Жанр: Драма
Солнце - это еще не все
...ты. - Будь осторожен, и с тобой ничего не случится. Ты должен думать не
только о сестре и обо мне, но и об отце".
Милана ты предупреждаешь почти машинально. Тебе стыдно произносить эти
малодушные заклинания. Ты не солдат. И не сорвиголова. Но ты серб, и горечь,
ненависть и огонь в груди, о котором ты и не подозревал, сливаются в решимость,
крепнущую от всех этих унижений и жестокостей.
По всем школам объявляется приказ: все ученики должны посещать специальные
занятия, где их будут знакомить с новым порядком.
"Смотри за Миланом, - говорит мать, когда они надевают ранцы. - Не отходи от
Слободана, родной".
Милан хмурится.
В тот день в классе выпускников становится еще больше пустых мест. Милан
клянется, что завтра его тоже не будет в школе. И разве удержишь этого
отчаянного мальчишку, если ты сам все больше убеждаешься в том, что Милан прав,
особенно когда слушаешь, как предатели разглагольствуют о новом порядке,
стараясь подражать лающей речи Гитлера, которой радио изо дня в день оглушает
их?
Ты сам дрожишь от страха и ярости или от того и другого вместе. И как отделить
эти чувства, если у тебя сдавлено горло, желудок сжимается в судорожный комок, а
сердце кровоточит?
Achtung! Внимание!
"Куда нас ведут? Что они собираются делать с нами?"
Шепот проносится по длинным шеренгам мальчиков, построенных перед школой. Опять
лекция о новом порядке? Или нас отправят в трудовые батальоны?
Класс Милана стоит в задней шеренге. Пятнадцатилетних в трудовые батальоны? Не
может быть!
Марш!
Милан громко говорит: "Бежим!" А он глазами убеждает его: "Будь осторожен!"
Топот марширующих ног.
Долгий путь под безоблачным небом, мимо зеленых гор. С двух сторон - вооруженные
фольксдойчи. На окраине города из других улиц к ним вливаются новые колонны.
Люди - старые и молодые. Полицейский с твоей улицы. Старый дядюшка Крыстич. Ему,
наверное, больше семидесяти. А Милутину нет и двенадцати. Рядом бегут женщины,
умоляют охранников. И поодаль твоя мать и сестра: они бегут, бегут...
В огромный двор перед казармами - мимо одетых в форму железнодорожников, мимо
рабочих с фабрики в промасленных комбинезонах.
Гневный ропот: "Почему здесь наши дети?"
Achtung!
Фольксдойч рявкает: "Удостоверения бросать в корзину!"
Вздох облегчения: значит, будут выдавать новые удостоверения личности.
Achtung!
Achtung!
Полутемный барак, набитый мужчинами.Они перекликаются, успокаивают друг друга,
их небритые лица кажутся в полумраке серыми. Они пробыли тут всю ночь.
Люди стоят, прижатые друг к другу, и страх как электрическая искра перебегает от
одного к другому. К нему пробирается Милан: "Нас отправят в Германию", - шепчет
он. Полицейский что-то кричит с платформы и, угрожая, наводит на толпу автомат.
В бараке становится душно от дыхания, от потных тел.
В горах слышны залпы. На сердце легче. Это наступают партизаны. Люди
взволнованно шепчутся, они обсуждают, что будут делать, когда придут партизаны.
Пулеметные очереди. Долгий пронзительный вопль. Одиночный выстрел. Глухие удары
собственного сердца. Он шепчет: "Нет! Нет!"
Полицейский орет: "Будете вести себя хорошо, с вами ничего не случится. Вас
посылают на работу в Германию".
Крики возмущения, отчаяние, гнев.
Рука Милана в твоей руке, как и тогда, когда он был маленьким, но боишься ты, а
не он. Милан еще совсем ребенок! О господи, сердце матери не выдержит.
Новые залпы. И ближе - треск пулеметов. Полицейский исчезает.
Какого-то мальчика мужчины поднимают на плечи, чтобы он посмотрел в окно.
Душераздирающий крик, и мальчик падает без сознания на чьи-то руки.
Входит полицейский, протискивается сквозь толпу и вытаскивает из сарая мальчика,
который так и не пришел в себя. Его крик все еще отдается эхом в их ушах, в их
сознании. Что он увидел? Снова появляется полицейский, а с ним молодой
краснощекий немецкий солдат.
- Ruhe! Ruhe![38 - Тихо! Тихо! (нем.).] - кричит он и что-то еще, чего нельзя
разобрать.
Полицейский переводит: "Скоро начнется отбор в рабочие команды".
Чувство облегчения, смешанное со страхом.
Проходит утро... Мучительно хочется спать. Воняет мочой и потом. В глубине барака
распахивается дверь. В солнечном луче танцуют пылинки. Едкий запах пороха; к
нему примешивается еще какой-то теплый, сладковатый запах.
Кто-то кричит: "Десять!" Это голос серба. Радуются глупые сердца. Начался отбор.
Давка. Последние прощания.
Дверь закрывается. Толпа замирает. Ни единого звука. Ни единого шороха. Снова
затрещали пулеметы. И все становится ясно. Не в Германию отправляют всех, а на
смерть. Вопли. Рыдания.
Милан смотрит на тебя повзрослевшими глазами. Они обвиняют. Как ужасно вдруг
осознать, что он был прав. Нужно было бороться, а не ждать. А теперь уже поздно.
Теперь остается только слушать ружейные залпы, пулеметные очереди и крики,
обрывающиеся единичными выстрелами.
Милан сжимает кулаки. "Почему мы позволили им загнать нас сюда, как скот на
убой? Надо было бороться".
Почему? Почему? Почему?
Дверь распахивается. За ней прерывисто трещат пулеметы.
Они выполняют какую-то дьявольскую норму. Двадцать! Пятьдесят! Сто! Люди в
бараке начинают петь. Старые песни времен борьбы с турками. Новые партизанские
песни.
Толпа поет народную песню.
- Ruhe! - кричит молодой солдат, но их пение заглушает его голос.
Уже не так тесно, но те, что остались, крепче прижимаются друг к другу. Ты
обнимаешь Милана за плечи. Он смотрит на тебя, и губы его дрожат. "Мать велела,
чтобы я от тебя не отходил. О господи! Бедная мать! Сколько выпало на ее долю!
Это убьет ее".
Ты не знаешь, что ее уже нет в живых. Ее убили, когда она умоляла эсэсовца
отпустить ее сыновей. Убили, как и двадцать шесть других женщин, ради упрочения
нового порядка. Убили походя и безжалостно.
Ведь Гитлер сказал: "Будьте жестоки. Будьте безжалостны".
Люди лихорадочно шепчутся, лихорадочно пишут записки.
Милан тоже пишет записку на обратной стороне листочка с математической задачей,
которую ты решал, когда всем приказали выйти из класса.
Свет тускнеет. Вновь открывается дверь, и снова та же мучительная процедура.
Голос выкрикивает: "Пятьдесят!"
Замешательство. Кто-то пытается сопротивляться. Выстрелы. Удушливый от дыма
воздух. Становится все темнее. Треск пулеметов где-то в отдалении. Теперь поют
все. Ты тоже поешь, хотя у тебя в горле ком. Если бы не Милан, ты бы заплакал,
так как песни напоминают тебе, что мир, который ты покидаешь, полон чудес, тобой
еще не изведанных.
Каждый раз, когда короткие пулеметные очереди разрывают тишину, Милан повторяет:
"Я не позволю пристрелить себя как собаку. Я убегу".
"Мы все попробуем бежать", - соглашаются те, кто стоит рядом.
С лихорадочной поспешностью они пишут записки. Но что можно сказать, когда идешь
на смерть? Истории известно много значительных предсмертных слов, но в твоем
сознании всплывают только избитые фразы.
"Мы умерли сопротивляясь", - пишет Милан. Ты уговариваешь его порвать записку.
Твоя обычная осторожность подсказывает, что вас могут обыскать, если они решат
вас не расстреливать. А очередь вот-вот дойдет до вас. В темном бараке остаются
только твои одноклассники. И в следующий раз пойдете вы.
"Выше головы, мальчики! Расправьте плечи! Пусть они видят, что вы не боитесь!" -
подбадривает капитан школьной команды. Это и есть страх? Эта пустота во всем
теле, это оцепенение сознания? Ты берешь Милана под руку - чтобы поддержать его
или себя? Ты не знаешь.
Милана не нужно поддерживать. Он идет как солдат в сражение. А ты еле
переставляешь ноги и на пороге спотыкаешься. Спотыкается и молодой немецкий
солдат.
Эсэсовский офицер кричит на солдата, и, когда мимо него проходит Милан, офицер
бьет его хлыстом по лицу. Голос офицера слышен во всем дворе. Милан поднимает
руку, чтобы вытереть кровь, текущую из носа, и офицер снова ударяет его хлыстом.
Милан идет рядом с тобой. Вы уже не поете.
Электрический свет ослепляет тебя. Потом ты видишь груды трупов, сваленные у
стены, трупы по всему двору. Мозг не в силах это воспринять. А вас уже выводят
со двора в поле, окутанное сумраком. У тебя заплетаются ноги.
Мимо людей, ожесточенно копающих землю. Роют могилы для всех этих трупов.
Мертвые тела повсюду. Торчит бородка дядюшки Крыстича. Маленький Милутин - точно
брошенная тряпичная кукла. Стонет женщина. Эсэсовец переворачивает ее ногой. Она
шевелится. Он вынимает пистолет, стреляет ей в лицо и хохочет.
И вдруг ты ощущаешь какой-то толчок. Ты словно оживаешь. Ум и тело освобождаются
от ледяного оцепенения. Жизнь обжигает тебя. Они ведут вас по склону туда, где
на краю поля протекает ручей. Лес на другом берегу ручья совсем уже темный.
Ты сжимаешь руку Милана: "У той сосны - врассыпную!" Шепот пробегает по колонне.
Эсэсовец кричит по-сербски: "Молчать, славянские свиньи!"
Все бросаются врассыпную. Милан бежит впереди тебя. Все ближе ручей, все ближе
лес. Двое уже на том берегу. И вдруг навстречу пулеметный огонь. Оранжевые
вспышки. Крики. Нога у тебя подгибается. Ты спотыкаешься и падаешь. Ты ранен.
Милан бросается назад, к тебе. "Беги! Беги! Милан, не делай глупости!" Но он уже
схватил тебя. Тащит к берегу. "Не отходи от брата", - сказала мать.
Подбегает молодой немецкий солдат, за ним эсэсовец. "Стреляй в них!" - кричит
эсэсовец. Солдат поднимает ружье. Ты слышишь щелканье затвора. Он смотрит на
тебя в упор, смотрит в упор на Милана, и лицо его искажается.
- Nein! - кричит он, и еще громче: - Nein! - и бросает винтовку в реку.
- Schwein![39 - Свинья (нем.).] - орет эсэсовец и, подняв пистолет, стреляет в
солдата.
Он падает на тебя. Его кровь течет по твоей шее. Не сходя с места, эсэсовец
стреляет Милану в лицо, стреляет до тех пор, пока оно не превращается в кровавое
месиво. Брызги мозга летят тебе в лицо. Темнота.
Ты не знаешь, сколько времени прошло. "Ruhe! Ruhe! Ruhe!" - гудит у тебя в ушах.
Снова забытье. Удары пульса. Но когда туман в голове рассеивается, ты понимаешь,
что это шепчет немецкий солдат.
Звенят лопаты. Огоньки движутся по склону. Вопли. Выстрелы. Ты жив, а Милан
мертв. Какая боль сильнее - боль в ноге или в сердце? Ты стонешь.
- Ruhe, - шепчет солдат. - Добивают раненых. Давай через речку. В лес. - Он
бесшумно ползет на животе к воде.
Ты шевелишься. Мучительная боль в ноге. Прикусив губу, ты оттаскиваешь в сторону
окоченевшее тело брата. Роешься в его кармане, вытаскиваешь его последнюю
записку, его карандаш. Целуешь холодную руку. Волоча ногу, ты ползешь по траве,
уже подернутой инеем. Тело погружается в холодную воду. Немец помогает тебе
выбраться на берег. Ты ползешь рядом с ним по замерзшему полю к деревьям. Темный
и безмолвный лес. Позади, на склоне, вспыхивают огоньки. Вопли, выстрелы.
Некоторое время спустя, завершив операцию, немецкие солдаты с песнями проходят
по городу. Их голоса смолкают в отдалении, и наступает безмолвие.
Безмолвие смерти.
Из груди Иоганна вырвался долгий, прерывистый вздох, и он очнулся.
Бранкович подошел к двери и остался стоять там, глядя в прошлое.
В сарае никто не пошевельнулся. Никто не сказал ни слова.
И вдруг Элис закричала:
- Я не могу этого вынести! Это слишком ужасно! Почему мы должны все это
выслушивать?
Фон Рендт задергался на стуле.
- Все это ложь, Элис. Ничего подобного никогда не происходило. Этот человек не
только предатель, но и лжец!
- В тот день, - угрюмо проговорил Кеппель, - было убито семь тысяч триста мирных
жителей. - Он повернулся к Мартину. - Если вы сомневаетесь в наших словах, мы
вам дадим прочитать протоколы суда над военными преступниками.
- В фактах я не сомневаюсь, - сказал Мартин, и тон его был гораздо мягче, чем
раньше. - Однако они не доказывают, что убийца-эсэсовец и мистер фон Рендт одно
и то же лицо.
Фон Рендт побагровел и снова попытался ослабить веревки.
- Меня там не было, Мартин. Если это и произошло, клянусь, меня там не было. Все
они лгут!
- Ruhe! - резко крикнул Кеппель, и Мартин его не остановил.
- Доказательств у нас вполне достаточно, - продолжал Кеппель. - Они удовлетворят
и суд, перед которым он предстанет. Хотите узнать, как мы с Бранковичем
выслеживали его всю войну? Может быть, это поможет нам убедить вас. Я буду
краток и не стану рассказывать, как нам удалось тогда скрыться в лесу. Нас
выходили крестьяне. И как только Бранкович немного оправился, мы ушли к
партизанам. Сомнения окончательно перестали меня мучить, когда я нашел в кармане
молодого немецкого солдата фотографию повешенных мужчин и женщин и подпись:
"Весенний урожай в Югославии".
Там, в горах, в начале тысяча девятьсот сорок второго года я надел партизанскую
фуражку и научился новым методам ведения войны. До тех пор я был знаком только с
самой передовой военной техникой, ия был потрясен, узнав, что оружие, которое я
прежде видел только в музеях - средневековые пики, допотопные пушки, самодельные
ружья, - используется тут в бою. Партизанам не хватало продовольствия, не
хватало медикаментов, а если у них и было современное оружие - так только то,
что удавалось захватить у противника.
Я не мог поверить, что эти плохо вооруженные солдаты - одни юнцы да старики -
могли разгромить наш батальон.
Пять лет партизанская армия сдерживала не только итальянских фашистов, но
тридцать немецких дивизий, хотя и тем и другим помогали местные предатели. И
тогда я понял, что ни одна нация, даже самая сильная, даже обладающая
сверхмощным вооружением, не может победить страну, борющуюся за свою свободу.
Такую страну покорить нельзя.
Пусть вас не удивляет, что я, немец, сражался против своей армии: должен вам
сказать, что уже через год целый немецкий батальон действовал в Югославии на
стороне партизан. По натуре мы не были жестокими. В Карловаце, рядом с
памятником жертвам этого массового убийства, воздвигнут памятник трем
неизвестным немецким солдатам, которые тоже отказались стрелять в мирных людей.
Я не пошел в тот батальон - я не интересуюсь политикой. Я остался с Бранковичем.
Мы с ним поклялись отдать фон Липаха в руки правосудия. Бранкович - за убийство
своей семьи. Я - за поруганную честь своей нации.
Отыскать его было нетрудно. За операцию в Карловаце он получил повышение; он
прошел по всей Сербии, осуществляя гитлеровскую политику истребления сербов,
освобождая жизненное пространство для "высшей" арийской расы. И всюду, где он
проходил, были пытки, пожары, смерть. Вот тогда-то его и прозвали "Хохочущая
смерть".
После капитуляции Венгрии он был послан на север для оказания помощи соединениям
"Скрещенных стрел". Те, впрочем, не нуждались в его инструкциях, так как давно
уже стали опытными убийцами мужчин, женщин и детей. - Кеппель посмотрел на
Иоганна. - Вы пожимали их руки, запятнанные кровью... Потом его перебросили на
Западный фронт помогать усташам и итальянским фашистам в их борьбе против
хорватских и словенских патриотов.
Зимой сорок третьего года мы прошли за ним по всей Словении. Это была очень
суровая зима. Сколько страданий! И какой героизм! И повсюду мы слышали о нем.
Однажды даже слышали его хохот, когда его зондеркоманда уходила из деревни, в
которой уничтожила все живое. Но нам так и не удалось подобраться к нему
достаточно близко. Его хорошо охраняли.
В Любляне мы потеряли фон Липаха из виду. Позднее мы узнали, что он улетел в
Италию. После капитуляции Италии фашистам понадобились его услуги как
специалиста по массовым убийствам. Но об этом лучше расскажет Сноу.
Сноу посмотрел на часы.
- Ладно. Я расскажу коротко. У нас не так много времени. Вместе с частями
австралийской армии я был в Северной Африке и попал в плен к немцам. Когда нас
везли через Северную Италию, в сентябре тысяча девятьсот сорок четвертого года,
мне удалось бежать: итальянские партизаны остановили наш состав, чтобы дать нам
возможность спастись. Бежало более ста человек. Со мной было двое товарищей.
Безоружные, они бросились на охранников. И как они дрались! Немцы стреляли в
них, даже в убитых, а потом сбросили их тела с насыпи.
Одним из первых выстрелов меня ранило в руку. Я скатился в канаву и притворился
мертвым. Немцы несколько раз выстрелили в мою сторону и ушли.
Когда наступила ночь, брат Марии, Родерико - это он минировал железнодорожный
путь, а потом спрятался в лесочке неподалеку, - вышел из своего укрытия и отвел
меня к партизанам.
Вам никогда не приходилось слышать об итальянских партизанах, мистер Белфорд? И
всем остальным тоже? - Сноу окинул присутствующих хмурым взглядом. - Ну,
конечно. Здесь о них не говорят. Здесь только прохаживаются на их счет:
итальяшки - никудышные вояки! Мы, австралийцы, не хотим знать о том, что
семьдесят тысяч итальянцев отдали свою жизнь, чтобы помочь нам выиграть эту
войну. Поверьте мне, они умели драться, когда было за что. Те люди, к которым я
попал - мужчины и женщины, - все были героями.
Меня выходило семейство Марии. Черт возьми, какие люди были эти Росси! В доме у
них имелся подвал, и партизаны свободно приходили и уходили через подземный ход,
который выводил в склеп на кладбище. Священник тоже помогал партизанам.
В тот первый день в маленьком тесном домике Росси были, кроме меня, английский
летчик, француз, ирландец, солдат из Южно-Африканского Союза, дезертир из
фашистской армии и русский, которому удалось бежать из плена. Мы называли себя
Малой Лигой наций.
И конечно, вы не слыхали о том, сколько солдат союзных армий были спасены
итальянскими семьями, которые с риском для жизни давали им убежище. Так,
например, поступили Росси, эти крестьяне, в бедной горной деревушке, такой
маленькой, что ее нет ни на одной карте. Когда-то предкам Марии пришлось таскать
землю в корзинах из долины в горы, чтобы создать искусственные поля на горных
склонах. Маленькие, темные каменные домишки, каменная церквушка. Они были очень
бедны и трудолюбивы, но все сражались как герои.
Пронесся слух, что немцы посылают карательную экспедицию за нападения на поезда.
И я ушел с партизанским отрядом в горы.
Мы не очень опасались за хозяев. До сих пор в этом районе никаких акций против
гражданского населения не было. Шла война, жестокая и беспощадная, но воевали не
с гражданским населением.
Три дня спустя, когда мы вернулись в дом Росси, мы нашли в живых только Марию.
Особый отряд эсэсовцев под командой оберштурмбаннфюрера фон Липаха уничтожил все
население этой деревни. Женщин, старых и молодых, детей, грудных младенцев и
дряхлых стариков, которые не могли оказать сопротивление или бежать. Эсэсовцы
сожгли дом Росси и еще несколько домов, но потом им это надоело, и они согнали
всех, кто еще остался в живых, в церковь вместе сo священником и двумя
монахинями.
Когда-то, в годы депрессии, я работал на бойне - там смерть скота была
оправдана. Здесь же было тупое и бессмысленное истребление.
Его работа. В ризнице мы увидели обнаженное тело молодой монахини, ее
изнасиловали и убили. Священника застрелили у алтаря: он стоял на коленях - повидимому,
молился.
Когда молодчики фон Липаха и этим пресытились, они заперли всех в церкви,
бросили в окно гранаты, а церковь подожгли.
Повсюду валялись тела убитых и замученных. Би-би-си назвала эту расправу в
Марзобово одним из самых отвратительных и жестоких преступлений, совершенных
немецкими и итальянскими фашистами.
Вы скажете, что и это не доказательство, потому что сам я не видел, как он убил
тысячу восемьсот крестьян - именно столько было уничтожено за одну неделю в
районе горной деревушки Марзобово. Но он командовал отрядом. Это он отдавал
приказы и сам подавал своим солдатам пример; и только одному богу известно,
скольких он убил своими руками. За зверства в Марзобово Гитлер наградил его
"дубовыми листьями" в придачу к Железному кресту, полученному за Карловац.
Комиссия по расследованию преступлений военного времени предала суду вожаков
этой банды: одни были приговорены к смерти, другие - к пожизненному тюремному
заключению. Мария выступала на суде свидетельницей. Разве этого не достаточно?
Восемь месяцев мы с ней сражались в партизанском отряде. Мария была лучшим
солдатом, чем я, и она трижды нападала на след фон Липаха, но ему всякий раз
удавалось ускользнуть, а потом он и вовсе удрал из Италии, когда нацистские
армии стали отступать. Он бежал с какой-то графиней-фашисткой и, разумеется, под
чужим именем - без труда получив визу там же, где Эйхман получил свою. Он прожил
на двадцать лет больше, чем Росси. Неужели вы думаете, что мы его теперь
отпустим?
Мартин посмотрел на них всех и сказал:
- Поверьте, я вам сочувствую. Я верю тому, что вы мне рассказали. Мне понятно,
что только нечеловеческие муки заставил вас посвятить свою жизнь выслеживанию
виновника ваших страданий. Если бы это было в моей власти, я бы помог вам
предать виновника суду. Но все, что вы рассказали, не прибавляет ни йоты к
вашему обвинению против фон Рендта. Вы не привели ни одного доказательства, что
именно фон Рендт совершил все эти преступления.
- Это он совершил их! - Лицо Марии пылало гневом.
- Если хотите, мы вам покажем фотокопию протоколов суда в Марзобово, - предложил
Кеппель.
Несколько минут Мартин сосредоточенно смотрел в записную книжку, сдвинув брови.
Это время показалось Элис бесконечным. Он поднял глаза, все еще хмурясь.
- Тем не менее это не уличает именно его.
Фон Рендт как-то сразу обмяк.
Элис откинулась на спинку стула, тоже облегченно вздохнув.
Мария вскочила с места и подошла к Мартину.
- Неужели он уйдет от суда после того, что он сделал с моей семьей? Умирая, отец
заставил меня поклясться - такую же клятву дали мои братья - никогда не забывать
о человеке, истребившем нашу семью. Я поклялась, и Сноу тоже дал клятву.
Двадцать лет спустя, в другой стране, мы ничего не забыли.
Мартин поднял руку, останавливая ее.
- Прошу вас, Мария, не думайте, что эта история меня не взволновала. Она глубоко
взволновала нас всех. Однако если смотреть на нее с юридической точки зрения,
она не может служить доказательством вины этого человека.
Резко повернувшись, Мария подошла к фон Рендту.
- Вот смотри! - яростно крикнула она, касаясь шрама на лице. - Ты помнишь тот
день в нашем доме, когда ты меня изуродовал?
Фон Рендт с отвращением отвернулся.
- Я вас никогда раньше не видел, не слышал ни о каком Марзобово; понятия не
имею, где оно находится, да и никто, наверное, этого не знает.
Мария вытащила маленький золотой крестик, висевший у нее на шее.
- Клянусь вот этим. Все, что я расскажу, - правда.
Меня звали Мария Росси. Мне было шестнадцать лет, когда тедески[40 - Немцы
(итал.).] пришли в нашу деревню. Пришли, как волки, только волки добрее. Те,
когда спускаются зимой с гор, кидаются на ягнят и овец, потому что голодные. А
тедески - садисты, дьяволы. И этот человек, - она ткнула пальцем в фон Рендта, -
был хуже самого сатаны.
Она обошла вокруг стула, на котором сидел фон Рендт, презрительно скривив губы.
- Посмотреть на него сейчас - не поверишь, какой он был тогда красавчик: черная
форма, черные сапоги до колен, черный офицерский мундир с золотыми штучками, на
лацкане эсэсовский значок из золота, вроде кривой четверки, а в руке хлыст.
Ходит он да хлыстом себя по голенищам постукивает, а его тедески виселицу строят
на базарной площади да народ сгоняют туда - стариков, и старух, и совсем
маленьких детей, ведь молодых-то мужчин в деревне не осталось: одни в плену,
других в Германию угнали на работу, многие убиты; а кто умел стрелять, те ушли к
партизанам, как мой отец и братья.
Они схватили моего младшего брата Энрико. Он был связным в партизанском отряде.
Они потащили его на виселицу. Я не могла узнать своего родного брата. Его спина
- сплошная кровавая рана. Глаз висит кровавым комком на щеке, губы распухли, а
когда он облизнул их, я увидела, что у него выбиты все зубы. Но он не издал ни
звука. Только глаз один и был у него живой - гордый, злой, как у орла. Все мы
стоим на площади, женщины, дети плачут, и у стариков по заросшим щекам тоже
текут слезы.
А он - вот этот - говорит что-то и хохочет, и голос у него густой, звонкий, а
его фашист-переводчик кричит: "Кто не будет смотреть, всех вздернем!"
Они повесили Энрико. Даже когда его тело больше не дергалось, глаз все глядел
по-орлиному.
И тут этот снова что-то громко крикнул, а фашист-переводчик еще громче: "Так
умрут все предатели рейха".
А потом он пошел со своими дьяволами по домам партизан: крики, вопли, выстрелы.
В нашем доме одни женщины: я, мать и бабушка - нянчит грудную дочку брата. А он,
этот, встал у очага и принялся напевать что-то себе под нос. Сперва они схватили
mia madre[41 - Мою мать (итал.).], переводчик не говорит, а визжит и слюной
брызжет: "Где твой муж и сыновья?" Мама была уже немолодой женщиной, но ничего
красивее ее лица, каким оно было в ту минуту, я никогда не видела, таким оно и
останется в моей памяти. Мама молчала, и он, этот, крикнул что-то, солдаты
сорвали с нее кофту, а мама руками старалась прикрыть груди, они у нее полные
были - девять человек вскормила. Он снова что-то приказал, и фашисты связали ей
руки за спиной, но сделали это не так деликатно, как сейчас Сноу и Курт. Да, да,
мисс Белфорд. Они так затянули веревки, что мама губу закусила, чтобы не
заплакать. Он дал своему молодчику зажженную сигарету и захохотал. Тот поднес ее
к груди матери и держал у соска до тех пор, пока не запахло паленым. Лицо у мамы
стало совсем желтым, но она молчала. Я-то знала, что они могут хоть на костре ее
сжечь, она все равно им ничего не скажет. Они били ее. Пинали ногами. Потом
принялись за меня. Я трусиха. Стала кричать, что ничего не знаю.
Сноу подошел к Марии и обнял ее.
- Я была молодой и глупой, их забавляло, что я кричу, отбиваюсь. Я по его лицу
видела: он понимает, что я ничего не знаю, не злится на меня, как на мать.
Просто забавляется.
Он подошел ко мне, снял с меня кофту, не грубо, как те солдаты срывали одежду
матери, а медленно, не торопясь. Потом снял лифчик, хлыстом пощекотал грудь. Мне
не было больно, но я чуть не умерла от стыда. Я была честной и скромн
Закладка в соц.сетях
