Жанр: Драма
Кто услышит коноплянку?
...не понимаю тебя, но...
- Тебе это нравится?
- Не скажу, чтобы очень, но нравится. Даже не так. Ты что-то разбередил в душе. Но вот сейчас ты
уйдешь, все успокоится, все войдет в норму. Почему ты молчишь?
- Твой дядя был не прав.
- Смок не прав? Этого не может быть.
- Мир парадоксален. Говоришь, логика - четкая и жесткая? Это мы пытаемся построить
окружающий нас мир по каким- то законам, которые придумываем сами. А в один прекрасный момент
мир, такой четкий, удобный, рушится - и все. Вроде бы конец. А это тоже парадокс - конца не
существует.
- Парадокс? Им можно объяснить мое отношение к тебе?
- Понимаешь... Голый парадокс - это та же безумная логика. Все равно, самое главное - это
человек. Его душа. Его умение "видеть".
- Как это - "видеть"?
- Для меня самого многое еще смутно, а объяснить другому... Парадокс - это... инструмент. С его
помощью могу объяснить твое отношение ко мне, мое к тебе, нас обоих - к миру. Парадокс - это...
парадокс. Но главное - в тебе самой...
- Я совсем запуталась. Давай еще кофе.
- С удовольствием. Только теперь я угощаю
- Итак, что зависит от меня? - после небольшой паузы спросила Софья.
- Все. Ты любишь исторические анекдоты?
- Не знаю.
- Послушай. В XVIII веке один генерал русской армии, все свои чины выслуживший на балах в
столице, отправился на военную кампанию. Все у него было как полагается - отдельная палатка,
денщики, ординарцы, личный повар. Вышел он как-то вечером прогуляться. Смотрит, сидят солдаты у
костра, ужинают. Подошел. "Здорово, - говорит, - братки. Ни разу каши солдатской не ел, дайте-ка
отведаю". Попробовал: вкуснотища! "Не понимаю, почему солдатики от нее нос воротят?" -
рассказывает он позже своему другу министру.
- А что дальше?
- Все.
- Значит, после разносолов каша хорошо пошла?
- Да, в охотку, один разок.
- Хочешь сказать, я - генерал, ты - каша? Я пресытилась, потянуло на простенькое?
- Может, так, может, нет. Это - не мое "видение". Только схема.
- А какой ты считаешь меня?
- Это уже другой вопрос.
- Почему же? Тот же самый.
- Другой. Ты сказала, что в душе твоей что-то разбередилось. Уже поэтому Софья Воронова не
может быть генералом-гурманом, а Михаил Киреев кашей. Какая ты? Для меня одна, для Аллы -
другая.
- Любопытно. У Аллы я еще спрошу. А какая для тебя?
Киреев на секунду задумался. Потом заговорил, но как-то глухо, чуть слышно:
- Я вижу маленькую заблудившуюся девочку. Очень одинокую. Ей кажется, что, коллекционируя
игрушки, одушевленные и неодушевленные, она заглушит возникающую в душе непонятную тревогу,
но девочка ошибается. Один человек, которому она верила, ушел очень рано. Другой сказал ей, что
жизнь - это большой пир, лучшие места на котором достаются сильным и смелым. Девочка убедила
себя в том, что так оно и есть. Поверила и настолько вошла в роль, что и другие уже не сомневаются:
дерзость, заносчивость и даже высокомерие - суть этой девочки...
- А какая она на самом деле?
- Очень добрая и застенчивая. А еще нежная и верная. Такой я тебя "увидел" - и ты это
почувствовала...
- Все очень красиво. И все - неправда.
- Не буду спорить. Я тебе не навязываю своего "видения". Это тоже, кстати, парадокс. Люди всегда
себя представляют другими, чем они есть на самом деле.
- А если ты придумал меня... такую?
- Думают - головой, а "видят" - сердцем.
Софья задумалась.
- Говоришь, сердцем? А ты кто для меня?
- Может быть, вестник. Может быть, кто-то еще. Я не знаю, - очень просто сказал он.
Наступило молчание.
- И все-таки ты очень странный.
- Спасибо. В твоих устах это звучит как похвала.
- Кира.
- Да?
- Если я попрошу взять икону, но не смотреть ее здесь - это будет очень невежливо?
- А если я попрошу разрешения посмотреть на нее в автобусе...
- Это будет нормально.
- Тогда все в порядке.
- Поедем?
- Еще минуточку. У меня тоже будет просьба... - С этими словами Киреев полез в рюкзак. - Вот. -
В руках он держал пакет. - Я продал квартиру. Здесь деньги.
- Я в курсе.
- Здесь половина вырученных от нее денег. У меня в Москве остался друг. Я тебе говорил... Лиза,
Лиза Боброва. Бобренок. Девочке нужна операция. Я вчера был у нее дома, но не отдал.
Почувствовал, что от меня не возьмут. Понимаешь?
- Понимаю.
- Передай им эти деньги, пожалуйста.
- А что я скажу этим людям?
- Что ты из фонда "Дети и здоровье" или "Детство без рака"... Придумай что-нибудь. Скажи, что
Лиза включена в специальную программу. Передашь?
- Конечно. А если я... добавлю сюда своих денег?
- Спасибо, - впервые за время их знакомства Киреев прикоснулся к ее руке. - Спасибо. А это тебе
в благодарность от меня. Пятнадцать лет стихи не писал. Это первые. - И Киреев вместе с пакетом
протянул Софье розовый листок.
Пока она читала, он осматривался по сторонам. Опять долгий взгляд Софьи (Киреев про себя называл
его "синяя вспышка").
- У тебя есть дочь?
- Нет. Ни дочери, ни сына.
- А почему тогда ты это написал?
- Сам не знаю. Пришли строки - все.
- Мне очень понравилось. Правда. Ты меня слышишь?
- Что? Конечно, слышу. Соня, ты ничего не замечаешь странного?
- Странного?
- Ну да. Вон в том углу, посмотри незаметно, сидит мужчина.
- В коричневой куртке? Серенький такой.
- Как ты о людях... Скорее, неприметный.
- Вижу. А что?
- Сам не знаю. У меня такое ощущение, что он думает о нас.
- Ты телепат?
- Вроде нет.
- Вообще-то, Михаил Прокофьевич, это вы с высоты своего возраста во мне только маленькую
девочку видите. Другие, представьте себе, красивую женщину. У человека просто есть вкус.
- Во-первых, я красивую женщину называю девочкой именно с высоты своих лет, а во-вторых, Соня,
здесь что-то другое. Не могу объяснить...
Неожиданно он встал и направился в сторону столика, где сидел мужчина. Софья видела, что они
перекинулись несколькими фразами. Киреев вернулся к столику.
- Поехали?
- Ну что? - спросила Соня уже в машине. - Предчувствия его не обманули?
- Ты знаешь, он вздрогнул, когда я подошел.
- Не удивительно: задумался человек, а к нему подошли, вот и вздрогнул. Кстати, о чем ты его
спросил?
- О чем? Спросил, не мог ли я видеть его в Пошехонье-Володарском два года назад.
- А это где?
- За Ярославлем.
- Почему именно там?
- Не знаю. Лицо у него пошехонское.
- А какие лица у пошехонцев?
- Как у него.
- Понятно. Признайся, ты очень любишь детективы?
- Сдаюсь. Будем считать, что мне показалось.
Минут через двадцать они приехали на Щелковский автовокзал.
- У тебя есть билет? - спросила Софья.
- Нет.
- А если билетов не будет? Надо было заранее заказать. Мог бы мне сказать.
Киреев промолчал.
- Нам в какую кассу?
- Ты будешь смеяться, но я не знаю. Пока не решил.
- Я думала, что уже ничему больше не удивлюсь. Ошиблась.
Они стояли около огромного табло с расписанием рейсов автобусов.
- Теперь я понимаю, почему от тебя ушла жена.
- Не понимаешь. Я тогда был другим.
- Ой ли?
- Да. Жил строго по расписанию. Как скорый поезд.
- Зато сейчас ты отрываешься по полной программе.
- Точно.
- Что думаешь делать?
- В Одоев бы поехал, там у меня друг живет. Но шесть часов ждать неохота. Кашин - хороший
город, но он в другую сторону от Старгорода.
- Михаил, а если поехать в Новоюрьевск?
- Не искушай меня, женщина. Я и так слаб еси.
- И как же ты будешь выбирать себе рейс?
- Буду ждать знака. Ты спешишь? Давай прощаться.
- Не лишай меня, пожалуйста, такого удовольствия. Нет, не права Кремер. Жить надо в России.
- Кто это?
- Так, подруга моя, в Германии живет. Будет ей о чем рассказать. Я раньше с мистиками не была
знакома.
- Ну и как?
- Впечатляет.
В это время раздался голос дежурной по вокзалу:
- Внимание! От двенадцатой платформы в 11.45 отходит автобус на Болхов.
- Соня, сколько времени?
- 11.42.
- Как я понимаю, в Ынторсура-Бузэулуй отсюда автобусы все равно не ходят...
- Куда не ходят? - переспросила Софья.
- Ынторсура-Бузэулуй. Подробности тебе Лиза расскажет. Пойдем, если одно место в автобусе будет
- вот мне и знак.
- А если больше, чем одно?
- Тогда это не знак. Кстати, Болхов - не в Орловской области?
- Спроси что-нибудь полегче. Я не знала, что есть такой город.
Они подошли к автобусу. Шофер уже принес путевку.
- Земляк, - спросил его Киреев, - местечко до Болхова есть?
- Как раз одно, - крикнул кто-то из пассажиров.
- Садись быстрее, - бросил шофер.
- Спасибо, - Киреев поднялся на две ступеньки и обернулся. - А проститься времени не осталось.
Прощай, девочка Соня.
- До свидания, вестник.
- Если доберусь до Старгорода, то...
Двери закрылись. Автобус медленно отошел от платформы. Софья полезла в сумочку за ключами от
машины. Мимо нее сновали люди, много людей. Но почему-то ее внимание привлекло коричневое
пятно, которое она могла видеть боковым зрением. Софья обернулась. Это был "пошехонец", человек
из кофейни. Воронова вздрогнула, не веря своим глазам. Посмотрела в ту сторону - коричневого
пятна уже не было.
Только что она видела действие киреевской мистики. Недавно она смеялась и над его, как она
считала, подозрительностью.
- Это вж-ж - неспроста, - процитировала Софья свою любимую детскую книжку. Но ей не хотелось
смеяться. На душе было скверно.
Глава двадцать вторая
"Наконец-то свободен!" - произнес Киреев, когда автобус миновал последние московские
строения. Однако слова прозвучали явно фальшиво. И чем дальше от Москвы увозил автобус Михаила
Прокофьевича, тем сквернее становилось у него на душе. Всю последнюю неделю он прожил на
эмоциональном подъеме, вызванном готовящимся отъездом. И вот отъезд уже реальность. А что
дальше? Смешно сказать, но только сейчас Киреев подумал о том, что в дороге его может застать
дождь, что ему надо где-то спать. Он положил в рюкзак томики любимых поэтов - Пушкина,
Тютчева и Баратынского, взял Библию на русском языке, но не догадался взять в дорогу плащ и
спальник.
В голове возник мотив песни из фильма "Обыкновенное чудо". Ее пел Андрей Миронов. Слова Киреев
знал плохо - только немного вначале, но сама мелодия, удивительно грустная и светлая, как нельзя
лучше подходила под его теперешнее настроение:
Давайте негромко, давайте вполголоса,
Давайте простимся светло.
Минута, другая, и все успокоится,
Что было, то было - прошло.
Впрочем, Михаил Прокофьевич не был уверен в правильности слов, которые он тихо напевал, закрыв
глаза. Но окончательно уйти в себя не удалось. Сосед Киреева, мужчина средних лет, читал журнал. В
журнале было мало текста, но много фотографий. У соседа оказалась, по всей видимости, забавная,
но не всегда безобидная привычка: он комментировал только что прочитанное вслух. Сквозь
монотонный шум мотора Киреев мог слышать: "У Мадонны родился сын... Шерон Стоун перенесла
операцию... Мина Сувари вышла замуж... Наши звезды предпочитают итальянскую сантехнику..."
- Твою мать, - чертыхнулся человек и повернулся к Кирееву. - Только и остается что материться.
Сейчас приеду домой, там у меня печное отопление и удобства на улице, а они мне показывают, на
каких толчках все эти певцы и певички сидят. Разве это справедливо: всю жизнь вкалывал, а
нормальных бытовых условий не заслужил, и вот, смотрите, звезда эта - блин, слово-то какое
придумали - одну песенку спела - и уже звезда, - может себе позволить эту, как ее... - И мужчина
прочитал по слогам: - Джа-ку-зи. Мне скоро полтинник стукнет, и не знаю, что это такое, а у нее
есть.
И он смачно выругался, найдя рифму к слову "звезда".
- Нет, в самом деле, зачем они людей дразнят?
- Вы меня спрашиваете? - отозвался Киреев.
- Но вы что-то об этом думаете?
- Я не понимаю: зачем тогда надо было покупать этот журнал?
- Как зачем? А что семь часов в дороге делать? Да и программу здесь печатают.
- И все-таки, вы же этот журнал выбрали. Вам интересно, сколько платьев осталось от принцессы
Дианы? Вы поклонник творчества Мины Сувари?
- Я не то что Мину, я и бомбы никакой не знаю.
- Тем более.
Оказалось, что их разговор слышали другие. Первой в него вступила женщина, сидевшая напротив
Киреева. Спортивная одежда, бодрый вид, тележка у ног - все выдавало в ней любительницу
активного отдыха и заядлую дачницу.
- Это все из Америки к нам пришло. Желтая пресса. Оболванивает людям мозги...
- У нас чуть что - во всем Америка виновата, - перебил женщину уже ее сосед - мужчина лет
тридцати. - Ругаем ее, ругаем, а телевизоры давно американские смотрим, хлеб у них покупаем, про
их артистов читаем, за их команды в хоккей болеем. Вы посмотрите, этот журнал у половины автобуса
в руках.
Начался спор. Общественное мнение склонилось в пользу женщины. Народ пришел к выводу, что
Америка живет хорошо только благодаря тому, что на нее работает практически весь мир, что их
культура - дешевка, и только из-за предательства власти наша страна становится слабым и
беспомощным придатком в мировой системе.
Кирееву стало смешно. От "дачницы" не укрылась усмешка Михаила Прокофьевича:
- Вы не согласны?
- Почему же? Я всегда и со всеми соглашаюсь.
- То есть вам все равно?
Киреев на секунду задумался. Потом сказал:
- Хорошо. Представьте себе: на берег водного потока выходят трое. Один говорит: какая огромная
река, мне ее не переплыть. Придется поворачивать обратно. Второй обрадовался: надо же, ручеек!
Можно попить водички. А третий ничего не заметил - перед ним расстилалась бескрайняя, безводная
саванна. Первый из этих трех был муравей, второй - шакал, а третий - слон.
- И что эта басня означает?
- Наверное, только то, что каждый из этих трех был по-своему прав. Вот для вас Америка - зло, для
вашего соседа, наоборот, страна для подражания. А для меня без разницы - есть эта Америка или
нет.
- Не поверю.
- Ваше право. Телевизор я стараюсь не смотреть, журналы про красивую жизнь не читаю... И еще.
Если я скажу, что мне нет дела до страны Буркина-Фассо, вы мне поверите?
- Но вам не все равно, как вы живете, - вступил в разговор сосед Киреева.
- Простите, а это зависит от Америки?
- Это зависит от многих причин. И от Америки тоже.
- Помните, с чего начался наш разговор? Вам не нравится, о чем пишет журнал, но вот что
интересно: через неделю вы опять купите его.
- Да это все жена, она просит...
- Не лукавьте, пожалуйста. Все дело в вас самом. Легче всего придумать страшилку и все свои беды
сваливать на нее. Труднее всего сделать что-то самому.
- А что я могу?
- Для начала не покупайте этот журнал. Вы спокойно проживете, не узнав, сколько детей у Мадонны
и сколько было любовников у принцессы Дианы. А программу телевидения можно и в своей районной
газете прочитать.
- Вы и впрямь считаете, что этого достаточно? - насмешливо спросила Киреева "дачница".
- Я считаю, это лучше, чем сотрясать воздух в проклятиях врагу, придуманному себе в оправдание.
- Себе в оправдание?
- Конечно. У меня есть знакомый. Его сыну лет четырнадцать - на западной музыке, западных
фильмах просто помешан. Отец, разумеется, ругает Америку. Я возьми и спроси его, когда он читал с
сыном что-нибудь отечественное, когда сына куда-нибудь свозил: в Суздаль или Плес - у него
машина есть. Знаете, что он мне ответил? Когда вырастет - пусть тогда и ездит, мне надо деньги
зарабатывать, а не по суздалям мотаться. А читать... Пусть с ним в школе читают, за это учителям
деньги платят.
- Ваш приятель не прав, конечно. Но как вы не понимаете, что разрушительные силы - огромны.
Они бьют по нашей культуре, традициям...
- Вы все верно говорите, но что проку от ваших слов? Демонизируя врага, вы тем самым делаете его
сильнее, а себя слабее. Правильно сказал ваш сосед: журнал этот у половины автобуса. А издание,
которое пишет о традициях и культуре, в момент прогорает. Знаете почему?
- Почему?
- Потому что все это притягивает, - Киреев ткнул пальцем в журнал, - подсматривать за кем-то в
замочную скважину. Это действует не на духовную сферу, а совсем на другие точки. Но разве себя,
родного, будешь осуждать за это? Ни за что. Америка, жена, кто угодно виноват, но только не я.
- Как вы ловко все перевернули, - возмутился мужчина. - Это я же виноватым и оказался. Хорошо,
выброшу я этот журнал, дался он вам. Он что, перестанет выходить, другие прекратят его читать?
- Какое вам дело до других, как и до Америки? Как мне журнал, так вам она далась. Мне кажется,
нации - как люди. У всех разный возраст. Есть нации древние, например, китайцы. Посмотрите, как
они относятся к еде, здоровью, природе - на самом деле, пожилые люди, да и только. Американцы -
нация- подросток. Представьте себе 15-16-летнего паренька или девушку - и все поймете об
американцах. Они жизнерадостны, непосредственны - если вы увидите где-нибудь в музее старичков
с голыми петушиными ногами, равно как и старушек в шортах - не сомневайтесь, это американцы. Вы
посмотрите, кто у них любимые национальные герои: супермены, Микки-Маус, человек- летучая мышь.
Читают они в основном комиксы - серьезные книги не для них.
- Я слышала, что они из "Анны Карениной" комикс сделали...
- Правильно. Едешь в машине по прекрасной дороге и слушаешь пересказ толстовской книги... Что
еще вспомним? У детей есть такая страсть: они, к примеру, фильм посмотрят и не успокоятся, пока
взрослым его не перескажут. А когда те сами будут фильм смотреть, все норовят комментировать
действия. Это - американцы. Они что-либо узнают, во что-то поверят - и не успокоятся, пока других
в свою веру не обратят. Им не важно, в чем надо убеждать - в пользе биодобавки или необходимости
уверовать в Христа.
- Причем я читала, они из религии шоу делают...
- Так оно и есть. Они же подростки. Это мы на кухнях мировые проблемы обсуждаем. Тайсон, их
чемпион по боксу, кому-то ухо откусил - они это всей своей страной месяц обсуждали.
- И какой же из всего этого вывод? - спросила женщина, которая в данный момент полностью была
согласна с Киреевым.
- Делайте его сами. Для меня он очевиден: если одно стихотворение Пушкина для меня значит
больше всего того, что они там насочиняли и написали, почему я должен бояться их культурной
экспансии? Согласитесь: если вы пойдете во двор играть с маленькими девочками в "классики" - это
будет смешно.
- А какая, простите, связь?
- Самая прямая. Будьте верны своей культуре, своим традициям, воспитайте в них своих детей и
внуков, помните, откуда мы, кто мы, какая духовная глыбина стоит за каждым из нас - и неужели
одного Микки-Мауса не одолеем?
- Вы утрируете...
- Безусловно, но самую малость...
- Легко сказать - воспитайте. А как?
- Разумеется, не словами. Делами. Живите в той культуре, к которой принадлежите.
- Я стараюсь, но моих, например, детей все равно тянет на все заморское.
- Не беда, просто у них возраст такой - он соответствует пока американской культуре. Потом
вырастут.
- Вы оптимист. Кстати, если речь зашла о возрасте наций, сколько нам лет?
- Сколько лет? Около сорока. Средовек, как говорили в старину.
- Самый кризисный возраст, - заметил сосед Киреева.
- Правильно. Сомневаешься во всем: в себе, в других. Растерян, кидаешься от одного к другому,
пытаешься понять, зачем ты живешь.
- Вам не кажется, что этот период у нас затянулся?
- Это не для моего ума вопрос. Я только знаю, что силы и отдельный человек, и нация должны
черпать из прошлого - своего прошлого. Применительно к нации - это и есть те традиции, о которых
мы говорили. Забудем их окончательно - русской нации на Земле больше не будет.
- Но вы же сами говорили, что нам не страшна американская культура?
- Американская культура не страшна, страшно собственное беспамятство.
- И все начинается вот с этого журнала? - сосед Киреева не успокаивался.
Киреев выдержал его насмешливый взгляд:
- Им может все закончиться.
Сосед отвел глаза:
- Давайте спать. Ни к чему хорошему такие разговоры не приводят.
- Ваша правда, - согласился Киреев.
Он был недоволен собой. Получилось как всегда: то, что хотел сказать, - сказать не получилось.
Одни высокопарные фразы. Только других людей обидел. А они... они все равно останутся при своем
мнении. Духовность, традиции, память прошлого - у человека удобства на улице, а у юной певички
есть джакузи, о котором этот человек и не слыхивал. Для него это главное, а не какая-то абстрактная
культура. А у того парня, напротив, отношение к Америке совсем другое. Он знает, что такое джакузи,
и еще надеется успеть заработать на него. И заработает - наш человек настойчив - была бы цель
поставлена. И времени побольше. Жаль только, что цель - из области сантехники.
Киреев закрыл глаза. Американцы, джакузи, неведомая Мина Сувари - все закружилось в голове
хороводом из чьих-то лиц, цветовых пятен, обрывков фраз. И он провалился в сон.
В комнате стоял дым коромыслом, на столе - гора бутылок: пустых, начатых, полных. Полчаса назад
Юле позвонил Кузьмич и приказал явиться по этому адресу. Она ехала сюда и готовила себя к
худшему. Что являлось этим худшим - Юля не знала. От Кузьмича можно было ждать всего. Сейчас
"зачитает приговор": за понесенные моральные и материальные убытки пустить эту дуру, то бишь ее,
Селиванову Юлию Антоновну, "по кругу". Бр-р. Она представила себе "ребятишек" Кузьмича,
особенно двух громил, которых все звали Боб и Доб - сокращенно от Бобчинского и Добчинского.
Говорят, так назвал эту неразлучную пару - Бориса и Николая - их шеф, Кузьмич. Забавно, но пьеса
Гоголя "Ревизор" была у Кузьмича любимой. По крайней мере, он любил ее цитировать. Когда к нему
нужно было кого-нибудь доставить, Кузьмич обычно говорил: "А подать-ка мне Тяпкина- Ляпкина".
Вот сейчас этой "Тяпкиной-Ляпкиной" была она.
Однако ее встретили приветливо. Шурик сразу подвинул к ней пивную бутылку. Это был хороший
знак.
- Мы тут кой-какой баланс пытаемся свести, - после короткого приветствия обратился к Юле
Кузьмич. - Мне надо будет на недельку-другую отъехать. Есть дела поважнее вашей иконы, но и ее
упускать не хочется. Значит, уплыла иконка, а?
- Кузьмич, я все объясню...
- Не надо. Мне Шурик уже все рассказал, а я ему как себе верю. Если он говорит, что давно такой
смышленой телки, как ты, не встречал, значит, так оно и есть. Кто не работал, тот не прокалывался.
Понимаешь меня?
- Понимаю.
- А коли понимаешь, давай-ка своей смышленой головой кумекай. Я, девочка, не люблю
проигрывать. Икона эта должна быть у нас. Понимаешь меня?
Юля не успела ответить. Вмешался Шурик:
- Не заводись, Кузьмич. Зачем пугаешь человека? Думаешь, она сама не хотела эту икону получить?
Другое дело, что Воронова непростой штучкой оказалась.
- А ты не учи меня жить. Я не пугаю. Ты что, не знаешь, как я на самом деле могу пугнуть? Я
проигрывать не умею, понимаешь меня? И если ты радуешься, что какая-то Воронова тебя вокруг
пальца обвела, то я другой человек.
- Не радуюсь я. Мы с Юлькой поэтому сложа руки не сидели. Но ты - начальник, тебе решать, что
дальше делать.
- Вот это другой разговор. - Кузьмич отхлебнул пива. - Ты Гоголя что-нибудь читала? -
неожиданно спросил он Юлю.
- Читала. "Ревизор", "Мертвые души"...
- Про души ничего не скажу, а вот Городничий правильно говорил: "Я всех в бараний рог скручу" -
и всю губернию в руках держал. Поэтому империя и пала, что таких людей дураками выставляли. Он с
понятием был человек. Понимаешь меня?
- Понимаю.
- А ни хрена ты не понимаешь. Устроили, бля буду, слежку. За каким, спрашивается? Домработницу
в лес везти. Тьфу! Нет, говоришь, больше иконы?
- "Я как будто предчувствовала: сегодня мне всю ночь снились какие-то две необыкновенные крысы.
Пришли, понюхали и пошли прочь", - неожиданно процитировала Гоголя Юля.
- Чего-чего?! - Кузьмич пришел в восторг. - Слушай, ты мне нравишься. Приятно встретить
начитанных людей. Мои придурки, наверное, только "Филиппка" из школы помнят.
- Это про дельфина, что ли? - спросил доселе молчавший Доб. - Я по видику смотрел. Только ты
путаешь, его Флиппером звали.
- Кого?
- Дельфина, кого же еще?
- Филиппок - это крестьянский мальчик, понял? Учиться он очень хотел. Вот про него Толстой и
написал.
- А дельфин здесь при чем?
- Слушай, я сейчас зарыдаю. Не позорь ты меня. Путаешь, говорит он мне. Умереть, не встать. Эта
деваха сейчас из "Ревизора" сцену читала. Учись! Ладно, кто из вас начнет? - обратился, наконец,
Кузьмич к Шурику и Юле.
Селиванова ответила:
- Пожалуй, я. У Вороновой подруга есть...
- Воронова, Воронова... Скажи, а у нее отца не Владимиром Николаевичем звали? Хотя, сколько в
Москве Вороновых...
- Это дядя ее.
- Дядя? Что же ты мне сразу не сказала? Нет, ребята, эту девку мы трогать не будем. Я уважал
покойного Воронова. Дружить не дружил, врать не буду, но уважал.
Шурик явно поскучнел.
- Все, деваха, можешь идти. Шурику телефончик оставь - ты ему приглянулась, а про это дело я,
считай, забыл.
- Ты какой-то чудной сегодня, Кузьмич, - переглянувшись с Юлей, заговорил Шурик. - Наверное,
"Мертвые души" начал читать.
- Давно по морде не получал, шутничок?
- Давно. Юлька тебе с самого начала говорила, чтобы девку эту не трогать. А икону мы сейчас не у
нее брать будем. Она отдала ее.
Юля сразу поняла хитрость Шурика. Она без его перемигивания уже знала, о чем надо говорить
Кузьмичу, а о чем промолчать.
- Как отдала? - переспросил Кузьмич.
- Дело вот в чем, - подключилась к разговору Юля. - Софья Воронова сирота, ее дядя воспитал. А
когда Воронова того... убили, ей, видимо, мысли всякие в голову полезли.
- Продолжай, пока не очень понимаю.
- Пришел к ней как-то земляк ее, поговорили они о родных местах, вот Воронова и
расчувствовалась. Отдала, короче, она икону. То есть не ее это теперь икона. И мы забудем о
Вороновой. Все, нет ее для нас.
- А кому отдала, мы знаем.
- Вот это самое главное. Я ведь с этого и начала. У Вороновой есть подруга. Я к ней подъехала.
Короче, она мне все про этого типа рассказала. Он больной...
- Кто больной, тип этот?
- Да, у него рак.
- Господи, с вами не соскучишься. Рассказывай дальше.
- Ему вроде бы мало осталось жить. Вот он и продал свою квартиру, взял икону и отправился на
родин
...Закладка в соц.сетях
