Жанр: Драма
Осень в петербурге
...е ль и не
всегда ли было вернее другое - "беснование", и не было ли все, что в последние двадцать лет
называлось припадками, простым предчувствием того, что случилось с ним ныне, не были ль
трепет и содрогание тела затянувшейся прелюдией к судорогам души.
Смерть невинности. Никогда еще не чувствовал он себя таким одиноким. Точно странник
на бескрайней равнине. Над головой собираются грозовые тучи; молния посверкивает на
горизонте; тьма сгущается, наползая волна за волной. Укрыться негде, и если он когда-то и знал
цель, к которой идет, то давно уж ее потерял; а тучи меж тем все тянутся, становятся все
грузнее. "Пусть наконец все рухнет!" - молится он: отсрочки бессмысленны.
Когда в шесть часов он выходит из дому со свертком под мышкой, на улицах все еще не
протолкнешься. По Гороховой он проходит к Фонтанке, вливается в толпу, переходящую мост,
и в середине моста останавливается, опершись о перила.
Лед почти уж сковал воду, осталась лишь неровная полынья посередине реки. Чего там
только нет, подо льдом! Весенний паводок делает явными немало преступных тайн, выставляя
на свет божий ножи, топоры, окровавленную одежду. Если не хуже. Убить человека легко, куда
труднее избавиться от останков. Заупокойная служба с ее заклинаниями обращается, если
правду сказать, не к душе, но к упрямому телу, уговаривая его не вставать и не возвращаться.
И с опаской, словно притрагиваясь к незатянувшейся ране, он вновь разрешает себе
подумать о Павле. Павел, неупокоенный, все еще длит существование свое под покровом земли
и снега на Елагином острове. Павел сжимается в комок от стужи, от мыслей о вечности,
которую ему предстоит протянуть, прежде чем настанет день воскрешения, когда расколются
надгробия и разверзнутся могилы; Павел, будто голый череп, стискивает зубы, снося то, что
ему предстоит сносить, пока солнце не озарит его вновь и он не сможет расправить затекшие
члены. Бедный мальчик!
Молодая пара приостанавливается рядом с ним, рука мужчины обнимает женские плечи.
Он немного отодвигается в сторону. Черная вода лениво течет под мостом, мелкие волны
плещут о разломанную, обросшую сосульками корзину. Он кладет холщовый сверток на
перила. Женщина встречается с ним взглядом, отводит глаза, и тогда он легко толкает сверток
локтем.
Сверток падает на кромку льда у самой полыньи и остается лежать у всех на виду.
Он не верит своим глазам. Он же стоит над самой промоиной и тем не менее умудрился
промахнуться! Что это, фокусы параллакса? Или существуют предметы, которые падают не
вертикально?
- Эк вас угораздило! - произносит, пугая его, чей-то голос слева. Человек в фуражке
мастерового, пожилой, седобородый, подмигивает, уставясь ему прямо в лицо. Вот же
дьявольская рожа!
- На лед-то, я мыслю, с неделю еще не соступишь. Хорошие ваши дела, нечего сказать.
Теперь бы еще припадок, думает он, и чаша моя будет полна. Он видит себя бьющимся в
конвульсиях, пена летит изо рта, собирается толпа, и седобородый тычет для всеобщего
осведомления пальцем туда, где на льду лежит пистолет. Припадок, ударяющий, точно молния
с неба, поражая грешника. Но молния что-то задерживается.
- Не лезьте не в свое дело! - бормочет он и спешит уйти с моста.
18
Дневник
Вот уже в третий раз принимается он читать оставшиеся от Павла бумаги. Он не взялся б
сказать, почему чтение дается ему с таким трудом, и тем не менее внимание его раз за разом
отвлекается от смысла слов к самим словам, к буквам на бумаге, к чернильному следу
ползущей по бумаге руки, к штрихам, оставленным нажатиями пальцев. Временами он
закрывает глаза и прикасается губами к листу. Бесценен, каждый клочок бумаги бесценен для
меня, говорит он себе.
Но в нерасположении его к чтению присутствует и нечто иное. Это вторжение в тайны
Павла отдает чем-то скверным, да и само представление о воспринятом от ребенка Nachlass, в
сущности, непристойно.
Сибирский рассказ Павла испорчен для него насмешкой Максимова, и, видимо, навсегда.
Он не может не сознавать, что сама манера, в которой написан рассказ, ребячески незрела,
несамостоятельна. И все же как мало требуется усилий, чтобы вдохнуть в него жизнь! Руки его
чешутся от желания переписать рассказ, вымарав длинные пассажи, сентиментальные и
нравоучительные, добавив живые подробности, которые так и просятся на бумагу. Этот юноша,
Сергей, самодовольный резонер, требует описания отстраненного, освещения более
юмористического, особенно в том, что касается чинной торжественности, с которой он
укрепляет свое тело. Крестьянскую девушку привлекает в нем, конечно, не перспектива
супружеской жизни (состоящей, сколько он способен судить, из питания сухарями и брюквой
да из спанья на голых досках), но вот эта его постоянная готовность к таинственной участи,
откуда она произошла? Из Чернышевского, разумеется, но не только из Чернышевского - из
Евангелий, из Иисуса, из подражания Иисусу, такого же, на свой манер, недалекого и
превратного, как у атеиста Нечаева, собирающего вкруг себя шайку учеников и посылающего
их в мир со смертоносными поручениями. Человек со свирелью и со следующим за ним по
пятам стадом приплясывающих свиней. "Она была для него готова на все", - сказала Матрена
о свинообразной Катри. На все - на любое унижение, на смерть. Все выжжено - стыд,
самоуважение. Интересно, что происходило между Нечаевым и его женщинами в комнатке над
заведением Madame la Fay? А Матрена - ее тоже приуготовляли для нечаевского гарема?
Он закрывает рукопись Павла, отодвигает ее. Начни он ее переписывать, определенно
получится нечто постыдное.
Теперь дневник. Перелистывая страницы его, он в первый раз примечает следы
карандаша, аккуратные галочки, оставленные не рукою Павла, а, стало быть, рукою Максимова
и никого иного. Для кого они предназначались? Верно, для переписчика; но в нынешнем его
состоянии он способен воспринимать их лишь как указующие вешки, расставленные
Максимовым для него.
"Виделся нынче с А.", - читает он против галочки запись, сделанную 11 ноября 1868,
почти ровно год назад. 14 ноября: снова загадочное А. 20 ноября: "А. у Антонова". Начиная с
этой страницы каждое упоминание А. сопровождается галочкой.
Он отлистывает страницы назад. Самое раннее упоминание об А. относится к 6 июня,
если не считать записанного 14 мая: "Длинный разговор с -", против чего также стоит галочка
и вопросительный знак.
14 сентября 1869 года, за месяц до смерти: "Сюжет для рассказа (подсказан А.). Запертые
ворота, мы стоим снаружи, стучим, кричим, просимся внутрь. Каждые несколько дней ворота
чуть приотворяются и страж подзывает одного из нас. Выбранный им лишается всего, чем
владеет, даже одежды. Его обращают в слугу, учат кланяться, говорить вполголоса. В слуги они
выбирают тех, кто кажется им самым покорным, легче других поддающимся приручению.
Тема: распространение духа неподчинения среди слуг. Поначалу перешептывания, затем
гнев, мятежные настроения, и, наконец, взявшись за руки, они приносят клятву мщения.
Заканчивается все появлением старого верного слуги, седого, отечески добродушного, он
приходит с канделябром, чтобы (как он говорит) "внести посильный вклад", и поджигает
портьеры".
План сказки, аллегории, но не рассказа. Отсутствие собственной жизни, собственной
сердцевины. Отсутствие души.
6 июля 1869: "В почте десять рублей от Сниткиной, на мои именины (запоздали), с
наказом не говорить Хозяину".
"Сниткина" - Аня, его жена; "Хозяин" - он сам. Вот это подразумевал Максимов,
предостерегая его относительно "мучительных" мест? Коли так, Максимову следовало бы
знать, что для него это не более чем комариный укус. Он способен снести и большее, гораздо
большее.
Он отлистывает назад еще несколько страниц, возвращаясь к дням более ранним.
26 марта 1867: "Прошлой ночью столкнулся на улице с Ф. М. Вид у него был какой-то
украдчивый (ходил в публичный дом?), и я решил притвориться пьянее, чем был. Ф. М.
"направил стопы мои к дому" (он повадлив разыгрывать отца, прощающего блудного сына),
уложил меня, точно труп, на диван и долго потом ругался шепотом со Сниткиной. Я лишился
башмаков (наверное, отдал кому-то). Кончилось все тем, что Ф. М., сняв сюртук, приладился
омыть мне ноги. Все это оч. стесняет. Утром сказал С., что я должен жить отдельно, не может
ли она надавить на него, воспользовавшись обычными ее фокусами? Но она слишком его
боится".
Больно? Разумеется, больно, тут следует отдать Максимову должное. И все-таки, если что
и способно убедить его оставить дальнейшее чтение, так это не боль, а боязнь. Боязнь утратить
доверие к жене, например. Боязнь за его веру в Павла.
Но кому же предназначались эти озлобленные страницы? Написал ли их Павел для
отцовских глаз, а после умер, чтобы обвинения так и остались безответными? Разумеется, нет:
даже думать так - безумие! Это больше похоже на то, как женщина пишет к любовнику,
ощущая за плечом привычный призрак мужа. Каждое слово двойственно: один видит в нем
страсть и обещание, другой
- осуждение и отповедь. Надтреснутые слова, идущие от надтреснутого сердца. Понял
ли это Максимов?
2 июля 1867, три месяца спустя: "Освобождение рабов! Наконец-то на воле! Простился с
Ф. М. и его новобрачной на воксале железной дороги. И сразу затем съехал с невозможной
квартиры, в которую он меня запихал (собственная чашка, собственное салфеточное кольцо и
простокваша в половине одиннадцатого утра). В. Г. обещал приютить меня, пока я не подыщу
другого места. Надо будет уломать старичка Майкова, пусть отдаст мне деньги, чтобы я сам
платил за квартиру".
Он отрешенно перелистывает страницы - вперед, назад. Прощение: неужели нет здесь ни
слова прощения, пусть косвенного, пусть неявного? Как сможет он доживать свои дни, лелея в
душе ребенка, чьим последним словом было не слово прощения?
Свинцовый гроб, внутри серебряный. Внутри серебряного - золотой. А в золотом лежит
тело юноши в белом с руками, скрещенными на груди. В пальцах стиснута телеграмма. Он
вглядывается в нее, пока все не начинает плыть перед глазами, выискивая слово прощения,
которого в ней нет. Телеграмма составлена на еврейском, на арамейском, он никогда прежде не
видал этих знаков.
Стук в дверь. Анна Сергеевна, в уличном платье.
- Пришла поблагодарить вас за то, что присмотрели за Матрешей. Она вам не очень
досаждала?
Ему требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя, вспомнить, что ей ничего не
известно о том, как отвратительно Нечаев использовал девочку.
- Ничуть не досаждала. Как она, на ваши глаза?
- Спит, я не стала ее будить.
Она замечает разбросанные по кровати листы.
- Вижу, вы все же читаете бумаги Павла. Не буду вам мешать.
- Нет-нет, останьтесь. Это занятие не из самых приятных.
- Федор Михайлович, позвольте мне снова просить вас: не читайте того, что не
предназначалось для ваших глаз. Вы только страдания себе причините.
- Я рад был бы последовать вашему совету. К несчастью, я приехал сюда не для того -
не для того, чтобы оградить себя от страданий. Я просматривал дневник Павла и наткнулся на
описание происшествия слишком мне памятного, случившегося в позапрошлом году. Увидеть
его теперь другими глазами - это, знаете, откровение в своем роде. Павел пришел среди ночи
домой мертвецки пьяным. Мне пришлось раздеть его, и, помню, меня поразило одно, чего я
прежде не замечал, - какие у него на ступнях маленькие ногти, они словно бы и не выросли с
детской его поры. Широкие мясистые ступни - полагаю, доставшиеся ему от отца - с
крохотными ноготками. Он потерял башмаки или отдал их кому-то, и ноги у него были совсем
ледяные.
Павел, в одних носках бредущий после полуночи холодными улицами. Заблудший ангел,
ангел несовершенный, из числа отвергнутых Богом. Ступни его - ступни пешехода, привычно
попирающего нашу великую мать; ступни крестьянина, не танцора.
Потом он сидит на диване, мотая свешенной головой, и всю одежду его покрывает рвота.
Я дал ему старые сапоги и видел утром, как он уходил, очень сердитый, с сапогами в
руках. Ничего не поделаешь, думал я. Хотя что же, восемнадцать, девятнадцать - возраст
опасный, опасный для всякого, кто уже оперился, а гнездо покинуть еще не может. Вечно
голодный, вечно что-то жующий. Совсем как пеликан - нескладное создание, самая
неказистая среди птиц, пока он не расправит огромные крылья и не воспарит над землей.
Увы, Павел запомнил ту ночь совсем по-другому. В его рассказе о ней нет ни слова о
птицах и ангелах. И об отеческой заботе ни слова. Об отеческой любви.
- Федор Михайлович, ну зачем вы себя так терзаете? Если вы не в силах сжечь эти
страницы, так хотя бы заприте их до поры и вернитесь к ним, когда примиритесь с Павлом.
Прислушайтесь к моим словам и сделайте, как я говорю, для вашего же блага.
- Спасибо вам, милая моя Анна. Я слышу ваши слова, они проникают в самое сердце
мое. Но когда я говорю о том, что не вправе ограждать себя от страданий, о том, почему я здесь,
я разумею под "здесь" не вашу квартиру, не Петербург. Я хочу сказать, что очутился здесь, в
России, в том времени, в котором мы с вами живем, не для того, чтобы прожить жизнь не
страдая. Я призван к жизни - как бы это сказать? - в России или с Россией во мне, что бы ни
означало это слово - Россия. Такова моя участь, и избегнуть ее я не в силах.
Это не означает, будто я усматриваю в жизни моей какой-то великий смысл. Если
разобрать ее по косточкам, она навряд ли заслужит чье-нибудь одобрение. В сущности говоря,
это и не жизнь даже, а род цены или разменной монеты. Нечто такое, чем я плачу за
возможность писать. Вот чего так и не понял Павел: я тоже расплачиваюсь.
Она хмурится. Он понимает вдруг, у кого переняла Матрена свою повадку. Анне не по
сердцу люди, выворачивающие перед нею нутро. Что ж, честь ей за то и хвала! В России и так
слишком довольно людей, падких до этого занятия.
И тем не менее "я тоже расплачиваюсь": он повторил бы это сызнова, если б у Анны
хватило терпения слушать его. Он сказал бы это опять, и не одно только это. Да, я плачу и я же
продаю - вот из чего слагается мое существование. Продаю свою жизнь и жизни тех, кто меня
окружает. Продаю все. Торговля Яковлева - жизни по сходной цене. В окончательном смысле
чухонка была права: Иуда, не Иисус. Продам тебя, продам твою дочь, продам всех, кого
люблю. Я продавал Павла живого, теперь продам то, что осталось во мне от Павла, если только
смогу придумать, как это сделать. Надеюсь, мне удастся сыскать и способ продажи Сергея
Нечаева тоже.
Жизнь без чести, предательство без предела, исповедь без конца.
Анна прерывает ход его мыслей.
- Вы по-прежнему думаете съехать от нас?
- Да, конечно.
- Я потому спрашиваю, что ко мне уже обращались насчет комнаты. Куда вы
направитесь?
- Первым делом к Майкову.
- Вы, помнится, говорили, что не можете больше просить его об услугах.
- Он одолжит мне денег, я в этом не сомневаюсь. Скажу, что деньги нужны мне для
возвращения в Дрезден. А после подыщу себе какое-нибудь иное пристанище.
- Но почему вам и вправду не возвратиться в Дрезден? Разве это не разрешит все ваши
затруднения?
- Паспорт мой все еще в полиции. Но, кроме того, у меня есть и иные причины.
- Я к тому говорю, что вы ведь сделали все, что могли, зачем же попусту тратить время в
России?
Выходит, Анна не услышала сказанного им? Или она просто дразнит его? Он встает,
собирает бумаги, затем поворачивается, чтобы взглянуть ей в лицо.
- Анна, голубчик, я вовсе не трачу здесь время попусту. У меня есть все основания для
того, чтобы оставаться здесь. Думаю, оснований более веских даже и нет ни у кого другого на
свете. И конечно же, сердцем вы тоже понимаете это, я уверен.
Анна качает головой.
- Не знаю, - негромко произносит она, однако тон ее - тон человека, готового
услышать возражения и уступить.
- Было время, когда я верил, что вы соедините меня с Павлом. Я видел нас с вами в
челне, вы сидели на носу, указывая нам путь сквозь туман. Картина была живая, как сама
жизнь. Я во всем полагался на вас.
Она опять качает головой.
- Возможно, я ошибался в деталях, но чувство мое было верное. С первой минуты я
ощутил в вас эту способность.
Если она желает остановить его, ей следует сделать это сейчас. Но Анна молчит. Она
впивает его слова, как иссохшее растение воду. И почему же нет?
- Мы сами себе помешали, опрометчиво устремившись к... к тому, к чему
устремились, - продолжает он.
- Тут есть и моя вина, - говорит она, - но мне не хочется сейчас вдаваться в это.
- Как и мне. Позвольте сказать только, что в последние несколько недель я стал
понимать, сколь многое значит для нас с вами верность, для нас обоих. Мы волей-неволей
открыли для себя истинное значение этого слова. Я ведь прав, не так ли?
Он вглядывается в нее, но Анна ждет от него чего-то большего, ей нужно наверное знать,
что он и вправду понимает значение слова "верность".
- Для вас это верность дочери, для меня - сыну. Мы не можем любить друг друга, пока
не получим их благословения. Я прав?
Он знает, что Анна согласна с ним, и все же она не произносит ни слова. И он продолжает,
пытаясь сломить ее слабое сопротивление:
- Я хотел бы прижить с вами ребенка.
Анна краснеет.
- Что за глупости! У вас уже есть жена и ребенок!
- Это другая семья. Вы - члены семьи Павла, вы и Матрена. И я тоже из этой семьи.
- Я вас не понимаю.
- В сердце своем - понимаете.
- И в сердце тоже! Что вы предлагаете? Чтобы я выносила ребенка, отец которого будет
жить за границей и почтой высылать мне содержание? Нелепость!
- Но отчего? Вы же заботились о Павле.
- Павел был мне жильцом, а не сыном!
- Я вовсе не жду, что вы примете решение сразу.
- Ну так я приму его сразу! Нет! Вот вам мое решение!
- Но что, если вы уже беременны?
Она вспыхивает.
- Это вас не касается!
- И что, если я не вернусь в Дрезден? Если останусь здесь и буду в Дрезден высылать19
Пожары
Резкий переход от возобновленной близости к возобновившемуся отчуждению погружает
его в замешательство и уныние. Он колеблется между страстной потребностью помириться с
этой тяжелой, обидчивой женщиной и гневным желанием махнуть рукой не только на их не
имеющие никакого будущего отношения, но и на весь этот полный скорбей и интриг город, с
которым он не ощущает более живой связи.
Он потерпел поражение. "Павел!" - шепчет он, пытаясь прийти в себя. Но Павел больше
не ведет его за руку, Павел его не спасет.
Утро он проводит, затворясь в своей комнате, сидит, склонив голову, обхватив руками
колени. Он не один. Но не сыновнее присутствие ощущает он в комнате. Нет - тысячи мелких
бесов роятся в воздухе, точно выпущенная из банки саранча.
Когда он наконец заставляет себя встать, то встает он лишь для того, чтобы снять с
туалетного столика оба портрета Павла - дагерротип, привезенный им с собою из Дрездена, и
рисунок Матрены, - сложить их лицом к лицу, завернуть и спрятать в чемодан.
Он выходит из дому для очередного визита в полицию. Воротившись, он видит Анну
Сергеевну, пришедшую на несколько часов раньше обычного и определенно встревоженную.
- В городе целый день происходят стычки студентов с полицией. По преимуществу на
Петроградской, но и на нашем берегу тоже. Лавки позакрывались - на улицах слишком
опасно. Племянник Яковлева ехал в двуколке домой с рынка, и кто-то запустил в него
булыжником, без всякой причины. Камень ударил в запястье, и рука у него теперь болит так,
что он пальцами двинуть не может, похоже, кость перебита. Он рассказал, что среди студентов
мелькает все больше мастеровых. А главное, студенты снова начали поджигать дома.
- Ой, давайте пойдем посмотрим, - предлагает из постели Матрена.
- Ни в коем случае! Это опасно. Да и ветер на улицах такой, что до костей пробирает.
Она ничем не показывает, что помнит прошлую ночь.
Он снова выходит из дому, заглядывает в чайную. В газетах о столкновениях со
студентами ни слова. Впрочем, напечатано извещение о том, что вследствие
"распространившегося среди студенчества неподчинения" университет закрывается впредь до
дальнейших распоряжений.
Уже пятый час. Борясь с ледяным ветром, он идет вдоль реки на восток. Мосты
перекрыты; въезды на них охраняют жандармы в небесно-голубых мундирах и в касках с
плюмажами, у каждого по винтовке с примкнутым штыком. На противном берегу ярко блещет
в сумерках пламя пожара.
Он идет вдоль реки, пока не натыкается на первый из сгоревших, еще дымящихся лабазов.
Начинается снегопад, снежинки, опускаясь на обугленные доски, мгновенно обращаются в
ничто.
Он не ждет, что Анна Сергеевна снова придет к нему. Однако она приходит, ничего, как
обычно, не объясняя. При том, что в соседней комнате спит Матрена, поведение ее в минуты
близости поражает его своею беспечностью. Эти крики и страстные задыхания приглушены
лишь наполовину; он начинает сознавать, что они не обличают собою да и прежде не обличали
звуков животного наслаждения, что это лишь средство, которым она доводит себя до
чувственного упоения.
В первые мгновения страстное напряжение Анны овладевает и им. Он снова на долгий
срок утрачивает представление о том, кто он и кто она. Они словно замыкаются в раскаленную
сферу наслаждения и, медленно кружа, плывут в ней, похожие на близнецов.
Никогда еще не встречал он женщины столь самозабвенно чувственной. И все-таки, когда
она достигает высшей точки неистовства, он понимает, что отдаляется от нее. Что-то меняется в
ней, думает он. Чувства, которые в первую их ночь бушевали в ее сокровенных глубинах,
теперь, похоже, поднимаются на поверхность. В сущности, она становится "электрической",
подобной множеству иных женщин, которых он знал.
Она настояла на том, чтобы свеча перед зеркалом осталась гореть. Приближаясь к
мгновению высшего исступления, она, даже когда веки ее начинают трепетать, а тело
содрогаться, все с большей и большей пристальностью вглядывается в его лицо.
В какой-то миг с губ ее срывается слово, которое он узнает лишь наполовину. "Что?" -
спрашивает он. Но она только мотает из стороны в сторону головой и скрежещет зубами.
Наполовину? Нет, он узнал это слово: "бес". Он и сам привычно прибегает к нему, хоть,
пожалуй, и вкладывает в это слово иное, отличное от ее, значение. "Беснование" - миг перед
самой вспышкой восторга, когда душа выдирается из тела и начинает, кружась, падать в
беспамятство. И, глядя на нее, бьющую из стороны в сторону головой, сжавшую челюсти,
хрипящую, недолго вообразить, что и она одержима бесом.
Она отдается ему еще раз, и с еще большей безудержностью. Но оба они скоро
обнаруживают, что источник иссяк.
- Не могу! - выдыхает она и замирает.
Закинув вверх руки, раскрыв ладони, она лежит, словно сдаваясь победителю на милость.
- Не могу больше! - По щеке ее сбегает слеза.
Ярко горит свеча. Он обнимает ее влажное тело. Слезы текут, она не пытается их
удержать.
- Что ты?
- У меня нет сил продолжать. Я сделала все, что могла, я изнемогаю. Прошу тебя, оставь
нас теперь в покое.
- Вас?
- Да, нас, нас обеих. Мы задыхаемся под гнетом, который ты взвалил на нас. Нам нечем
дышать.
- Почему же ты раньше мне не сказала? Я воспринимал нашу жизнь совсем по-другому.
- Я не виню тебя. Я пыталась взять все на себя, но больше не могу. Я целый день на
ногах, в прошлую ночь не спала, я измучена.
- Ты считаешь, что я просто пользуюсь тобой?
- Нет, не пользуешься, то есть не в этом смысле. Но ты пытаешься через меня
подобраться к моей дочери.
- К Матрене? Какая нелепость! Ты не можешь так думать!
- Это правда, это просто лезет в глаза! Ты хочешь через меня дотянуться до нее, а я не
могу этого вынести! - Она садится в кровати, скрещивает руки на голой груди и начинает
горестно раскачиваться взад-вперед. - Тебя обуяло что-то такое, чего я не способна понять. Ты
вроде и здесь, но ведь на самом деле тебя здесь нет. Я готова была помочь тебе ради... - Она
беспомощно пожимает плечами. - Но мне это больше не по силам.
- Ради Павла?
- Да, ради Павла, и еще из-за того, что ты сказал однажды. Но цена слишком высока для
меня. Все это изматывает меня. Я никогда не зашла бы так далеко, если бы не боялась, что ты
точно так же заставишь служить себе и Матрешу.
Он поднимает руку к ее губам.
- Говори потише. Ты предъявляешь мне страшное обвинение. Что она тебе наговорила?
Я ее и пальцем не тронул, клянусь.
- Кем ты клянешься? И чем? Разве ты веришь во что-то, чем можно поклясться? Да и не
о "пальце" речь, ты это прекрасно знаешь. И не указывай мне, как говорить, тихо или
громко. - Она отбрасывает одеяло, шарит по постели в поисках рубашки. - Мне нужно
побыть одной, иначе я с ума сойду.
Час спустя - он только-только погружается в сон - Анна вновь забирается в его постель,
горячая, прижимается к нему, обвивает ногами.
- Забудь о том, что я наговорила, - шепчет она. - На меня порой находит такое, тебе
придется свыкнуться с этим.
Среди ночи он просыпается еще раз. Шторы задернуты, но в комнате светло, как при
полной луне. Он встает, выглядывает в окно. Меньше чем в версте от дома в ночное небо
взвивается пламя. За рекою бушует такой огромный пожар, что он готов поклясться, будто
ощущает его обжигающий напор.
Он возвращается в постель, к Анне. Такими и находит их поутру Матрена
- мать, растрепанную, крепко спящую, пристроив голову на сгибе его руки, чуть
похрапывающую, и его, открывающего глаза, чтобы увидеть насупленную девочку, стоящую в
двери.
Видение это могло ему и присниться. Но нет это не сон. Девочка видит все и все знает.
Ставрогин
Облако дыма повисло над городом. Пепел падает с неба, даже снег кое-где посерел.
Все утро он сидит один в своей комнате. Теперь он знает, почему так и не съездил ни разу
на Елагин остров. Потому что боится увидеть, что земля там разрыта, могила разверзлась, а
тело исчезло. Покойник был похоронен неправильно; теперь он похоронен в нем, в его груди, и
больше не плачет, но шипит безумные слова, нашептывает ему понукания пасть еще ниже.
Он болен и знает имя своей болезни. Нечаев, голос века, называет ее мстительн
...Закладка в соц.сетях
