Жанр: Драма
Дом для бродяг
... свинцовым, недобрым взором. Потом медленно повернулась и вдруг,
дав бешеный водоворот, исчезла.
Я утешился тем, что здешние щуки жестки на вкус. Колымские старожилы едят у щук
только кишочки, которые хорошо жарить, особенно с макаронами.
Я вытер пот, уселся на землю. "Что-то не так в основе, - думал я. - Рыбы чудовищное
количество. На блесну не идет, червяков нету. Ягодой будем питаться?
Коля! Коля!" - взмолился я в адрес своего товарища, энциклопедического рыболова. Но
Коля был далеко, в Москве. В сомнении я открыл блесенную коробку. В ней лежала
самодельная блесна Шевроле, которую тот дал мне перед отплытием. Блесна была просто
винтовочной пулей, в которую с одной стороны был впаян загнутый гвоздь от посылочного
ящика, с другой - петелька. Я нацепил эту блесну и кинул ее в стремнину под берегом.
К ней кинулся хариус, но, опережая его, из кустарника молнией вылетел
двухкилограммовый ленок, и спиннинг в руках согнулся. Через мгновение ленок уже плясал на
траве, сверкая на солнце радужным боком. Вместе с ленком приплясывал я.
17
На шестой день случайно и без умысла я убил медведя. Не уверен, что надо пояснить это,
но все же скажу, что возраст, когда этим гордятся, уже прошел и вообще медведи глубоко
симпатичные звери, если только ты не сталкиваешься с ними нос в нос. Той же стадии
самообладания, когда ты спокоен, столкнувшись с медведем нос в нос, я, наверное, уже не
достигну.
Если искать первопричину... Все началось с шиповника... Проплывая мимо обрыва, я
заметил огромные даже для этих мест заросли шиповника. Я пристал к берегу, привязал лодку к
камню и полез наверх по плотному, спрессованному галечнику. Вдоль Реки дул упрямый ветер.
Шиповник на вкус оказался чуть кисловат, полон мякоти, и волосистые семечки было очень
легко выплевывать. Насколько хватал глаз тянулся этот шиповник. Я привстал на цыпочки,
чтобы прикинуть это изобилие, и в просвете кустарника увидел лобастую голову с дремучими
глазками. Медведь коротко и как-то утробно рявкнул. Все было слишком неожиданно, а в
магазине браунинга лежали пулевые патроны...
На ночевку я остановился чуть ниже, где начинались скалы. В скалах торчали желваки,
по-видимому конкреции, я машинально отметил их, когда ставил палатку, и все поглядывал на
скалы, пока снимал шкуру, растягивал ее, потом разделывал зверя. Если на ночь класть мясо в
проточную воду, оно будет свежим дней десять. Хорошо будет угостить встреченных людей
медвежатиной. А в конкрециях вполне могли быть аметисты, как в известном месторождении
не так уж далеко отсюда.
Я лег спать поздно. А утром пошел к скалам - может, какие конкреции выпали сами. Но
у подножия скал был просто гладкий, поросший травой валик. Геологического молотка,
конечно, не было, я сходил за топором и, как был в сапогах, поле'з по расщелине. Грело солнце,
а камень был приятно прохладным.
Лез я, как показалось, очень долго, вдруг неожиданно сорвалась нога, и руки тут же
сорвались с выступа. Я успел только отшвырнуть топор в сторону и другой рукой оттолкнуться
от скалы, чтобы не ободрать лицо. Очнулся я в палатке. Я лежал на спине. Вход палатки не был
застегнут. Мягко гудел затылок. Спина была мокрой и зябла. Наверное, от этого я и очнулся. Я
поднялся и увидел, что лежу в луже. На улице шел дождь и попадал в палатку. Видимо, я
ударился о спасительный травяной валик у подножия. Полез я при солнце, сейчас дождь,
неизвестный час дня. Часы стояли.
Я выбрался из палатки. Лодка почти была на плаву, хотя я вытащил ее высоко. Медвежьей
туши, которую я положил в воду, чтобы она хранилась подольше, не было. "Может,
приснилось мне все это?" - тупо подумал я и подошел к тому месту, где растягивал на
колышках шкуру. Шкура была на месте.
Потом я сходил к скале и нашел топор. Значит, ничего не приснилось. Значит, это просто
своеобразная расплата за зверя, который, может, и не собирался нападать, а рявкнул от ужаса.
Дождик шел холодный, и ветер с севера налетал порывами. Надо было плыть к людям. До
метеостанции оставалось километров сто пятьдесят. Точное расстояние по карте установить
было невозможно из-за извивов Реки,
Я опасался потерять сознание, но чувствовал себя прежним, когда мы ничего не боялись.
Быстро загрузил лодку. Ветер становился все сильнее, начинался снег. Мне очень хотелось
скорее уплыть с этого места. Кисти рук сильно мерзли. В аптечке у меня были только
марганцовка и йод и еще мазь от комаров - диметилфталат с вазелином. Я смазал ею руки, и
стало легче.
Конечно, это было глупостью - плыть одному. Все-таки техника безопасности, которую
нам так вдалбливали в голову, существует. "Восемьдесят семь процентов несчастных случает
происходит из-за нарушения техники безопасности", Я это помнил, как помнил и сводки о
случаях по Министерству геологии, которые нам зачитывали.
На реке ветер был еще сильнее. Я натянул кухлянку и поверх нее штормовку. Но секущий
дождик, сменившийся снегом, быстро промочил штормовку, затем кухлянку. Там, где
встречный ветер шел по руслу Реки, лодка почти не двигалась. Вырванные с корнем деревья
плыли вниз, обгоняя лодку, так как у них почти вся поверхность была под водой, и ветер им не
мешал. Было бы хорошо уцепиться за одно из них, но это опасно. Дерево могло зацепиться, и
тогда струя сразу подожмет лодку, перевернет ее.
Сверху на штормовку я натянул еще одну кухлянку, которую мне подарил учитель. Но и
она промокла насквозь, и я прямо подпрыгивал от холода на мокром сиденье.
Я пристал к берегу. Ветер здесь падал сверху. Руки не слушались, и я извел коробок
спичек, прежде чем развел костер. Но костер тут же затух. Я чертыхнулся от злости на себя.
Есть нерушимое правило: чем медленнее ты будешь костер разжигать, тем быстрее загорится. Я
нашел в лесу сухую тальниковую ветку и сде-лал на нее "петушка" - комок из стружек. Потом
заготовил еще двух "петушков" потолще.
Костер загорелся. Я повесил над ним штормовку и одну из кухлянок. А на тело натянул
сухой свитер. И вдруг обнаружил, что не помню, как привязал лодку. Похолодев от ужаса,
кинулся к реке.
Но лодка была привязана прочно: двойным узлом к стволу ивы и еще страховочно к
поваленной лиственнице. Автоматика.
Вернувшись, я обнаружил, что от штормовки остался один рукав и карман, где в
металлической коробке лежали мои документы и деньги.
Потом снова плыл по Реке. Вода была свинцовой, и ветер не давал плыть. Оглянувшись, я
увидел в двух-трех километрах скалу, с которой упал, и место, где разжигал костер.
Смытые лиственницы теперь летели мимо меня, как торпеды. А снег все так же шел под
очень крутым углом навстречу. Есть две заповеди, когда маршрут не получается: "Жми что
есть сил" и "Остановись". Сейчас было место второй заповеди: остановиться. Поставить
палатку. Натаскать как можно больше дров. Сварить сытный обед. Залезть в мешок и
переждать.
Так я и сделал.
Я не очень удачно выбрал место стоянки. Лодку привязывать было не к чему. Я решил
вытащить ее как можно дальше от воды и почаще проверять. Но лодка сильно разбухла, текла и
поэтому сильно отяжелела. Я долго заносил то нос, то корму. Потом размотал длинный шнур,
протянул его по берегу и закопал в гальку по всей длине. У воды я поставил несколько палочек
в полуметре друг от друга, чтобы проверять ее уровень. Лишаться лодки было никак нельзя,
потому что я был на острове. Найти же потерявшегося человека среди десятков проток и
тысячи островов на сотнях километров Реки почти невозможно, даже с вертолета.
Потом я наносил дров. Натянул палатку так, что она звенела. Постелил медвежью шкуру и
заварил крепчайший и очень сладкий чай. Варить было нечего, и я даже не шел искать зайцев.
Есть объективный закон природы - когда исчезают продукты, автоматически исчезает и дичь.
Надо просто переждать момент не-везухи.
В истовой добродетели я вывесил кухлянки не к огню, где они могли быстрее высохнуть,
но где их сушить не положено, а на ветер. Над ними я устроил навес из запасного куска
брезента, приготовленного на парус в низовьях. Затем, решив, что именно сейчас и есть
крайний случай, я открыл банку сгущенки - неприкосновенный запас. Потом выпил
крепчайший чай, залез в мешок и подумал о том, что если я все-таки не схватил воспаление
легких, то жить можно в любую погоду.
Над головой скрипели чозении, и палатка все-таки протекала. Но тут уж ничего нельзя
было сделать, кроме вывода - не брать в дальнейшем непроверенные палатки и, кстати, в
конце маршрута выкинуть синтетический спальный мешок.
Через сутки небо прояснилось. Ледяной ветер все так же дул вдоль Реки, но уже без дождя
и снега. Пора было плыть.
Лодка подсохла на ветру, и тащить ее к воде было легче. Все-таки я удивился, что так
далеко ее отволок. Я поставил лодку на мели, загрузил половину груза и перевел ее поглубже,
чтобы не обдирать дно.
Река была мутной и текла очень быстро. Почти сплошным потоком неслись по ней
деревья, сухие вале-жины, сор, зеленые ветки - Река собирала весь оставшийся на отмелях с
весеннего паводка хлам. И смывала новый с разрушаемых берегов.
К полудню ветер усилился, стало совсем ясно, и вышло солнце. Я держался главной
струи, где течение все-таки пересиливало. За одним из речных поворотов я увидел заваленные
снегом горные хребты. Хребты сверкали под солнцем, и небо над ними было ослепительно
синим. И всюду была тайга лимонного цвета.
Я видел, как рушились подмытые берега и как падали в воду деревья. Некоторые стояли,
угрожающе накренившись, и под ними я проплывал, боясь взглянуть наверх, чтобы не
нарушить равновесие материальностью взгляда. Все-таки одна из этих лиственниц ухнула за
лодкой и добавила воды, которой и так было в лодке по щиколотку.
Чем дальше, тем стремительнее становилось течение, и по очертаниям гор я знал, что
скоро устье Реки, которая "впадает как из винтовки". Река делилась теперь на широкие плесы
метров в триста шириной, и вся эта масса неудержимо и грозно катилась вниз. В водоворотах
лодка начинала колебаться с борта на борт, как будто центр тяжести вынесли на высокий шест.
Над Рекой стоял неумолчный шум воды, хлопанье древесных стволов. Из воды
неожиданно выскакивали затопленные стволы и исчезали снова.
Я увидел излучину, которую никогда не забуду. Высокий галечный берег здесь уходил
изгибом, и струя воды била прямо в него. Берег с мачтовыми лиственницами осыпался на
глазах. Лиственницы кренились и падали в воду медленно и беззвучно, вздымая тонны воды. За
ними виднелся край заваленного снегом хребта и синее небо над ним. Встречный ветер резал
лицо.
С отрешенным восторгом я подумал, что если суждено где-то погибнуть, то хорошо бы
погибнуть так.
Затем я увидел справа желтый бешеный поток воды, который несся вниз рядом с Рекой.
Это было устье главного притока Реки, и от устья до метеостанции оставалось километров
тридцать. Надо было только разыскать эту избушку в хаосе воды, островов и сметенного
паводком леса.
Метеостанция, судя по имевшейся у меня карте, стояла на левом коренном берегу Реки, у
подножия длинного и низкого хребта.
Я все время выбирал левые протоки, чтобы как можно ближе подойти к коренному
берегу. Поздно вечером я очутился в старице, видимо, соединявшейся с главным руслом только
в высокую воду. Течения здесь почти не было. По берегам стояли засохшие лист-веннички.
Было очень тихо. Где-то вдалеке, справа, стоял неумолчный грохот, точно трясли решето с
камнями. Я все плыл и плыл по черной зеркальной воде. Лиственнички исчезли, и начался
темный мокрый ольшаник, стоявший непроходимой стеной по обеим сторонам протоки. Хребет
справа кончился. Я подумал, что проскочил метеостанцию. И нечего было надеяться отыскать
ее пешком.
Уже спустилась ночь. Но на берегу не было места для палатки. Только затопленный
кустарник, черный, замшелый, и неподвижная вода. С воды взлетали выводки гагар и
обязательно делали круг над лодкой. Свист крыльев и знаменитый гагачий вопль, от которого
сходили с ума путешественники прошлого века.
Солнце еще держалось па гребне хребта. Он был красный. И тут я увидел лебедя. Лебедь
летел высоко над этой неизвестно куда ведущей протокой, летел медленно и торжественно. Его
еще доставал свет ушедшего за кустарники и тайгу солнца, и лебедь тоже был красным.
Красный лебедь и красный горный хребет над черной тайгой.
С трудом я нашел выемку в кустарниковой стене, где можно было поставить палатку.
Приткнул лодку и посмотрел на часы. Получалось, что я греб без передыха часов десять. Я стал
выгружать вещи, чтобы вытащить лодку. Мне совсем не хотелось оставаться без транспорта
среди этих кустарников и черной воды. Впервые со дня отъезда из дома я захотел увидеть
кого-нибудь из людей. Просто так покурить, перекинуться словом.
И точно в ответ па это мое желание раздался металлический удар, видно, кто-то ударил по
железной пустой бочке, потом я услышал приближенный плотным воздухом голос, и тут же
затарахтел движок. В жизни я не разбирался в двигателях, но голос движка я узнал, как голос
друга. Это был двигатель для зарядки аккумуляторов, который применяется на полярных
станциях и метеостанциях.
Я выстрелил. И в ответ также услышал выстрел. А дальше все шло как положено.
В начале повести я упоминал о месте, географической точке, которую мы можем видеть
во сне и где будем счастливы, если разыщем ее. Но я как-то не задумывался, существуют ли
такие места въяве. Очевидно, что в понятие места в данном случае входит география, комплекс
так называемых "бытовых удобств", и люди, которые там живут.
...Четверо мужчин стояли у берега протоки. Они были в ватных куртках и тапочках на
босу ногу. Несколько серьезных псов заливались лаем.
А теперь я скажу, почему походная палатка иногда кажется более надежным убежищем,
чем городской дом. Потому что в палатке ты прежде всего рассчитываешь на живую силу: свою
и товарищей. Камень же городских зданий мертв, но дает иллюзию, что можно на пего
положиться.
Дружеские руки вытащили лодку на берег вместе с грузом. Псы кончили рычать и
нерешительно замахали хвостами.
Мы прошли в бревенчатый низкий домик. Горела лампа. Дышала теплом печь, и был
ритуал, с которым ты встречаешь вернувшегося товарища и с которым он встречает тебя: сухие
носки, чай и разговор про то, как проходила дорога.
Утром над тайгой началось бабье лето - заморозки, залитые желтым сиянием мира и
щемящим сознанием быстротечности дней, а хотелось, чтобы так было вечно. Мы осматривали
хозяйство станции, и тут я увидел этот дом бледно-голубого цвета. Я не заметил его ночью. Он
был совсем новый, даже стружки вокруг него не пожелтели.
- Это что? - спросил я.
- Заботы начальства. Решили, что старый дом уже стар, вот осенью привезли самолетом
новый. Мы в нем не живем.
- Почему?
- В старом привыкли. Там рация, печь, вообще...
- Да-а, к жилью привыкаешь, - откликнулся я.
- Или мало ли кто вниз по Реке поплывет. Или вверх. Или просто захочет пожить и
подумать. Вот ты, например.
- Часто проплывают?
- За три года ты первый.
- Нет, выходит, бродяг?
- Желание странствовать не профессия, а склонность души. Она или есть, или ее нет. У
кого есть, тот уж изменить не может. У кого нет, тому незачем. Как считаешь?
- Что тут обсуждать-то! Так и есть, - согласился я.
Мы сидели на крыльце нового дома. Собаки подошли и улеглись рядом. Одна из них
вздохнула и положила голову мне на ступню. В молчании и тишине пришло единение собачьих
и человеческих душ. А над миром висела пора бабьего лета, когда жалеешь о быстротечности
дней.
...Снег все шел и шел, ветки сосен стряхивали его и, стряхнув, долго и облегченно
качались.
...Завтра с пика должен спуститься метеоролог, в комнате которого я живу. Хотя в такой
снег вряд ли. Когда идет обильный и мокрый снег, это называется лавиноопасной обстановкой.
Если же он все-таки придет, презрев лавиноопасную обстановку, я растоплю печь, поставлю
чайник. К печке повешу его мокрую штормовку, а горные ботинки на гвоздик в коридоре, к
печке их вешать нельзя. Приятное дело - ухаживать за вернувшимся издалека человеком.
Сейчас на Реке полярная ночь. Морозы там в это время. Когда ребята идут на
метеоплощадку, в воздухе повисает тончайшая снежная пыль. Она висит очень долго. Река
помогла мне понять, что нельзя изменить тому, что считал правильным долгие годы. Теперь-то
я точно знаю, что сердце мое навсегда отдано тем, кто живет на окраинах государства. Людям с
тихим светом в душе.
...С улицы донесся невнятный далекий гул. Все-таки сошла где-то лавина. И, как эхо, с
крыши дома сполз снежный пласт, заслонил на мгновение окно...
Олег Куваев: "Дом для бродяг"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
