Жанр: Драма
Галлоуэй, мой брат
...отправился обратно и снова растянулся на песке. Мне показалось,
что пляжик стал меньше... А дождь все не унимался.
Если бы найти что-нибудь подходящее и заклинить в этой расщелине, чтоб
получилась опора для руки... Только ничего тут подходящего не было. Я вдруг
подумал, что можно найти палку, но здесь не было даже палок, а копье у меня
не такое прочное, чтобы выдержать мой вес, даже если бы трещина оказалась
достаточно глубокой и его можно было в нее засадить... Но только она была
совсем неглубокая.
Если бы здесь что-нибудь было... Но есть ведь!
Мой кулак.
Если я изловчусь и выпрыгну из воды так высоко, чтобы вбить в трещину
сжатый кулак, то смогу повиснуть на нем. Если пальцы разожмутся, ну, так я
свалюсь обратно в воду, но зато если удастся удержать кулак сжатым, то я
смогу подтянуться повыше и заклинить в трещине второй кулак, а тогда уже
можно будет перехватиться за край скалы.
Что-то подсказывало мне, что надо попробовать - и поскорее. Дождевая
вода, сбегающая с горы, еще не достигла озерца, но скоро в него хлынут
потоки из мелких ручейков и оврагов, мой крохотный пляжик зальет в считанные
минуты, и я вынужден буду непрерывно плавать, пока не выбьюсь из сил.
А силы эти и так быстро иссякали. Подкрепиться мне было нечем, я был
полудохлый после побега, карабканья по горам, вечных поисков еды, после этой
постоянной борьбы за существование. И если придуманный мною способ не
сработает, то другого я уже не успею придумать... Нет, он просто обязан
сработать!
Я переплыл через озерцо и снова посмотрел на трещину - она была так
близко надо мной. Ну что ж, в мальчишеские годы мне сто раз удавалось
выскакивать из воды очень высоко, когда мы играли в старом пруду, гоняя
пустую тыкву. Правда, на этот раз мне нужно было не только выпрыгнуть над
водой на половину своего роста, но и всадить кулак в узкую трещину.
Сначала я притащил свое копье поближе к этой стороне и забросил его на
стену. Потом выбросил наверх лук и колчан со стрелами.
С первой попытки мне удалось всего лишь стукнуть кулаком о скалу и
поцарапаться. Но во второй раз рука взлетела выше и сжатый кулак попал в
трещину.
Мучительно напрягая мышцы, я медленно тянул вверх тело. Это было похоже
на подтягивание на одной руке, упражнение, которым я редко развлекался... Но
наконец тело поднялось из воды, и я вколотил в трещину второй кулак, только
теперь поперек, щель тут была шире. Я подтянулся еще раз, высвободил нижнюю
руку и перехватился за край скалы. Последний рывок вверх, и я наконец
перевалился через каменную кромку. Я лежал неподвижно, а дождь барабанил по
спине.
Через некоторое время, трясясь, от холода и изнеможения, я кое-как
поднялся на ноги, собрал свое оружие и двинулся в лес. Эту ночь я провел,
зарывшись в сосновые иголки, одинокий, дрожащий от холода - у меня не
осталось даже лосиной шкуры, чтобы укрыться.
Сколько может вынести человек? Сколько времени может он не сдаваться? Я
задавал себе эти вопросы, потому что я вообще люблю задавать вопросы;
впрочем, ответы на них мне были ясны с самого начала. Человек - если он
настоящий человек - должен все вынести, должен бороться до конца. Конечно,
смерть кладет конец мукам, борьбе, страданиям... но заодно она кладет конец
теплу и свету, красоте бегущей лошади, запаху влажных листьев и пороха, той
особой походке женщины, когда она знает, что на нее кто-то смотрит. Все это
тоже умирает вместе с человеком.
Утром, я добуду огонь. Утром я найду пищу.
Дождь шел непрерывно, крупные капли проникали в кучу хвои под кустом и
скатывались, холодные, вдоль спины и по груди.
Наконец пришел серый рассвет. Я вылез наружу, окоченевший от холода. На
мне были только мокасины и набедренная повязка. Дождь перестал, но земля под
ногами чавкала. Я отправился искать съедобные корешки. Вышел на полянку,
услышал какой-то шум, топот, успел оглянуться и заметить надвигающуюся прямо
на меня лошадь - тут она толкнула меня, и я покатился по земле.
Я отчаянно пытался подняться на ноги, позвать, но от удара у меня дух
отшибло.
Чей-то голос сказал:
- Да это не индеец! Кудряш, это белый человек!
- А-а, какая разница? Брось, пусть валяется!
Мне потребовалась чуть не минута, чтобы подняться и крикнуть им вслед:
- Помогите!.. Отвезите меня на ранчо или куда-нибудь. Я...
Всадник, которого называли Кудряшом, развернул лошадь и вскачь понесся
обратно. В руке он крутил свернутую кольцами веревку - явно хотел хлестнуть
меня. Я попытался отступить в сторону, поскользнулся на мокрых листьях, и
лошадь с разгону толкнула меня снова. Я отлетел в кусты, а Кудряш с хохотом
ускакал прочь.
Нескоро мне удалось подтянуть к груди колени. Я кое-как пополз туда, где
валялось мое оружие. Тетива замокла, и из лука стрелять было нельзя, но
копье могло пригодиться.
Прежде всего мне нужен был огонь. В лощине у реки я наломал с деревьев
высохших нижних веток, наскреб сухой внутренней коры с поваленных стволов и
сплел небольшой навес, чтобы прикрыть огонь от дождя.
Нашел кусок дерева, отколовшийся от рухнувшего ствола, своим каменным
ножом выдолбил в нем ямку, а потом прорезал канавку от этой ямки к краю.
Растер в пальцах сухую кору, высыпал пыль в ямку, установил туда стрелу
тупым концом, обмотал ее тетивой и, двигая лук взад-вперед, начал вертеть
ее. Потребовалось несколько минут упорного труда, чтобы закурился дымок и
затлела первая искра, я продолжал вертеть стрелу, а потом начал раздувать
эту искру. Наконец вспыхнул огонек.
Бывают моменты, такие как сейчас, которые показывают человеку, как много
могут означать самые простые вещи вроде еды и тепла. Мой костерок постепенно
разгорался, и впервые за долгое время тепло начало пробираться в мои
промерзшие, окоченевшие мускулы.
Все вокруг было мокрым. Мне нечем было прикрыть наготу, но костер немного
согрел меня, стало лучше от одного сознания, что у меня есть огонь. Ноги
снова были изодраны, хоть и не так страшно, как вначале, а следы доставшихся
на мою долю ударов выступили у меня на шкуре здоровенными синяками...
Я скорчился у огня, мечтая о еде, о тепле, об одеяле.
Нечего было рассчитывать, что какая-нибудь зверушка вылезет сдуру из
укрытия под дождь, оставалось или пережидать его, или поискать кореньев, но
пока что ничего съедобного мне углядеть не удалось. Однако я достаточно уже
пожил на свете и твердо знал, что вечно ничто не длится, даже неприятности.
А те, кто думает иначе, только понапрасну терзают себя. В мире есть один
неизменный закон - что нет в мире ничего неизменного, и тяготы, которые я
переношу сегодня, - это только передышка перед удовольствиями, которые
достанутся мне завтра, и эти удовольствия принесут мне еще больше радости,
когда я стану вспоминать, что перенес...
Не такой я был человек, чтобы жаловаться на судьбу и случай. Человек
встречается в жизни с голодом, жаждой и холодом, с хорошими временами и
плохими, и первый шаг к тому, чтобы стать человеком, - научиться это
понимать. В конце концов, у меня целы обе руки, обе ноги и оба глаза, а есть
ведь люди, совершенно искалеченные. Беспокоило только, что я чувствовал себя
нехорошо. Мне начало казаться, что все вокруг становится ненастоящим, что
надвигается болезнь, и ощущение это действовало угнетающе.
Валяться больным одному, в лесу, в сырую и холодную погоду... от таких
мыслей настроение не поднимется.
Внезапно меня пот прошиб, хоть погода стояла холодная и сыпался дождь;
минуту назад я трясся от холода, а теперь меня просто заливало. Я зарылся в
палые листья и сосновую хвою; мое счастье, что на этом месте они лежали
толстым ковром.
Время от времени я высовывал наружу руку, чтобы подбросить в огонь
веточку-другую, со страхом думая о той минуте, когда я спалю все подходящее
вблизи и придется выбираться из нагретого гнезда и идти собирать хворост.
Вокруг росли кусты ивняка, я обдирал с лозинок кору, выскребал луб и жевал
его - он помогает от лихорадки.
Временами я вроде как проваливался куда-то. Помню, наступил момент, когда
я подбросил в огонь пару тонких веточек, а потом добавил листьев, потому что
больше кругом уже ничего не было.
Однажды мне показалось, что я слышу шаги приближающейся лошади, помнится,
будто кто-то меня окликал... не знаю, ответил ли я. Голова стала легкая,
будто плавала, во рту пересохло, и мне было холодно... холодно...
Приходилось мне слышать разговоры, что если сидишь в темной яме и
смотришь вверх, то можно увидеть звезды даже днем. Так вот, я посмотрел
вверх - и увидел лицо, глядящее на меня широко раскрытыми глазами, с
приоткрытым ртом, и это было все равно что поглядеть вверх из ямы и увидеть
звезду. Во всяком случае, это было последнее, что я увидел, а потом
наступила долгая тьма...
Мы у себя в горах всегда обходились немногим. Дом был обставлен тем, что
раздобывала мама или папа, если он не слишком устал от работы. Ничего
лишнего, разве что какие-то пустяки вроде занавесок на окнах или цветов на
столе, да еще мама, когда подметала в доме и могла на какое-то время
выставить нас, мальчишек, наружу, выводила по земляному полу узоры, как на
красивых коврах. У мамы это здорово получалось, она любила красивые вещи.
Лучшее, что мы могли сделать, - это поддерживать чистоту.
На ферме среди холмов в Теннесси много чего не сделаешь. Местность вокруг
просто прекрасная; когда на нее глядишь, начинаешь понимать, что такое
красота; природа нас учила красоте, да еще песни. Горные жители любят петь.
Поют песни, которым научились от своих дедов или других стариков; порой
изменяют напев, чтобы приспособить его к новым дням, а слова меняют еще
чаще...
К красивым вещам начинаешь тянуться, когда у тебя хватает вещей
необходимых. Мне так представляется, что сперва человек старается обеспечить
себе крышу над головой и пищу для брюха, но как только с этим устроится, тут
же начинает искать красоту, что-нибудь, чтоб согреть душу и сердце,
облегчить мысли и скрасить долгие вечера. Чуть ли не единственное, что у нас
для этого было - это живой, открытый огонь. Мы его очень любили. У мамы
нашей не оставалось времени на всякие другие украшения - она едва успевала
шить и вязать, чтоб нам было хоть чем прикрыть тело.
И вот теперь, когда я раскрыл глаза и увидел, что лежу в спальне с
кружевными занавесками на окнах, укрытый красивым стеганым лоскутным
одеялом, то подумал, что наверняка попал в дом к каким-то богачам, а то и
вообще на небеса, хоть и не был уверен, что на небесах есть лоскутные
одеяла. Маме лоскутное одеяло всегда представлялось большой ценностью, она
все собирала всякие тряпки и обрезки, чтобы когда-нибудь сшить такое. Но так
это ей и не удалось. Вскоре у нее началось воспаление легких, а горным
жителям, у которых нет рядом докторов, воспаление легких не сулит ничего
хорошего.
И вот теперь я, длинный, тощий парень, выросший в горах, лежал в такой
кровати, каких сроду не видывал, и глядел на крашеный дощатый потолок... ну,
может, не крашеный, а просто побеленный.
Я повернул голову и увидел у стены туалетный столик с зеркалом над ним,
маленький столик с кувшином и тазом для умывания. На тарелочке рядом с тазом
лежал кусок мыла. Нет, тут точно жили люди состоятельные.
Когда я попробовал подняться, у меня закружилась голова, но все же я
успел заметить - раньше всего остального, - что на мне надета фланелевая
ночная рубашка. Когда-то, давным-давно, имелась у меня ночная рубашка, но
это был единственный случай. Я только в семнадцать лет купил себе первые
носки. Мальцами мы носили обувь на босу ногу.
Никогда у нас не было много добра, у нас с Галлоуэем. Первые большие
деньги мы заработали охотой на бизонов. Мы умели стрелять, он и я, и обычно
попадали, куда целились. Высоко в горах у человека никогда нет столько
боеприпасов, чтобы тратить их впустую. Если во что стреляешь, так надо
попадать. Благодаря этому мы и выучились обнаруживать и преследовать добычу
- потому что нам приходилось подбираться к ней поближе, прежде чем решиться
на выстрел. А если зверь был только ранен и убегал, приходилось идти по его
следу до конца, во-первых, потому что нам нужно было мясо, во-вторых, нельзя
ведь оставлять никакое существо в лесу, чтобы мучилось...
Эти деньги, что мы заработали охотой на бизонов, все ушли на оплату
долгов отца - хоть и не так уж много он остался должен людям, которые ему
доверились. Мы никогда не оставались в долгу. Долг - это дело твоей чести, и
всякий долг надо, возвращать.
Я вся еще лежал в этой широкой кровати, глазея на белый потолок и гадая,
как это вышло, что я попал в такое место.
Была там приоткрытая дверь, а за ней - вроде как чулан, в нем висели
женские платья, несколько мужских рубашек и штанов. И еще я там углядел
кобуру с револьвером. Как-то мне спокойнее стало, что он так близко.
Послышались шаги в коридоре, потом дверь открылась, и в комнату вошел
человек. Это был широкоплечий мужчина с усами, одетый в белую рубашку. Он
поглядел на меня.
- Что, проснулись? Крепко вам досталось, дружище.
- Пожалуй... Давно я здесь?
- Шесть... нет, семь дней. Вас нашла моя дочь. Как она вас втащила на
лошадь - уму непостижимо.
Я почувствовал усталость. На минуту прикрыл глаза и подумал, до чего ж я
везучий.
- У вас было воспаление легких, - сказал он. - Мы уж не надеялись, что
сможем вас вытащить. Я, во всяком случае, не надеялся. Мейгдлин - та надежды
не теряла...
- Что это за место?
- Мы живем на Вишневой речке, а вас подобрали милях в шести-семи отсюда.
- Он придвинул стул и сел. - Меня зовут Джон Росситер. Что с вами случилось?
Мне понадобилась минута-другая, чтобы собраться с мыслями, а потом я
рассказал, как мы искали себе землю, как появились хикариллы, как я сбежал.
Рассказал и о встрече с наездником, который не захотел мне помочь.
- Его называли Кудряш.
Не успел я это выговорить, как в комнату влетела чертовски красивая
девушка. Лицо у нее было гневное и покрасневшее.
- Я этому не верю! - резко сказала она. - Вы, по-видимому, были не в
себе, бредили.
- Может, и так, мэм, - я, честно говоря, вовсе не из таких, кто спорит с
леди. - Но только эта лошадь саданула меня слишком крепко, чтоб можно было
считать, что мне привиделось. И другие, кто с ним был, определенно называли
его Кудряшом.
- Ты видела там какие-нибудь следы, Мег? Она запнулась, в глазах у нее
горел гнев. Наконец сказала неохотно:
- Ну, видела. Были там какие-то следы. Двух лошадей, думаю. Может быть,
трех. Но это был не Кудряш Данн! Не может этого быть!
- Возможно, я ошибся, - сказал я. - Я не хотел задевать ваши чувства,
мэм.
- На твоем месте, Мег, - сказал Росситер, - я бы хорошенько подумал. О
Кудряше много разговоров ходит, и большей частью не самых хвалебных.
- Люди завидуют! - сказала она с жаром. - Завидуют ему, потому что он
такой красивый, а всем Даннам - потому что они заняли так много земли. Я не
верю никаким разговорам!
- Мистер Росситер, - сказал я, - если бы вы могли одолжить мне
какую-нибудь одежду, лошадь и револьвер, я бы поехал своей дорогой. Мне
неприятно, что я у вас на шее, как ярмо.
- Не говорите глупостей! - резко сказала Мег. - Вы еще не окрепли для
дороги. Поглядите на себя - вы похожи на оживший скелет!
- Ничего, выдержу, мэм. Мне не хочется оставаться там, где мне не рады.
- Лежите-ка тихо, - сказала она. - Я принесу вам супу.
Когда она вышла, Джон Росситер помедлил немного, а потом спросил:
- Этот человек, которого называли Кудряшом... вы его можете описать?
- Высокий, крепкий молодой парень, румянец во всю щеку, волосы
каштановые, вьющиеся, носит эти здоровенные мексиканские шпоры. Под ним была
красивая серая лошадь... не ковбойская лошадь.
- Да, это Кудряш. - Росситер вдруг вскочил. - Черт возьми, молодой
человек, не пытайтесь вырастить дочь в местах, где мало мужчин! Я слышал,
что говорят о Кудряше Данне. Он не жалеет своих лошадей, груб, жесток, вечно
затевает драки. Его все боятся, из-за Рокера.
- Рокер Данн? - Мне было известно это имя, как и многим другим людям.
Говорили, что Рокер Данн входил в банду Куонтрилла, одно время он был даже
слишком известен в Чероки-Нэйшен и восточном Техасе. Он был крутой, сильный
и славился как меткий стрелок, который предпочитает решать дела не
разговорами, а пулей.
- Он самый. Вы его знаете?
- Да, сэр. Слышал это имя.
- Сакетт, - сказал Росситер, - я хочу, чтоб вы оставались здесь, пока не
окрепнете. А когда будете готовы отправиться в дорогу, я вам дам все, что
надо. Мы не особенно богаты, но что имеем, тем поделимся.
Он показал в сторону чулана.
- Там в шкафу есть шестизарядник... на случай, если вам понадобится.
Револьвер старый, но надежный, и я верю, что вы будете пользоваться им с
умом.
Он ушел, а я еще полежал, раздумывая, о том о сем... Похоже, мы, Сакетты,
никогда не избавимся от неприятностей. Мы двинулись в эти дикие, необжитые
края, чтобы тут поселиться, и места тут оказались такие, каких никто раньше
не видывал. Край был горный, что нас устраивало, но только горы оказались
просто великанами, не то, что у нас. Клингменс-Дом, конечно, очень красивая
вершина, но она бы просто затерялась в тени пиков, торчащих вокруг[13].
Реки, озера, осины, сосны, ели и столько рыбы и зверя, что добыча просто
сама прыгает на человека... в лугах полно травы на сено, а на склонах -
цветы и лес, только руби. Эти края как раз на наш вкус, тут мы, Сакетты, и
останемся.
Я выбрался из постели и попытался встать на ноги, но вдруг так
закружилась голова, что пришлось сесть - все плыло перед глазами. Да,
придется вести себя потише. Придется малость подождать. В этих краях не
место человеку, который не может уверенно шагать по тропе или крепко сидеть
в седле, когда ветер дует...
Шестизарядник был из тех, которые изготовляли в Техасе во время
Гражданской войны, - капсюльный револьвер "данс-и-парк" сорок четвертого
калибра[14], переделанный под кольтовский патрон. Над этим револьвером
потрудился кто-то, знающий толк в таких делах. Он был отлично уравновешен и
удобно ложился в руку. Барабан был заряжен, все ячейки на поясе-патронташе
заполнены патронами. Я снял его с колышка и повесил возле своей кровати.
Хороший револьвер - это такая штука, которую стоит иметь под рукой,
никогда не знаешь заранее, когда он понадобится.
Говорят, когда оружие объявят вне закона, только люди вне закона будут
иметь оружие.
Глава 7
Я и вправду здорово ослабел, потому что с удовольствием снова улегся в
постель и почти сразу задремал, а проснулся, только когда в комнату вошла
Мег Росситер с подносом в руках и поставила его на тумбочку у кровати.
Ну, это был для меня сюрприз! Уж, такого-то я не ожидал! Никто никогда не
подавал мне еду с тех пор, как мама умерла. Разве что я платил за это деньги
в какой-нибудь придорожной харчевне.
Хотя что-то приятное в этом было - сидеть вот так в постели с
подложенными под спину подушками, и чтоб тебе подавали хорошую еду...
- Ну, мэм, вы меня начисто избалуете, если будете вот так ухаживать.
- Вы же больны, - сказала она, и мне показалось, что в ее голосе
промелькнул язвительный оттенок. Похоже, я сильно упал в ее глазах после
того, как рассказал, что со мной случилось. Но откуда ж мне было знать, что
она страдает по этому самому Кудряшу... А вообще это никуда не годится. Если
человек может так с людьми обходиться, как он со мной, значит, он с
гнильцой.
Ладно. Допустим, у него не было никаких причин мне помогать... но еще
меньше у него было причин, чтобы вернуться и сбить меня на землю. В первый
раз это могло получиться случайно, хотя теперь я уже начал в этом
сомневаться. Но во второй раз - нет.
- Понимаю, я вам не очень по вкусу, мэм, и я уеду отсюда, как только сил
наберусь. Вы скоро от меня избавитесь.
- Но не от ваших слов! То, что вы сказали, никуда не денется! И отец
ваших слов не забудет!
- Я сказал только правду, мэм, и когда говорил, то даже не догадывался,
что вы в него влюблены.
- Я... нет! Ничего подобного! Вы, верно, полагаете, что если убрать
Кудряша с дороги, то я обращу внимание на вас!
- Нет, мэм, - честно сказал я, - мне такое и в голову не приходило,
нет-нет. Я человек простой, невзрачный, мэм, просто долговязый парень с гор.
Вот Галлоуэй, мой брат, - другое дело, на него женщины заглядываются... а на
меня ни одна и не глянет второй раз, я уж на это и не надеюсь.
Она вдруг посмотрела на меня так, будто впервые увидела.
- Ну нет, - сказала она, - только не невзрачный. Может быть, вы и не
красавец, но и невзрачным вас никак не назовешь.
- Спасибо вам, мэм. Я полагаю - давно уже так решил, - что мне лучше
ходить в одиночной упряжке. Мне по нраву места горные, безлюдные, так что,
может, оно и к лучшему. Никому, наверное, не хотелось обзавестись своим
домом больше, чем мне... и никому не досталось столько бездомной жизни -
разве что Галлоуэю. Я заметил, девчонкам нравятся мужчины отважные и гордые.
Но только если им удается обломать такого и набросить на него узду, значит,
он на самом деле вовсе не такой, как девчонке мнилось поначалу, а если она
его не может обломать, то обычно он ее обламывает. Так уж оно в жизни
устроено.
Она ушла обратно в другую комнату, или что там у них было, а я взялся за
суп. Суп был хороший, но думал я не о еде, а о том, что я все-таки ей врал -
и на словах, и, может быть, в душе. Я ведь думал-таки о ней. Когда женщина
делает добро вот такому здоровенному невзрачному человеку вроде меня, у него
душа размягчается, а я жил одиноко столько времени... Натуральное дело, я
раздумывал, как оно славно было бы, но думать никому не возбраняется, от
этого вреда нет, а на самом деле я все время знал, что это дело невозможное.
И все же мне хотелось, чтоб это был кто-нибудь другой, а не Кудряш.
Мне хотелось, чтоб это был кто угодно, лишь бы не Кудряш.
- Доел я - и уснул. Не знаю, что меня разбудило, должно быть, стук
лошадиных копыт во дворе ранчо. Я приподнялся на локте, прислушался и
услышал голоса.
Дотянулся я до кобуры, вытащил этот самый револьвер "данс-и-парк" и
спрятал его под одеялом, положил возле правой ноги. От такого человека, как
Кудряш Данн, чего хочешь можно ожидать, а после того, как он со мной
поступил, было у меня сильное подозрение, что будь он тогда один, так и
вовсе убил-бы меня... ни за что ни про что, просто ради удовольствия.
Ну, а когда рядом с ним оказался приятель, ему не захотелось выставляться
таким поганцем. Никто не хочет видеть, как кого-то хладнокровно убивают;
даже те, кто сам имеет к таким делам склонность... потому что никто человеку
не гарантирует, что он не окажется следующей жертвой такого гада.
Как бы то ни было, я чувствовал себя куда приятней с этим старым
шестизарядником под рукой.
Где-то в других комнатах разговаривали - я смутно слышал голоса, смех и
пение. Мег играла на банджо и пела - мягко и негромко, так что слов я не
разбирал. Под эти звуки хорошо было бы заснуть, но я не решался. Рано или
поздно она ему расскажет о человеке, которого нашла на тропе, и он придет
посмотреть на меня.
Внезапно я услышал шаги, а потом распахнулась дверь. Там стоял Кудряш и
глядел на меня. Я сел в постели.
- Дураки они-были, что взяли тебя в дом, - сказал он. - Они ведь понятия
не имеют, кто ты такой.
- Ты тоже, - сказал я. - Но они - люди добрые, они помогают человеку,
которому плохо... а не сшибают его лошадью.
Он рассмеялся, но это был нехороший смех.
- Ох ты ж смешной был, когда кувыркался там вверх тормашками, - сказал
он. - Как тряпичная кукла. Он двинулся ко мне, опустив руку к револьверу.
- А ты похож на человека, который мог бы совершить самоубийство, - сказал
он задумчиво, - конечно, в таком тяжелом состоянии... Это никого не удивило
бы.
- Это бы удивило моего брата Галлоуэя, - сказал я, - и всех остальных
Сакеттов. Но ты можешь не беспокоиться. Я не собираюсь совершать
самоубийство.
- Ну, а если тебе немножко помочь?
Именно это он и имел в виду. Была в этом человеке жестокая жилка, подлая,
низкая жестокость. Он сделал еще шаг в мою сторону, но вдруг его взгляд
случайно упал на пустую кобуру, висящую на спинке кровати.
Это его остановило.
Пустая кобура и моя правая рука под одеялом. Есть ли у меня револьвер?
Этого он не знал, но я заметил, как его пот прошиб. Крупная испарина
выступила у него на лбу, как вроде на него водой плеснули.
Он поглядел на меня, потом на одеяло, на то место, где лежала моя правая
рука - простым глазом видно было, как он гадает, успею ли я вовремя вытащить
револьвер из-под одеяла, ну, я и говорю:
- Ни один человек в здравом уме не станет тащить револьвер из-под одеяла,
если можно стрелять прямо сквозь него.
А он все глядел на меня, глаза просто огнем горели, пот его заливал,
страх боролся, в нем с бешеной жаждой, уж больно ему хотелось убить меня или
хоть покалечить.
- Так у тебя есть револьвер?
- Есть ли у меня револьвер? - я усмехнулся ему. - Интересный вопрос,
правда? Там, на тропе, у меня револьвера не было, я ж был голый как
полено... но мне мог дать револьвер мистер Росситер.
- Не такой он дурак. Ты же мог бы их всех поубивать.
- А может быть, он думает, что я для них не так опасен,
...Закладка в соц.сетях
