Жанр: Драма
Привал
...ю очередь - жизнь господина генерала. Если медикаменты
будут у нас в руках, мы сумеем блокировать гангренозный процесс... Может быть, нам удастся
его спасти. Потому что все остальное - уже дело техники и нашего профессионализма. Так
ведь говорят в вашей службе?
Квидде подумал, что видит Эберта в последний раз и если все у этих двух кретинов
сойдет удачно, то медикаменты принесет один верзила. С ним тоже не будет хлопот. Круг надо
сужать. Лишние люди - всегда обуза в подобных ситуациях. После прорыва, по элементарной
статистике наступательных боев такого характера, обычно остается не более пятнадцати -
двадцати процентов личного состава. То есть человек восемь - десять... Превосходно! Этого
вполне достаточно, чтобы ночью перейти линию фронта. "Чем меньше подразделение - тем
легче в нем служить", - вспомнил Квидде старую армейскую поговорку. Ах, если бы удалось
достать бронетранспортер!..
- Мне почему-то кажется, что как только лекарства окажутся в наших руках, судьба
генерала будет решена. Не так ли, Дитрих? - ласково сказал Квидде Эберту.
"Судя по тому, что ты, педик, назвал меня впервые по имени, мою судьбу ты уже решил,
грязная сволочь. Вот зачем ты посылаешь со мной этого дурака! Ну ничего... Если сегодня
абверу и суждено потерять одного сотрудника, то это буду не я. А там посмотрим... Придет
время - я и до тебя доберусь".
- Конечно, Герберт. Вы абсолютно правы, Герберт.
Эберт с наслаждением дважды назвал Квидде по имени, зная, что тот не выносит по
отношению к себе никакого амикошонства. Как и все люди, несущие в себе тайные пороки,
Квидде больше всего заботился о внешнем сохранении чести, достоинства и
респектабельности. Он удивленно поднял брови, вонзил ледяные глаза в лейтенанта Эберта и
увидел молодое, простоватое лицо с честным выражением внимания и готовности выполнять
любое приказание старшего по званию. Квидде понял, что явно недооценил этого холодного
убийцу, этого юного паршивца из абвера.
Он заставил себя улыбнуться и мягко сказал:
- Удачи вам.
На секунду он даже пожалел верзилу. Тот все-таки был прекрасным снайпером! Впрочем,
какая разница? Значит, вернется один Эберт. Если вернется...
- Я желаю вам только удачи, - повторил Квидде.
К участку, где раскинул свои шатры пункт первой помощи медсанбата, Станишевский,
Зайцев и Андрушкевич подъехали в тот момент, когда стихийный футбольный матч, в котором
участвовали человек сорок, был в самом разгаре.
Десять минут тому назад был объявлен перерыв на обед, но с пловом Тулкун слегка
запаздывал - рис еще был немного жестковат. Тулкун нервничал и умолял всех подождать
"сапсем немного... сапсем-сапсем немного!". Только поэтому на поле возник футбол. Отменять
перерыв, снова браться за работу, чтобы прервать ее через четверть часа, не было сил. И тогда
над клочком жесткой, невспаханной земли у палаток медсанбата в воздух взвился обычный
детский красно-синий мяч с желтыми полосами и прозвучал торжествующий вопль Майкла
Форбса, который произнес одно-единственное магическое слово, мгновенно объединившее
представителей России, Польши, Америки, Италии, Англии, Франции и Бельгии в одну
команду.
- Футбол!!! - заорал на все поле Форбс.
И свершилось чудо: только что лежавшие без сил на мешках с зерном, просто на голой
земле, в изнеможении сидевшие на том месте, где их застал перерыв, все бросились на этот, к
счастью, непропаханный клочок земли, на который с неба возвращался красно-синий детский
мячик с желтыми полосками посредине.
- Футбол!!!
Карабинами, составленными в пирамиды, обозначили "ворота", и места голкиперов
заняли с одной стороны Луиджи Кристальди, а с другой - конечно же (чтобы не бегать по
полю), медсанбатовский ленивый шофер Мишка.
Моментально образовались "зрители" - пожилые солдаты, Зинка, Лиза, Васильева,
Невинный. Они уже кричали, "болели", спорили и даже повизгивали.
Прежде чем броситься в гущу футбольной битвы, механик-водитель бронетранспортера
поставил на капот своей машины маленький изящный трофейный патефон с одной пластинкой,
и теперь над русско-польско-англо-итальянско-французской разноязыкой мешаниной,
несшейся с поля, звучала еще и знойная испанская песня Роситы Сираны!
Не соблюдались никакие правила. Не было никаких команд "противников". В футбол
играли без каких-либо национальных различий и деления на "наших" и "ваших".
- Вот это да! - в восторге закричал Андрушкевич и тут же стал стягивать с себя
шинель. - Откуда мяч достали?
- Союзники приволокли! - крикнула ему Зинка.
- Зиночка! Любовь моя!.. Ты ли это?!
- Кто же, кроме меня, товарищ подполковник?
- Так похорошела, что не узнать!
Подлетел запоздавший штабной "хорх". Оттуда выскочил Санчо Панса. Андрушкевич
бросил своему водителю на руки шинель, ремень с пистолетом, шапку и помчался на поле с
криком:
- Станишевский, ты свободен! Зайцев, за мной! Давай сюда!.. Сейчас мы им покажем!!!
На ходу сбрасывая шинель, Валерка, как таран, врезался в игру, перехватил мяч у Сержа
Ришара и понесся к воротам Луиджи Кристальди. За ним с гиканьем и улюлюканьем бросилась
вся ватага. По краю поля в одной нижней рубахе бежал Вовка Кошечкин и кричал умоляющим
голосом:
- Сюда! Товарищ-старший лейтенант, мне!.. Вот он я!..
Зайцев оценил выгодную ситуацию, в которой находился не обремененный
преследованием Вовка, и ловко отпасовал ему мяч. Вовка получил пас, увернулся от Джеффа
Келли и перекинул мяч Андрушкевичу. Замполит принял мяч головой, сбросил его себе на ногу
под удар и немедленно был сбит толстым и стремительным Майклом Форбсом. Но
молоденький польский подпоручик без труда отобрал мяч у Форбса, рванулся было вперед и в
ту же секунду был погребен вместе с мячом под грудой навалившихся на него тел.
В воротах, как истинный голкипер, метался Луиджи Кристальди. Из-под кучи-малы с
трудом выбрался Рене Жоли. Прихрамывая и смущенно улыбаясь, он поковылял к Тулкуну
Таджиеву, который лупил шумовкой по огромному закопченному казану и отчаянно кричал:
- Через пять минут плов подаю! Через пять минут плов подаю! Плов ждать не может! И
так - зиры нет, барбариса нет!.. Плов горячий кушать нужно! Барашек совсем свежий! Руки
мойте! Мойте скорее руки!
С капота бронетранспортера в весенне-польское небо летели страстные, жгучие испанские
слова любви Роситы Сираны. На всех языках вопили несколько десятков зрителей и сорок
футболистов. Чуть не плакал Тулкун у своего казана.
Он посылал проклятия Майклу Форбсу, который устроил этот дурацкий футбол в то
время, когда настоящий узбекский плов может перестояться и превратиться в слипшуюся
рисовую кашу с мясом! И он такого позора не вынесет!.. Он мужчина, а среднеазиатскому
мужчине легче умереть, чем кормить людей рисовой кашей! И если футбол сейчас же не
кончится, он вот этой шумовкой морду набьет Форбсу! И пусть его лучше потом трибунал
судит, но свой плов он никому не даст испортить!..
Спустя две минуты замполит польской дивизии уже ничем не отличался от остальных
игроков. Он был мокр, грязен, нижняя пуговица форменного мундира была выдрана с мясом и
безвозвратно утеряна. Андрушкевич неутомимо вламывался в любую игровую комбинацию,
большей частью выходил из нее победителем и отпасовывал мяч Вовке Кошечкину, разгадав в
нем незаурядного партнера. Вовка лихо обводил и своих, и союзников и точно бил по воротам
Луиджи.
Не очень красиво, но бесстрашно Кристальди распластывался в отчаянном и безуспешном
броске, шмякался на землю, трагически воздевал руки к небу и призывал в свидетели всех
игроков и зрителей, истошно кричал:
- Офсайт!.. Офсайт!..
- Не было офсайта! Не было! Браво, Кошечкин!.. Браво! Форвертс, Вовик!.. Тшимайсь,
котку! - вскакивала со своего места и, путая все языки, кричала разъяренная и влюбленная
Лиза.
В санитарном "газике", отгороженные от мирской суеты и шума, за маленьким столиком,
под фотографией Сталина, сидели Санчо Панса и Степан Невинный. На столе была разостлана
чистая белая тряпочка. На тряпочке - несколько ломтиков хлеба и большой кусок копченого
окорока. Десантным ножом с деревянной ручкой они по очереди деликатно отрезали по
тоненькой дольке окорока, так же деликатно и осторожно - ибо каждый из них был для
другого иностранцем, а это обязывало их к вполне определенной форме изысканных
отношений - по очереди отхлебывали по небольшому глотку местного пива, отщипывали по
кусочку хлеба, неторопливо закусывали окороком и степенно вели разговор. Каждый на своем
языке.
- Я, пока с этими союзниками палатки ставил, думал, килограмм двадцать потеряю.
Никто по-русски не понимает, все орут... Ужас! - жаловался Невинный. - Твое здоровье!
- А ничего страшного, - успокаивал себя Санчо Панса. - Это даже лучше, что я сейчас
не шофер. Будь здоров!
В большой двухмачтовой палатке-перевязочной на белом клеенчатом топчане сидел
Анджей Станишевский. Перед ним стояла Катя, гладила его по голове, что-то шептала ему, а он
обнимал ее, прижимался лицом к ее телу, и в щеку ему врезался угол коробки "Казбека",
лежащей в кармане ее халата. Но вот Катины руки соскользнули ему на лицо, стали ощупывать
его рот, глаза, подбородок, а он, обезумев от счастья, ловил губами ее пальцы, зарывался лицом
в ее ладони. Плечами, грудью, коленями он ощущал теплоту ее тела. На его лице мелко
подрагивали кончики ее пальцев, и он вдруг поверил в то, что от счастья можно заплакать...
Васильева подняла руками голову Анджея, всмотрелась в его лицо и строго сказала:
- Слушай, Станишевский, черт бы тебя побрал, ты знаешь, если бы ты сейчас не приехал
- я бы к вечеру уже умерла. Это я тебе как доктор говорю. Оказывается, я совершенно не могу
без тебя жить... Пожалуйста, пока это зависит от тебя, сделай так, чтобы у нас не было таких
длинных перерывов. Иначе мне несдобровать. Я не могу не видеть тебя так долго. Я дура, я
ненормальная, я больна тобой сейчас, понимаешь?.. Может быть, это пройдет, может быть,
как-то стабилизируется... Я не знаю, что может быть. У меня такого еще не было. Но пока
судьба не растащила нас по разным углам, пожалуйста, сделай так, чтобы я могла тебя еще
видеть. Потому что иначе мне просто не выдержать. Побереги меня пока немножко, Ендрусь...
Трепетала от ветра тонкая брезентовая стенка палатки. Бушевали за матерчатой стенкой
футбольные страсти. Уже в который раз в любовном экстазе начинала заново рыдать
по-испански Росита Сирана. Возмущенно кричал Тулкун Таджиев, заканчивая каждую русскую
фразу сильным узбекским выражением, которого, к счастью, никто не понимал. И вторил
Тулкуну по-французски раздраженный голос Рене Жоли.
Станишевский встал, прижал Васильеву к себе, зашептал ей на ухо:
- Катенька... Катенька! Милая моя, родная... Как я люблю тебя, солнышко... Я сегодня
все время занимался тем, что брался не за свое дело. Я участвовал в том, в чем ничего не
понимаю. Но у меня все получалось! Я клянусь тебе - все! Спроси Валерку... И это потому,
что у меня есть ты. Мне казалось, что я делаю это для тебя. Иногда я чувствовал, что схожу с
ума. С кем-то разговариваю - слышу твой голос, куда-то приезжаю - ты там... Ты была
повсюду со мной... Так ведь не должно быть, правда? Это же, наверное, даже вредно, да? Вот
такие галлюцинации. Мне кто-то что-то говорит, а я вижу тебя... Твое лицо на подушке.
Кошмар!.. Хоть в холодную воду бросайся. Так, наверное, можно остаться кретином на всю
жизнь...
- Мальчик мой, Андрюшенька, любимый. Останься таким подольше! Умоляю тебя! Это
единственная форма кретинизма, с которой я бы смирилась. Господи, счастье-то какое! Да
здравствуют кретины!
- Ну нет... У меня уже начинается, - с огорчением констатировал Станишевский. - Как
увидел тебя - все из головы выскочило. Мы с Валеркой уже послали машину за
тяжелоранеными. Хачикян звонил, у него все машины в разгоне на дальних участках. А у нас
нашлась. Как ты и приказывала - крытый "студебекер". Они сегодня же попадут в стационар.
- Спасибо, дружочек мой. Я, правда, думала, что машина будет только завтра...
- Появилась возможность сделать это сегодня. А что будет завтра - науке не известно.
Ты не хотела бы сама присутствовать при отправке раненых в тыл?
- Нет. Это ни к чему. Там есть Игорь Цветков. Он в курсе всех дел, и у него там очень
опытные ребята.
- Может быть, тебе все-таки уехать с нами? Мы сейчас возвращаемся в город. Поедем,
Катюша?
- Нет, Андрюшенька. Там хозяйство налажено, а здесь... Да и мало ли что! Не дай Бог,
конечно.
- Вот именно, - сказал Станишевский. - Я не хотел тебя пугать, но здесь неподалеку
скрывается немецкая группировка человек сорок - шестьдесят. Обнаружены места их бывших
стоянок. Они могут пойти на прорыв. Мы, конечно, к вечеру передвинем сюда поближе роту
охраны, но я подумал...
- Тем более, - прервала его Васильева. - А ты хочешь меня увезти! Не бойся за меня,
малыш. Мы с тобой постараемся выжить другим способом. Не волнуйся, мой мальчик, мой
родной, любимый, единственный...
Она коротко всхлипнула и стала целовать Анджея, бормоча уже что-то совершенно
бессвязное.
С футбольного поля раздался чей-то торжествующий вопль, и в палатку-перевязочную
влетел красно-синий с желтыми полосками мяч. Опрокинулся шаткий самодельный столик, с
нежным звоном разбилось что-то стеклянное, но Васильева еще сильнее прижала к себе
Станишевского.
Тут же за мячом в палатку ворвался мокрый и взъерошенный Вовка Кошечкин. Он увидел
прижавшихся друг к другу Васильеву и Станишевского и обмер. Васильева скосила на него
глаза, с сожалением оторвалась от губ Анджея и, не отпуская его от себя, с обреченным
вздохом сказала Вовке:
- Ты, как всегда, вовремя, Кошечкин. Я скоро совсем перестану тебя стесняться - уже
привыкать начала. Ну что ты стоишь столбом? Не видишь, я занята. Бери свой мячик и катись
отсюда. Ты меня, Кошечкин, скоро с ума сведешь...
Несмотря на панику, поднятую Таджиевым, плов оказался очень вкусным. Рис получился
рассыпчатым, нежным, острым, с чудесным желтым отливом. Для того чтобы создать такой
сказочный цвет, Тулкун пожертвовал из своих тайных запасов остатки шафрана и настоящего
узбекского красного перца. Баранина оказалась мягкой, пахучей; она таяла во рту и даже при
ощущении полной сонливой сытости вызывала непреодолимое желание съесть еще хоть один
самый маленький кусочек. Протомившиеся в плове головки чеснока придавали рису и мясу
одуряющий аромат. Тулкун пальцами вытаскивал чеснок из готового плова, разнимал головки
на дольки и обучал всех высасывать из долек удивительную душистую пасту, не
напоминавшую чеснок ни вкусом, ни запахом.
Тулкун принимал поздравления с гордой сдержанностью художника, знающего себе цену.
Но чтобы не показаться нескромным, он сознательно принижал достоинства своего
произведения и почти каждому объяснял:
- Слушай, зиры - нет... Травка такая у нас в горах растет. Барбариса... Барбарис знаешь?
Барбариса - нет... Гороха "нут" - нету. Специальный горох, с ночи замачивать надо. Где сало
курдючное, масло хлопковое? Нету! Слушай, какой плов может быть?.. А чай зеленый? Где ты
у них найдешь зеленый чай? Можно, конечно, и черный чай - рис воду любит, но зеленый -
из пиалы, с конфет-подушечка - ой-бояй!.. Лучше всего!
Рядом с ним сидел лейтенант Жоли и, восторженно причмокивая, доскребал плов из
котелка:
- Фантастик! Формидабль! Семанифик!.. Тре бьен! Карашо...
Перерыв на отдых, футбол и плов уже закончились, и в поле снова шла нескончаемая
тяжелая крестьянская работа. Только что уехали Зайцев, Станишевский и Андрушкевич.
Васильева прилегла в палатке-перевязочной. Третьим рейсом примчался бронетранспортер -
привез последнюю партию зерна, а заодно и ремонтную бригаду: Михаила Михайловича -
старшину-кузнеца, молотобойца Тадеуша и почти протрезвевшего гражданского поляка из
местных, который опасался, что у него отберут только что полученную землю. Они приехали с
вещмешком и огромной неподъемной черной дерматиновой сумкой, набитой инструментами.
Так как все были заняты своим делом - кто в поле, кто зерно разгружал, Вовка запрягал
лошадь в телегу, Лиза снимала с передних ног лошади путы, Тулкун и Рене Жоли мыли казан
из-под плова, Невинный пошел "до ветру", - никто на приехавших не обратил внимания.
Старшина Михаил Михайлович оглянулся вокруг и крикнул:
- Эй, хозяева! Кто старший?
Из второй палатки выглянула Зинка и тут же уставилась на здорового и красивого
молотобойца. Она не спеша оглядела его с головы до ног, засунула два больших пальца под
ремень и привычным движением расправила под ремнем коротенькую пижонскую
гимнастерку. Она одернула ее книзу и назад, чтобы явственнее выпятить свой бюст, на котором
и так чуть ли не горизонтально лежали с левой стороны медаль "За боевые заслуги", а с правой
- орден Красной Звезды. Не отводя волоокого взгляда от Тадеуша, она небрежно спросила
невзрачного старшину в очках:
- Чего надо?
Старшина увидел на Зинкиной гимнастерке погоны младшего лейтенанта, козырнул и
почтительно откашлялся:
- Виноват... Старшина Александров. Ремонтная бригада. По сельхозинвентарю. Жалоб
нет?
- Да как сказать... У меня пока нет, - со "значением" произнесла Зинка, разглядывая
Тадеуша. - Может, в поле? Кто-то там говорил разные слова, что борона от трактора
отцепляется...
- Ясненько. Виноват. Разрешите идти?
- А это уж как вам сердце подскажет, - проворковала Зинка и обольстительно
улыбнулась Тадеушу.
Тот завороженно смотрел на Зинку, не в силах оторвать от нее остановившихся глаз.
Старшина незаметно толкнул его локтем в бок и тихо сказал:
- Пошли, Тадеуш...
Тадеуш очнулся от Зинкиных чар, густо покраснел и подхватил тяжеленную сумку с
инструментами.
Зинка счастливо рассмеялась. Она так самозабвенно любила всем нравиться, что, как
говорила Екатерина Сергеевна Васильева, "распускала перья при виде каждого третьего
моложе шестидесяти". Поэтому первое знакомство с Зинкой всегда приводило мужчин в
восторг от сознания собственной неотразимости и ощущения близости исполнения всех своих
мужских устремлений. Тем неожиданней и огорчительней был для них внезапный отпор,
которым взрывалась Зинка, когда дело доходило до прямого осуществления этих устремлений.
Но этот молодой поляк Тадеуш ей вдруг самой понравился до смерти! Зинка даже слегка
растерялась. Ну надо же... И откуда он такой взялся? Тадеуш... А по-русски как? Федя, что ли?
- Эй, ремонтнички! - крикнула она им в спины. И ужасно обрадовалась, когда он
обернулся первым. - Заходите! Ежели обо что-нибудь покарябаетесь - окажем помощь с
большим удовольствием!..
Она видела, как Тадеуш непонимающе посмотрел на старшину и как тот перевел ему
Зинкины слова. Молотобоец опустил голову, двинулся к стоящему трактору Сержа Ришара,
который возился с креплением бороны. И пока бельгиец не увидел их и не замахал
приветственно руками, Тадеуш дважды успел оглянуться на Зинку.
Через все поле длинными неровными шеренгами шли сеятели. Келли, Форбс и
Кристальди работали вместе с подносчиками зерна. Они подтаскивали мешки на пахоту,
помогали солдатам набивать быстро пустеющие холщовые сумки. Рене Жоли приказом
Васильевой был отстранен от тяжелой физической работы и передан в распоряжение Тулкуна
Хаджиева. Там Рене помогал мыть огромный казан, бегал за дорогу собирать сухой валежник,
подтаскивал к кухонному царству Тулкуна заранее заготовленные дровишки.
А через все поле несся гортанный голос старшего сержанта Т. Таджиева, тшетно
призывающий рядового В. Кошечкина к немедленному исполнению его прямых обязанностей.
- Кошечкин! Вода давай! Посуду мыть нада! Ужин готовить нада! Давай вода,
Кошечкин!..
Ему вторил голос лейтенанта Рене Жоли. Он усвоил три русских слова и радостно кричал
с неожиданным для француза узбекским акцентом:
- Давай вода, Кошечкин!
Но Вовка ничего этого не слышал. На месте Вовки любой другой человек запросто мог бы
услышать отчаянный призыв Тулкуна. Но не Кошечкин. Вполне вероятно, что если бы сейчас
рядом с ним грохнула семидесятишестимиллиметровая полковая гаубица, Вовка тоже не повел
бы ухом. Скорее всего он даже не услышал бы ее выстрела.
От всего на свете он был отгорожен голым высоким прибрежным кустарником, узенькой
фиолетовой речушкой и еще чем-то таким, чего он не испытывал ни разу в жизни. Он не знал,
что с ним произошло. Он даже не мог это никак назвать. Он почувствовал, что в него вошло
нечто новое, неизведанное, и теперь все вокруг должно измениться, потому что это -
навсегда...
Вовка гладил лошадиную морду, шею, слабеющими пальцами перебирал упряжь, смотрел
в землю и тяжело дышал. Лиза тоже гладила влажные теплые ноздри и нежный бархатистый
лошадиный храп, старалась прикоснуться к Вовкиной руке. Лошадь в недоумении косила
коричневыми глазами то на Вовку, то на Лизу, мягко прихватывала губами их пальцы.
Глаза Лизы наполнились слезами - она вдруг забыла все русские слова. Чтобы скрыть
смущение и слезы, она сняла с шеи полковничий монокль на черном шнурке и приложила его к
лошадиному глазу. Лошадь с моноклем у глаза выглядела забавно, и, шмыгнув носом, Лиза
улыбнулась Вовке, приглашая его посмеяться вместе с ней. Но Вовка упорно разглядывал
пыльные носки своих новеньких кирзовых сапог и даже не посмотрел в Лизину сторону.
Тогда Лиза небрежно швырнула этот дурацкий монокль куда-то в кусты. И посмотрела на
Вовку - правильно ли она сделала? Вовка увидел полет монокля с черным шелковым шнурком
и робко улыбнулся.
Аптечная сестра Нюра остановила старшего лейтенанта Цветкова, когда он выходил из
палаты тяжелораненых, и сказала своим обычным сонным голосом:
- Игорь Николаевич, я вас чего спросить хотела.
- Слушаю тебя, Нюра. Только давай в темпе вальса, а то уже машина пришла за
ранеными. Сейчас отправлять будем, чтобы засветло доехать...
- Так я тоже про это самое, - вяло сказала Нюра и посмотрела в сторону.
- Ну давай, давай! - поторопил ее Цветков. - Слушаю.
Словно на деревенских танцульках, когда всех подружек разобрали лучшие парни и
остались самые завалящие, Нюра изобразила полное презрительное равнодушие, будто ей на
все наплевать и ничто ее не касается, и нехотя процедила сквозь зубы:
- Може, поехать мне сопровождающей? Туда и обратно...
- Нашла время кататься! - обозлился Цветков.
- Чего "кататься"? Тоже мне - счастье... Я, може, по делу.
- Что еще, что за дело у тебя там?
- Не тама, а тута, - поправила Нюра Цветкова. - Плотникова знаете? Сквозное
осколочное. Пятый и шестой позвонки задетые. Ну, сами же оперировали... Неуж не помните?
- Не тяни кота за хвост! Говори, что нужно?
- Ничего не нужно. Просто он наш, с-под Уфы. Сарайгир знаете? Это если к
Стерлитамаку ехать. Вот оттуда. Я его еще парнишом знала. И не думайте, ничего у нас не
было. Он ишо сопляк против меня. А выходит неудобно. Что ж я, парнишку со своего района
сопроводить не могу? Потом приедешь домой, спросют: "Ну как вы тама?" И ответить нечего.
- Наговорила сорок верст до небес... - устало согласился Цветков. - Иди получай
продукты, готовь медикаменты...
- Ну, - тупо глядя в сторону, сказала Нюра.
- Что это за "ну"?! Что за манера разговаривать!
- Я уж все давно получила. Чего орать-то?
- Ага... Ну извини. Тогда сена побольше в кузов натаскайте и застелите чем-нибудь как
следует.
Нюра посмотрела мимо Цветкова и со скукой в голосе сказала:
- Уже все натаскано и застелено.
- Так... - paстeрялся Цветков. - Что еще?
- Вы ровно маленький. Будто не знаете. Документы, аттестаты, сопроводиловку.
- Правильно. Возьми водителя и через десять минут - ко мне. Я сам все выпишу.
- Ну! - удовлетворенно произнесла Нюра и, еле передвигая ноги, пошла за водителем.
"Студебекер", присланный из комендатуры для перевозки тяжелораненых в тыловой
госпиталь, стоял во дворе медсанбата. На настоящих, а не самодельных
деревянно-металлических дугах был натянут зеленый "фирменный" брезент с оконными
клапанами и застегивающимся сзади входным пологом. Одна боковая скамейка внутри кузова
была поднята и закреплена по правому борту, вторая - для сопровождающего - откинута.
Под ней стояли два небольших кухонных термоса с кипяченой питьевой водой и с
подслащенным горячим чаем. Рядом с термосами под скамейку была втиснута большая
картонная коробка из-под американского яичного порошка с милым солдатским названием
"второй фронт". Коробка была доверху набита продуктами. Сверху, на скамейке, уже лежала
Нюрина шинель, придавленная туго упакованной санитарной сумкой.
Пол кузова представлял собой огромный мягкий матрац из сена, затянутый белым
шелковым куполом трофейного парашюта. Воспользовавшись отсутствием Невинного, Нюра
еще полчаса тому назад произвела налет на его сокровенные хоззаначки и обнаружила этот
замечательный авиационный предмет, который не мог числиться ни в одном имущественном
реестре медсанслужбы. Поэтому в Нюриной душе не звякнул даже самый маленький
колокольчик сомнений. Она просто отчекрыжила ножницами стропы от купола и застелила им
сено в кузове "студебекера".
Когда в городе стало известно, что русские и польские солдаты вместо отдыха и
приготовления к Пасхе вышли на поля и теперь пашут и засеивают землю для того, чтобы
людям города и окрестных деревень было чем прокормить своих детей осенью, когда
оказалось, что в русском медсанбате лежат и раненые поляки, во двор бывшей городской
больницы из соседних домов пришли местные жители. В несколько приподнятых выражениях
они заявили, что их национальный долг обязывает предложить свою помощь в хозяйственных
делах любого рода. Поручителем же за них может быть пан Аксман... То есть, кажется, пан
Дмоховский, который знает их с незапамятных времен и пользуется таким доверием у
командования медсанбата.
Предложение с благодарностью приняли и действительно отдали всю группу гражданских
добровольцев под начало старика Дмоховского, который был уже в курсе всех дел насущных и
точно представлял себе, кого куда поставить и кому что поручить.
Он схватился за эту работу с лихорадочным рвением - нужно было как-то заглушить в
себе истерическое состояние растерянности, не покидавшее его ни на минуту с того момента,
когд
...Закладка в соц.сетях
