Жанр: Драма
Мор. Роман о воровской жизни, резне и Воровском законе)
...нях побывал. Непременно надо избегать
маленьких жилищ - в них не развернешься, нет свободы передвижения: Рест
признался в наличии у него клаустрофобии. Он подолгу выбирал себе жертву, объект
созерцания: в большом доме, объяснил он, места всем хватает, в одной из комнат
люди ужинают или кувыркаются в постели, а в это время в других ты изучаешь их
библиотеку или питаешься. И от важности этих мерзавцев, от их святости ни хрена
не остается. Можно и пошутить... Однажды одну церковную крысу он застал с
молоденьким парнишкой и так их напугал - обкакался бедолага.
Как-то, можно сказать случайно, Рест в ресторане "Глория" познакомил Враля с
ревельскими джентльменами удачи в интернациональном составе - эстонцем Кала и
русским Рашпилем. Славянские воры и грабители старались слиться с ревельскими
специалистами данного профиля жизни. Они прибыли в эти освобожденные
социалистическими преобразованиями от буржуазных предрассудков государства в
надежде встретить организованную уголовную цивилизацию и оказались
разочарованными: здешние буржуазные жулики были все исключительно
индивидуалистами, у них напрочь отсутствовало коллективное сознание, все тут
дудели в свою дуду на сравнительно примитивном профессиональном уровне. Славянам
предстояла трудоемкая миссионерская деятельность, и они включились в нее с
полной отдачей, внедряя в эту дремучую отсталость свежую уголовную мысль; на
взгляд миссионеров местные языческие души были единственно пригодны в качестве
наводчиков и барыг (торговцев краденым - жарг.). Рашпиль был и вором, и
грабителем одновременно: больше грабителем, - воровал при случае. Значит, по
воровской конституции вором в законе быть не мог. Кала же представлял из себя
наводчика, был как тот шакал при тигре в романе Киплинга.
На Враля знакомство не произвело благоприятного впечатления. В связи с этим Рест
убеждал его, что и интеграция уголовников на интернациональном уровне
достигается все же куда проще, чем у марксистов, несмотря на общность интересов
даже при несхожести специфики как тех, так и других: у уголовников отсутствуют
националистические амбиции. Рест был большой ученый. Он рекомендовал Вралю не
пренебрегать обществом этих двух представителей интернационализма из-за того,
что, может быть, у Враля могут возникнуть антипатии к физическому труду на
каменоломне. В результате однажды по наводке Кала они должны были навестить -
пригласили и Враля - живущую в двухстах километрах от Ревеля одинокую женщину,
которую Кала представил друзьям как исключительно аморальную, что заключалось в
партбилете и излишней состоятельности. Проживала эта контра на хуторе в
отдалении от других домов - у леса. Уже при подходе к ее дому, Рашпиль сунул
Вралю пистолет "Вальтер" и объявил категорично, что после ликвидации женщины они
с Кала подойдут. Вралю поручалось идти на мокроту из-за того, что эта женщина
знала личность Кала. Рашпиль же, само собой, русский, что тоже могло испортить
дело. Для Враля предложение было неожиданно, такое не предусматривалось. Не
испытывая к интернациональному уголовному симбиозу особых симпатий, он из
полученного "Вальтера" стал палить по своим компаньонам, не с целью их убить, но
напугать, что удалось превосходно: сломя голову, проваливаясь в сугробах, Кала с
Рашпилем спаслись бегством. Враль же направился в дом жертвы и рассказал обо
всем хозяйке. В благодарность приобрел ее расположение и разрешение бывать у
нее, ночевать, если у него в том будет надобность.
Знакомство с интернациональной уголовной интеграцией для Враля завершилось
плачевно. Возможно, отчасти тому посодействовал тот случай, когда Враль как-то,
за несколько дней до описываемых событий, обнаружил у одной своей ревельской
подруги Кала и удалил его с поля зрения примерно таким же ударом в челюсть,
каковым когда-то заслужил уважение воров в Краслаге, свалив Треску. Кала
оказался злопамятным. В результате, когда Враль однажды пришел отдыхать на хутор
женщины, фактически им спасенной, она тайком позвонила в милицию, и Враля среди
ночи бессовестно и грубо разбудили, доспать ему было предоставлено уже в камере
предварительного заключения. Почему же такая неблагодарность? Оказалось, эту
состоятельную хозяйку с партбилетом обворовали, проникнув в ее дом через старую
забитую дверь, о существовании которой Враль даже не подозревал.
И, конечно же, кроме Враля, кого могла подозревать бедная женщина, ведь только
он пользовался ее домом в качестве убежища. Она знала - он этого от нее не
скрывал, - у него с властями конфронтальные взаимоотношения. Узнав, в чем его
обвиняют, Враль не сумел доказать, что настоящие воры те, от кого он однажды
получил пистолет "Вальтер". Для милицейских психологов этот криминальный опус не
поддавался расшифровке. А посему Вралю присудили за все его неудачи (вспомним
его вещий сон в Кировоградской тюрьме) десять лет лагерей строгого режима.
Последовали тюрьмы, пересыльные камеры, мухи, вагон-заки и наконец - на этот раз
Уральские лагеря.
2
Благодаря введенной вновь смертной казни резня в лагерях прекратилась. Воров
все-таки принудили работать. Старые честные воры, которых называли "последними
могиканами", уходили в закрытые тюрьмы. Вернее, их, отказывающихся идти в ногу
со временем, изолировали от всех. Примерно в те же дни объявилась новая масть -
"ломом подпоясанные" - работяги, которым надоела тирания блатных, в том числе и
"сук". Прогнав блатных, они сами правили внутренней жизнью в зонах. Воров, сук и
прочие масти везде в лагерных управлениях объединили. Главные неписаные
параграфы воровского закона оказались нарушены почти всеми ворами (за
исключением "могикан", обрекшихся на жизнь в тюремной камере пожизненно), и
никто уже не принимал всерьез во внимание, если встречались иногда на воле
индивидуумы, объявившие себя честными "ворами в законе".
Прекращение резни проявлялось даже в мелочах лагерной жизни - может, не особенно
заметно тем, кто в зоне неотлучно, - но после долгого отсутствия, когда немного
порезвился на воле, сразу бросалось в глаза: когда Враля запускали в зону, его
даже как следует не обыскали и не заставляли прыгать выше собственного члена, не
заглядывали в задницу... прогресс! Всегда заглядывали, сегодня - нет: доверие,
культура, эволюция. Благодаря краслаговским собаководам, подстрелившим его, он
был избавлен от тяжелого труда, который он вовсе не отрицал, но не любил из-за
сопутствующих различных неудобств: насекомые в тайге, террор конвоя, шмоны.
Слоняться же в зоне без дела его деятельная натура не позволяла. Он увлекся
земляными работами - организацией подкопов из зоны. Администрацией системы
промывания мозгов такое вообще-то не поощрялось. Работники кума и начальника
режима усиленно искали эти подземные сооружения, многие подкопы Враля сладились
(были обнаружены - жарг.). Скоро "засветился" и сам организатор, после чего
местный кум вежливо обещал ему, что сгноит его в тюрьме, в чем Враль сильно
засомневался: до сего времени ему хоть и встречались сырые тюрьмы, но все же не
до такой степени, чтобы кто-то мог в них заплесневеть.
Между кумом и Вралем с этого дня началось как бы соцсоревнование: на Враля было
нацелено внимание всех стукачей и просто "хороших" людей, о каждом его вдохе
докладывалось куму. Наконец, это стало надоедать, и Враль решился на попытку
разнообразить существование, попросился в бригаду и спрятался в тайге -
оцеплении - с целью дождаться в болоте снятия охраны с вышек, чтобы прогуляться
в тайге подольше и дальше. Его нашла собака, она оттаскивала-разбрасывала лапами
дерновые пласты, укрывавшие его, затем Враля грызли уже штук восемь собак... и
откуда их столько взялось? И так скоро?.. Со всех сторон на него сыпались удары,
и бьющих было столько, что они друг другу мешали; били прикладами автоматов,
палками, ногами. Получив очередной удар по лбу, на сей раз, по-видимому, замком
автомата, он потерял сознание. Когда очухался, град ударов все еще продолжался.
Оно и объяснимо: солдаты, искавшие его трое суток, промочили ноги, проголодались
и все по вине одного обормота. Каждый стремился стукнуть хоть раз, а некоторым
так и не удалось из-за тесноты. Офицеры стали отнимать Враля у взбесившихся
солдат. Возможно боялись, что убьют, а здесь - внутри оцепления не положено было
(труп могли бы и вытащить в тайгу, словно его там и настигли, но уж очень много
свидетелей - поди знай, кто чем дышит, вдруг кто-нибудь, где не надо,
проговорится или даже настучит...) Не положено, значит не положено... Выяснилось,
что и идти Враль не может, - его лицо оказалось до того... не лицо: залито кровью,
один глаз и вовсе не видел. Тогда один из офицеров спросил:
- Меня различаешь?
- Одним глазом, - прошептал Враль. Он был почти гол, собаки все на нем
разорвали.
- Ориентируйся на меня, иди следом, - велел длинный.
Они двинулись в путь: длинный впереди, за ним, отстав на три-четыре метра,
Сильвестер Враль, потом молча шли офицеры, за ними солдаты и самоохранники -
матерились, смеялись. Те из солдат и самоохранников, кому не удалось ударить
Враля ни разу, зная дорогу, пристроились в удобных местах и ждали. Когда Враль с
ними поравнялся - а он их не отличал от кустов, - на него опять посыпались удары
прикладами. Наконец его, полуживого, доставили в зону, в кабинет кума. Тому
необходимо было узнать, кто помог Вралю вынести сухари в лес и пластами дерна
прикрыться. Враль, отирая руками засохшую кровь, признался честно, что может
рассказать всю историю в трех вариантах, из которых ни один не соответствует
истине... Кум принялся колотить его толстой линейкой - линейка разбилась. Тогда
кум стал работать кочергой, та согнулась, но уцелела. Время от времени Враля
приводили в чувство, поливая водой.
Его отвели в карцер. Окно здесь оказалось без стекол, так что воздухом не
ограничивали. Свежий осенний ветер дул из всех щелей. Враль не мог жаловаться на
духоту, поскольку оказался уж очень легко одет, вернее, вовсе не одет. Кормили
обильно, в том смысле, что он ничего не мог съесть, точнее, очень мало из
штрафного пайка - болел, харкал, плевался кровью. В голову пришел странный
вопрос: какая ему радость, что не родился в африканских болотах в семье негроврабов?
И не нашел ответа.
Когда лагерному начальству стало очевидно, что судить за саботаж Сильвестера
Враля нет нужды, поскольку он, бесспорно, умрет, оно решило, будет лучше, если
зек отдаст Богу душу в своей естественной среде - в зоне, среди себе подобных.
Враля выпроводили в зону. Хорошо, что после месячного отдыха в проветриваемом
помещении он уже стоял на ногах, мог... ходить не ходить, но двигаться. Бывший
фельдшер, работавший в зоне парикмахером (бывший парикмахер - лагерный доктор,
ничего определить не сумел), констатировал, что у Враля эксудативный плеврит и
рекомендовал удалить из легкого жидкость. В данном поселении можно было, в чем
Враль уже убедился, удалить не эксудативную жидкость из легкого, а как жидкость
- всю кровь.
Когда кум с удивлением констатировал бессмертность Сильвестера Враля, он почесал
свою небольшую лысину и согласился: делать нечего, судить Враля нет оснований -
побег не состоялся. Оставить безнаказанным этого мерзавца кум тоже не мог... Устал
он от этого организатора: все время казалось, что тот где-то что-то роет или
другую пакость замышляет. Кум решил, что лучше всего будет им обоим, если Враль
отправится в тюрьму, в "крытку". Чтобы ничего более не организовывал.
Затем были еще попытки к бегству и последующая кара, состоялся и побег до
Красновишерска. И опять его судили, и опять "крытка". На этот раз в Балашеве.
Это была его последняя крытка. Четвертая. К сожалению, у него не было
возможности обозревать эту тюрьму в Балашеве с птичьего полета, потому он не мог
сказать, как она выглядит снаружи. Внутри же тюрьмы мало чем отличаются друг от
друга. Как "организатора", его и здесь поместили в одиночную камеру, и он с
благодарностью вспомнил того кума, который создал ему столь лестную
популярность. Он радовался одиночеству, возможности изучать классически
социалистическую, человеколюбивую литературу из серии: "Жизнь в захолустье", "От
всего сердца" и "Это всё о нем". Радовался одиночеству и потому, что ему надоел
ежедневный человеческий лай как разговорная речь.
До встречи с Мором он совершал одинокие прогулки. В бескрайних просторах
тюремного прогулочного двора его мысли устремлялись в единственно доступном
направлении - в небо, в космос. И, взирая из этого каменного колодца вверх, он
вопрошал пространство про зародившийся еще в детстве интерес: в чем все есть? В
чем есть то, что есть вместилище всего? Что есть вместилище вместилища - в чем
оно? Что есть бесконечность и в чем она находится? Пространство не отвечало. Он
не обижался. Понимал: надо учиться узнавать. Встретился он с Мором в тот день,
когда надзиратель-разводящий решил сэкономить время: на каждую камеру положено
час, а камер многовато - больше, чем прогулочных двориков. Разводящие решили
объединить на время прогулки населения "мирных" камер - не враждующих между
собой заключенных.
- Ты не против гулять со стариком из двести первой? - спросили Враля.
В прогулочном дворе Враль увидел старика и узнал в нем Мора. Семь лет примерно
минуло с тех пор, когда Враль покинул Девятку в Краслаге. За это время он
повзрослел. Смотрелся постаревшим и Мор. Старик впился в вошедшего цепким
взглядом и спросил:
- Ты был в Краслаге?
Весь час прогулки они посвятили узнаванию друг друга. Вспоминали значительных
лагерных людей - имена, клички, привычки. Вспомнили, конечно, Скита.
Мор был тих, но властен. Враль его не боялся, однако не забывал, что этот
согбенный как бы от тягостен жизни человек был на Девятке самым значительным из
воров и, хотя это не рекламировалось, все знали, что настоящий хозяин в зоне -
он. Враль относился к Мору почтительно и как к личности, и как к старшему, и как
- он это четко осознал - к человеку мудрому. Старик не позировал своим
интеллектом, не старался показаться умным, что свойственно многим в блатной
жизни, у которых похвальба выпячивается из всех дыр, и многим, вполне нормальным
и даже образованным фраерам на воле. Старик держался с достоинством, но
раздражал как бы ироническим своим отношением. Бывало, Враль обижался и даже не
выходил гулять или требовал вести его в другой двор. Потом они мирились. Старик
не извинялся, но Вралю хотелось продолжать с ним общаться. Он понимал: жить со
стариком в одной камере он бы не смог.
Обычно их беседы походили на допрос: старик распрашивал Враля о его жизни. Когда
же тот о чем-то рассказывал уже в четвертой-пятой интерпретации, хохотал как
безумный, хрипел, задыхаясь. Бывали и монологи, когда старик просвещал его. Он
любил рассуждать о Боге и загробной жизни. Говорил, что в юности ему случалось
быть в монастыре, но попов ненавидел, утверждал: всё зло - и войны и
преступления - от религии.
Враль о себе рассказал с того дня, как стал себя осознавать, а помнил себя - как
он, бывало, уверял - еще с того времени, когда его и на свете не было. И не
шутил... Он помнил то, чего не понимал: что находился в сфере, куда доходил
раздражавший его серый свет. Ему казалось, там были еще бесцветные и
бесформенные существа. Даже помнил, что одновременно, боясь непонятного света,
он жаждал в нем раствориться, но не помнил своего ухода из той замкнутой сферы и
своего возникновения в беспредельном пространстве.
Мор, конечно, говорил и о жизни воров... Сегодня, завтра, послезавтра - о жизни
воров, о конфликтах, сходках, резне. Месяц, второй и больше - всё об этом... Жизнь
воровская - жизнь Мора. Тем не менее говорил он мало, больше расспрашивал
Сильвестера-Враля. Со временем понемногу разговорился и сам. Из отрывков,
рассказанных стариком про себя, и в уме склеенных Вралем, он составил хронологию
жизни Мора. В ней была его молодость и то единственное деяние, не дающее ему
никогда покоя, - когда он повесил собаку по просьбе бедных, живущих впроголодь,
стариков-крестьян. Потом, с годами, все больше его преследовало воспоминание
этого акта. Он возненавидел этих бедняков, ходивших в церквушку молиться о
спасении. От чего? От кого? Бедностью замученные... Мол, сказано, спасение
достигается через лишения и страдания и молитву, мол, только бедные попадут в
царство Божие. Тогда что им еще вымаливать?! Им самой их жизнью райская
благодать заслужена. А молодого Мора упросили повесить собаку... Если, - вопрошал
Мор, - жизнь человеческая - божий дар, что же жизнь собаки? Кто дал жизнь
собаке? Почему же ее можно повесить, словно негодяя?
Мор говорил о том, что, дескать, не знает Бога в лицо, не может он спросить у
него, в чем он не прав, но кругом на его глазах совершалось столько убийств и
никто ни о чем не переживал. Что же, убить человека проще, чем пса? Это к тому,
что он и человека убил, даже не одного, но это его не мучило. Первой он убил
женщину, когда была революция. До этого его за что-то посадили, по какому-то
подозрению в принадлежности к белым. Освободили по просьбе его невесты. Из
случайного письма к ней он узнал, что комиссар большевиков, когда Мор находился
в большевистской тюрьме, побывал у нее. Мор убил ее кочергой случайно, не
рассчитав силу удара, а потом установил, что комиссар с его невестой просто
вместе учились в одном классе. Опять тюрьма... Опять монастырь... Однажды обокрали
монастырскую церковь (Мор был сторожем), его обвинили, приговорили к черным
работам, - он ушел в мирскую жизнь.
- Шикарно жила эта братва в том монастыре, - рассказывал Мор мрачно, - но это не
для меня: так жить - стыдно.
Как он пришел в воровскую жизнь, в хронологии ясности не было, но сам Мор как-то
сказал, что свободу потерял уже в тот день, когда в юности повесил собаку.
- Все чтят свободу, стремятся к ней, но когда обретешь Бога, тогда и станешь
свободным, и он не есть создатель всего - его самого создали! Ведь я - вор,
всегда жил по воровскому закону, все же всю жизнь вопрошаю себя только об одном:
почему именно я? Почему я это сделал? Казалось бы, пустяк - всего-то собака, а
вот целая жизнь позади, ангелом я в ней не был, но эту старую суку не забыл. Это
самое мерзкое в моей жизни. Хотя свидетелей, понимаешь ли, никаких. Кто мог бы
упрекнуть?.. Я не верю в единого Бога, но во что-то верить надо; если бы в
человеке Бога не было совсем, люди давно сожрали бы сами себя, только в ком-то
из нас он есть, а в ком-то пусто. А каков он, Бог, - кто это знать может?
Враль осознавал, что на его долю всего-то за ничего (окорок и брюки) выпало в
жизни немало испытаний. Он даже стеснялся, что не является достойным
уголовником, и везде врал о своих криминальных подвигах. Оказавшись наедине с
видавшим виды вором, который так просто рассказывал ему о своей непростой и
страшной жизни, Враль поражался его открытости и тоже признался, что стыдится
собственной неполноценности - он никого не убивал и даже воровать должным
образом не научился. Единственно врать умеет и больше ничего.
- Вранье! - возликовал старик. - Это великое торжество? Это дар божий. - Он
потирал руки от удовольствия. - Даже невозможно сказать, какая это прелесть!
Вранье - не ложь, от которой разит интеллигентностью, скользкой и пошлой, вранье
- понятие конкретное, оно бескомпромиссно, вранье - это лестно. Психологи
считают вранье обманом, но обман не всегда зло. Вранье может быть благородно, в
то же время ложь и подлость весьма конкретны. Когда обман лицемерен и лжив, он
не художественен, не приносит удовлетворения даже при благополучном исходе. Если
же ты в состоянии так соврать, что и сам поверишь - это же поэзия! И даже не
важна сама цель - важен процесс, торжество!
- Научиться врать искусно, - говорил Мор, - очень сложно. Но вранье становится
искусством, когда с его помощью безликие явления обретут чарующие очертания,
когда старухи станут девственницами (что в природе встречается и без вранья), а
проститутки добропорядочными (хотя известно, что они часто порядочны в большей
мере, чем дамочки, считающиеся порядочными), когда трус смотрится разумным
человеком, а бедняк чувствует себя богатым и удачливым - значит, счастливым,
ведь недаром говорится: дурак думою богатеет. В итоге - поэзия.
Мор доказывал, что не знает в истории человеческого рода никого, ни разу не
совравшего в жизни, что жизнь без вранья так же невозможна, как невозможна
абсолютная свобода или вечный двигатель, что даже главный библейский персонаж,
проповедуя любовь, достиг чудовищных обратных результатов: во имя этой любви
люди на земле уже столько душили, жгли, резали своих ближних, что ни о какой
правде, святости и милосердии речи не может быть.
А политики! Очень правдивые люди! Посмотри в их добрые, улыбающиеся, искрящиеся
любовью глаза, послушай их прямо и откровенно сделанные заявления и скажи:
можешь ли ты усомниться в чистоте их помыслов, в том, что они мучительно
страдают из-за любви к своим народам? Разве такие возвышенные души способны
соврать? Да никогда! Они лишены божественного дара вранья. Вопрос лишь в том:
почему никто из них не верит другому? А не верит потому, что вообще люди тут и
там в мире все меньше доверяют друг другу, а все из-за этих человеколюбивых
дипломатов, столько раз уже подводивших народы под монастырь. Отсюда и
получается, что народу, поверившему иному политическому честняге, искусно
повесившему лапшу на развешанные народные уши, ничего затем другого не остается,
как класть голову на плаху, отвернув прежде воротничок, чтобы палачам удобнее
было рубить. Случается (редко) иной политикан так умело запудрит мозги, что
народ рьяно ринется следовать его призывам (ему и самому такое в голову не могло
придти) и создает в государстве такой порядок, при котором политикану самому
жить тошно: это называется сыпать пепел на свою голову. Всякий врет в надежде на
пользу для себя, но если это ради подлого приема, причиняющего страдания
безвинным, - уродство безрадостное.
Воры запросто в состоянии управлять государством, - утверждал Мор, - хотя на
самом деле, исходя из положений воровского закона, управляют им сегодня суки. Но
настанет время, править бал станет Беспредел. Настанет день и фраера еще будут
тосковать по воровскому закону, ради уничтожения какового мусора столько сил
потратили. Ведь именно ради этого и отменил смертную казнь тот, кто хотел
показаться мудрее самого Бога - отменил в расчете на то, что без нее, законом
благословимы, мы тут друг друга перережем больше, чем успели бы расстрелять. К
тому же, как нас расстреливать? Мы же не политические фраера, враги
государственных сук... Мы всего-то в некотором смысле конкуренты. Потому и
сделали, чтобы мы сами себя казнили. Но когда честные воры мешать стали, их надо
было остановить, чтобы их влияние не очень разрасталось: ввели обратно смертную
казнь. Резня прекратилась, масти объединили, воров заставили работать - закону
хана. Все-таки убийцы единственно смерти боятся; хорошо было резать, когда
государство за это не убивало... А ведь и библейский Бог смертную казнь применил,
предав огню Содом и Гоморру, затем утопив весь род людской, переставший ему
нравится. Таким образом, преступление идет от Бога, без воли которого ничего не
делается. Что же удивительного, что людьми правят преступники... Теперь суки! Если
бы правили воры, в государстве бы такого блядства не было. Но тут, сколько бы
земле не крутиться, мало что изменится. Ведь как это происходит? Умный вор, -
рассуждал старик, - старается ладить с ментами, а мент есть винтик. Выгоднее
иметь дело с его шефом и, если это вору удается, тогда и шеф - жулик, который, в
свою очередь, налаживает контакты с вышестоящим начальством. В случае
благополучного результата вышестоящее тоже становится... или уже стало преступным
и наверняка налаживает перспективные отношения с более высокими чинами. Что
должен делать в такой схеме по-настоящему умный вор? Он должен наладить
отношения с министром, купить его. А еще лучше самому поступить в Высшую
партийную школу, чтобы стать министром. Но тогда он, по старому воровскому
закону, сука и его надо резать. Вот и выходит, правят-то суки. Принципиально вор
должен приспосабливаться и совершенствоваться, захватывая, проглатывая,
размножаясь, стремясь в конечном итоге превратиться во всемирную идею, становясь
таким образом правом, идеологией, вынужденной, увы, начать борьбу с левыми
движениями, тоже и с воровством - вор должен начать бороться с собственным
хвостом... Но так было всегда. В мире сплошная круговерть проституции. Право
повелевать, давать и брать всегда достигалось интригами, обманом, коварством,
кровопролитием, одним словом - преступлением. Так кто же наши правители?
- Но воры, что в правительстве, были бы умны, если бы брали умеренно, дали бы и
рабам дышать, кушать, пить, чтобы размножались и пахали они на умного вора.
Когда же они обирают мужика дочиста, то им скоро и самим брать станет не у кого,
и такие правители даже глупее, чем суки. Беда в том, что наши воры, как только
станут правителями, возомнят себя честными людьми... Губительно! Хуже нет, когда
стараешься изменить своей природе, отсюда всякая путаница.
Два года "гуляли" вместе Мор и Враль. Старый вор и человек, стесняющийся, что он
не преступник. Во всяком случае полноценный. Мор имел основание относиться к
Вралю снисходительно... Одиночество сблизило обоих, но не настолько, чтобы
согласились они постоянно находиться в одной камере. Они не в одном лишь
прогулочном дворе общались: они переговаривались - перекликались через решетки
своих небольших окон. Их жилища помещались недалеко друг от друга, хоть и на
разных этажах. Тюрьма, вообще-то говоря, не отличается молчаливостью, несмотря
на "цензуру" надзирателей. Часовые на вышках по-разному реагировали на их
общение из окна в окно, как и на "коня" с "подогревом" (бечевку с выпивкой -
жарг.), которого, случалось, Вралю приходилось принимать. Но был у них и сво
...Закладка в соц.сетях
