кукурузные годы, не портят
ансамбль, доказывая городу и миру, что можем, когда захотим.
А вот сама Гороховая улица не так проста. Лет тому сто с небольшим прозвище
"гороховое пальто" носили сотрудники сыска, бескомпромиссные борцы с
инакомыслием. И нет ничего удивительного, что целых полвека улица носила имя
величайшего горохового пальто минувшей эпохи. Явление это называется
персонификацией обобщённого образа и хорошо известно знатокам фольклора. С
персонификациями шутить опасно, а Гороховую, хочешь, не хочешь, придётся
пересекать. По счастью это уже почти конец пути, ведь там, где Загородный
состыковывается с Московским проспектом, мистика вновь достигает запредельного
уровня. Казалось бы, обычная площадь с оживлённым движением и два монумента,
возле которых никогда не останавливаются экскурсионные автобусы. А зря, господа
хорошие, зря...
Первый памятник поставлен человеку, который "не". Он занимался наукой, но успехи
его на этом поприще были скромны. Пописывал публицистику, но и здесь всемирной
славы не сыскал. Под конец жизни имел возможность войти в большую политику, но у
него хватило ума и совести отвергнуть соблазн. За последнее ему низкий поклон,
благодарность потомков и статуя на площади. Неофициальное её название: "Плеханов
указывает путь рабочему классу". Рабочий класс, разумеется, не работает, а стоит
со знаменем у подножья монумента. Путь рабочему классу первый марксист указывает
идеологически верный: прочь от Химико-технологического института, к которому
скульптурная группа повернулась спиной, прямиком в винный отдел ближайшего
гастронома. Именно туда указывает бронзовый перст; проверено неоднократно.
Говорят, до войны вместо гастронома на углу находилась портерная. Тоже хороший
вариант.
Вторая великая тень находится здесь же, всего в нескольких шагах. Памятники в
Петербурге вообще растут кучками, как грибы, и с каждым связана история, легенда
или иной кирпич русской словесности. Только что помянутый монумент не стал
исключением, хотя никто вам не расскажет баек о нём - и всё из-за нашей
малограмотности. А ведь это не просто бронзовая тень, а памятник, страдающий
раздвоением личности.
В нём сокрыто много больше, чем гласят буквы на постаменте и даже обширная
мозаика над головой. Напротив Техноложки уже второе столетие располагается
Палата мер и весов или попросту - Пробирная палата, а перед старым корпусом
сидит в покойном кресле её основатель и первый директор.
- А! - воскликнет полуграмотный читатель. - Знаю такого, личность известная. Но
ведь её в реальной жизни никогда не было, она, с позволения сказать, виртуальна,
одно мечтание, пар!.. Неужто в Петербурге принялись ставить памятники
литературным фантазиям?
Что на это ответить? Конечно, памятники литературным фантазиям в
Питере есть, взять хотя бы знаменитого чижика-пыжика, который регулярно улетает
со своего выступа за водкой, а наклюкавшись, не может найти дорогу домой, так
что его приходится заново отливать. Ничего не попишешь, всех пьяниц приходится
регулярно отливать. Но в данном случае речь идёт о человеке вполне реальном и не
пьянице, хотя и он руку к алкоголю приложил. В ту пору, когда трёхглавый автор
придумывал незабвенного сына Кузькиной матери, пробирной палаты в России не
было, а были только разговоры о насущной необходимости учредить подобное
заведение. В ту пору много чего учреждать собирались: гласность, суд присяжных,
вольный университет и чуть ли не конституцию, так что на этом фоне мечты о
пробирной палате казались детским лепетом и были предметом для зубоскальства.
Проблемы и вопросы педалировались и муссировались, так что в итоге получалась
уже не глазунья, а омлет, из которого и произошёл Козьма Прутков. А покуда
яичница поспевала, будущий реальный директор пробирной палаты, ещё не увлекшийся
метрологией, усиленно размышлял, не жениться ли ему на падчерице писателя
Ершова, и старательно изучал увлекательный процесс смешения спирта с водой.
- А! - вновь закричит полузнайка. - Так это Менделеев! Он ещё водку изобрёл!
- Верно, мой умничка, это Менделеев. Только водки он, вопреки распространённому
мнению, не изобретал, докторская диссертация "О смешении спирта с водой"
посвящена не приготовлению крепких напитков, а созданию теории сольватации. Тех,
кто не знает, что это такое - милости прошу в девятый класс общеобразовательной
школы.
Памятник не броский, но сделан талантливо. Взгляд у латунного естествоиспытателя
цепкий, направлен вовне, а не вглубь себя. От такого шальной тени не скрыться:
поймает и изучит до полного растворения. Дмитрий Иванович ещё при жизни входил в
состав комиссии по изучению медиумических явлений и пришёл к выводу, что таковых
не существует. Хотя мало ли чего в природе не существует... Вон, над головой
учёного выложена на глухой стене мозаичная таблица элементов, и в ней на
почётном месте - несуществующий эл
...Закладка в соц.сетях
