Жанр: Драма
Иллюстрации гюстава доре
...положим, к "младшему
лейтенанту".
В каком-то дурацком смятении я потянул ручку двери на себя и оказался в некоем
тамбуре, разделявшим уличную входную дверь и вторую дверь, ведущую непосредственно в
здание.
В середине достаточно широкого тамбура, который по армейской классификации можно
было бы назвать "контрольно-пропускным пунктом", была узенькая деревянная выгородка, за
которой стоял днев... Тьфу, черт подери, ну при чем тут "дневальный"?!
За выгородкой стояла молоденькая женщина в черном подпоясанном балахоне до пят и по
самые брови укутанная в туго затянутый на голове черный платок. И только справа платок был
слегка сдвинут за ухо, прикрытое обычным наушником телефонистки. А на шее у нее висела
несложная конструкция, удерживающая на ее вполне приличной грудке узенькую трубочку
древнего микрофона.
За ее спиной на стене был укреплен самый обычный телефонный коммутатор с гнездами и
штекерами на толстых пестрых шнурах - приблизительно на двадцать - двадцать пять
телефонных номеров. И девка-чернавка очень ловко управлялась со всем этим телефонным
хозяйством.
Ни дать ни взять - "барышня-телефонистка" из высокохудожественных фильмов о
счастливом переломном периоде государства Российского, когда сознательные революционные
солдаты и матросы захватывали почту, телеграф и телефонные станции.
- Соединяю! - говорила эта святая барышня, безошибочно втыкая штекер в нужное
гнездо.
При этом она, приветливо и чуточку вопросительно улыбаясь мне, успела троекратно
облобызаться с каким-то проходящим пожилым священнослужителем, отключить один
телефонный номер, включить другой и спросить меня чарующе хрипловатым голоском:
- Могу помочь вам чем-нибудь, батюшка?
В эту же секунду коммутатор зазуммерил, барышня извинилась, повернулась ко мне
спиной, переключила штекеры и что-то проворковала в микрофон.
Под ее, казалось бы, свободной и длинной черной одеждой - тоже ряса, что ли?.. - я
неожиданно четко увидел превосходный выпуклый девичий задик, а мое тренированное
воображение мгновенно дорисовало отличные стройные ноги...
Вот когда все мои волнения моментально хлынули в абсолютно иное русло. Мысль,
рожденная в мозгу, мгновенно рухнула вниз живота, жаром полыхнула в промежность и
дальше - в самый конец крайней плоти, наткнулась на застегнутую ширинку, тут же вернулась
наверх и получила совершенно конкретное направление!
"На сегодняшний вечерок... эту лапочку! Этого божьего "сержантика", а?.." - подумал я
и очень живо представил себе ее на своей старой, продавленной тахте.
И даже увидел ее черный балахон, второпях брошенный на мое ободранное вольтеровское
кресло. Ну не было у меня еще вот такой монашки! Не было!..
- Слушаю вас, батюшка. - Хрипловатое контральто этого телефонного ангела,
стоявшего на страже интересов ленинградского православия, привело меня в себя.
"Позже, позже... Дело есть дело!" - праведно и деловито подумал я, а вслух произнес
севшим от желания голосом:
- Не подскажете ли, к кому я мог бы обратиться вот с этим?..
Я элегантно снял шляпу (отлично помню, как это делал мой отец, когда разговаривал с
женщинами), пожалел, что у меня нет третьей руки - страшно неудобно было в одной руке
держать зеленую велюровую шляпу, а в другой тяжеленную Библию. Однако я изловчился
рукой со шляпой слегка приоткрыть мамину гобеленовую скатерку и предъявить моей
возможной половой жертве свою "краснокожую", с золотым тиснением огромную Библию.
- Какая прелесть!.. - восхищенно промурлыкала она и, подняв глаза от роскошного
переплета, окинула меня откровенно блудливым глазом.
Сказала через паузу, подчеркивающую значительность взгляда:
- Войдете в общую залу, пройдете направо через небольшой коридорчик, а после
коридорчика - приемная...
Вот чья это была приемная - я так по сей день и не могу вспомнить. Как эта телефонная
киска в черном платочке назвала человека, которому я должен был показать своего Гюстава
Доре, - не могу припомнить, хоть убейте! Не то "святейшество", не то "преосвященство", не
то еще как-то - хрен его знает! Судя по сверхпочтительному тону лапочки в черном при
упоминании звания и должности этого типа, думаю, что это был один из самых
высокопоставленных священнослужителей по церковно-хозяйственной части епархии. Или
Духовной академии. Не помню уж, куда я там тогда вломился...
- Идите, идите, батюшка, а я позвоню и предупрежу, что вы в приемной.
Она повернулась ко мне своим хорошеньким задиком и стала выдергивать и втыкать
какие-то штекеры в коммутаторе, а я, неловко держа одной рукой шляпу, а другой Библию,
ногой открыл вторую дверь тамбура, благо она открывалась внутрь.
И оказался в огромном зале с низкими сводчатыми потолками, похожими на декорации к
фильму "Иван Грозный".
В отличие от полутемных декораций зал прекрасно освещался новомодными для того
времени газосветными лампами и был буквально забит обычными канцелярскими
письменными столами, за которыми торчало несметное количество попов.
С "несметным количеством" я малость перебрал, но столов было штук двадцать, и за
каждым из них сидел свой канцелярский поп. Кто-то ловко крутил ручку арифмометра, кто-то
лихо щелкал на обычных деревянных счетах, кто-то заполнял листы каких-то ведомостей,
кто-то делал таинственные выписки из толстенных амбарных книг, а несколько свяшенничков,
с разной степенью квалификации, трещали на пишущих машинках...
Что-то похожее я видел в свое время в штабе нашей Воздушной армии, прибыв туда
получать окончательный расчет в связи с увольнением в запас по тому самому идиотскому
"всеармейскому сокращению", когда десятки тысяч молодых, полных сил
двадцатичетырех-двадцатипятилетних уже очень умелых летчиков и штурманов были
вышиблены на "гражданку". В неведомую им штатскую жизнь, где они ничегошеньки не
понимали и не умели, потому что начинали служить этой дерьмовой армии со школьной... или
какой-нибудь другой "скамьи".
И спустя год-полтора штатской жизни от сознания собственной никчемности они
спивались, взрезали себе вены, вешались или растворялись без малейшего следа в общей
двухсотмиллионной полунищей массе советских послевоенных граждан...
Пусть земля будет пухом моему первому довоенному тренеру - Борису Вениаминовичу
Эргерту, благодаря которому я еще в пятом классе сумел выиграть первенство Ленинграда в
разряде "мальчики от десяти до тринадцати лет"!
А Салим Ненмасов - мой тренер военно-эвакуационного периода... Это прямо на его
глазах, из спортивного зала, с тренировки, грозно размахивая своими "волынами", меня замели
мусорные опера, а Салим потом бегал по всем казахским милицейским начальничкам и умолял
выпустить меня - "самого перспективного четырнадцатилетнего пацана - будущую надежду
советского спорта"... А ему отвечали, что за этой четырнадцатилетней сволочью - "надеждой
советского спорта" такой хвост вооруженных грабежей, налетов и квартирных краж, что уж
совсем непонятно: "откуда у него было время еще и для акробатики?"
Какое счастье, что я и в армии не бросал тренировок!
А Павел Дмитриевич Миронов - который сделал меня мастером спорта СССР и
призером первенства Союза?
Это им троим я обязан тем, что моя фотография красовалась на Невском проспекте, под
Думой, в витрине магазина "Динамо" между тапочек с шипами и футбольными бутсами...
Спасибо вам, ребята-покойнички.
И простите меня за некоторую фамильярность. Сегодня я старше вас всех. Когда вы, в
разное время, умирали, вы все были моложе меня - нынешнего и еще живого. Хрен его знает,
как бы все обернулось, если бы вас не оказалось в моей путаной жизни...
Черт побери! Черт побери!.. Какого лешего я все-таки вдруг пустился оживлять прошлое?
Ах, прав был Нагибин: вот он - "могучий эгоизм старости"! Я ведь собирался написать
легенькую и веселую историйку. Тем более что в ней действительно было много нелепого и
смешного.
Ну и что такого, что этот церковно-канцелярский зал напомнил мне
финансово-хозяйственный отдел штаба нашей Воздушной армии? Все подобные учреждения
похожи друг на друга с крайне небольшими отличиями. Так, в штабе армии за счетами и
арифмометрами точно с такими же гроссбухами и гигантскими ведомостями за столами сидели
не священники, как здесь, а наше интендантское офицерье младшего и среднего звена...
Какая разница? Может быть, лишь в том, что здесь пишущих машинок было штук десять,
а у нас в штабе армии, кажется, всего две - одна в приемной командующего, а вторая,
естественно, в Особом отделе.
Отчетливо помню, как наши лейтенантики осторожно давили на клавиши машинки одним
пальцем правой руки, а потом подолгу тупо отыскивали следующую нужную букву...
...в отличие, например, от того попа, который сейчас сидел у самого прохода в
необходимый мне узенький коридорчик и, не глядя на клавиатуру, уставившись только в
лежащий сбоку текст, лупил по машинке всеми десятью пальцами с невероятной пулеметной
скоростью!
Сразу же прошу прощения за вдрызг изъезженное, банальное сравнение - никак не мог
из него выпутаться.
Там была еще одна забавная деталь, которая окончательно успокоила меня, привела в
душевное равновесие и пробудила во мне даже несколько ироничное отношение ко всему
происходящему.
Попу-машинисту сильно мешал его большой золотой крест. Крест свисал с могучей шеи
прямо на пишущую машинку, брякался о клавиши, ударялся о толстые, короткие и сильные
пальцы, и поп раздраженно отбрасывал крест себе за спину. Однако спустя несколько секунд
крест опять соскальзывал с его широченного плеча на машинку, и батюшка-машинист без
малейшего почтения к священным символам снова отбрасывал крест назад...
Приземленность обстановки окончательно разрушила остатки моего тревожного
ожидания соприкосновения с таинствами религии, которые я себе с перепугу навоображал, и я
вошел в узенький полутемный коридор уже просто весело и нахально!
Я даже успел подумать о том, что, предлагая такой ценный товар истинно деловым людям
(вся эта канцелярия, арифмометры, бухгалтерские ведомбсти, попы-машинистки...), я должен
произвести впечатление тоже делового человека. Это только повысит их уважение ко мне и не
даст им возможности сильно сбить цену на мой товар. Пусть видят, что перед ними не лох и не
фрайер!
А еще я подумал о том, что обязательно придется позвонить Павлу Дмитриевичу
Миронову и что нибудь сочинить - почему я не смогу прийти на тренировку. Если
сегодняшним вечерком я собираюсь "огулять" эту святую телефонисточку, то после
тренировки, в смысле... сами понимаете - чего, я могу оказаться никаким. Пал Дмитрич меня
за три часа в спортзале так вымотает, что барышня в черном может так и остаться
неиспользованной.
И я снова увидел ее на своей тахте...
С чем, собственно, и вошел в приемную того самого главного церковного интенданта.
Это была небольшая светлая комната.
В этой комнате была еще одна дверь в толстом дверном проеме с полукруглым сводчатым
верхом. Наверное, там и сидел тот самый главный тип, которому я должен был впарить мою
замечательную вольфовскую Библию с иллюстрациями Гюстава Доре.
Вдоль двух небольших окон стоял деревянный, жесткий диван, сильно смахивающий на
скамью вокзального зала ожидания, до блеска отполированную задами и спинами покорного
пассажирского народа в ожидании своего часа перемещения в пространстве.
Напротив этого железнодорожного диванчика, по другой стене, - несколько стульев с
маленькими овальными металлическими инвентарными номерами.
В приемной было всего два человека.
Угрюмый, явно деревенский, попик лет шестидесяти из какого-то очень грустного
чеховского рассказа. В бедной, поношенной рясе, по низу замызганной негородской осенней
распутицей, в стоптанных, заляпанных солдатских кирзовых сапогах.
На меня попик даже глаза не поднял. Только стянул с колен пониже рясу и попытался
спрятать под стул грязные сапоги.
А на деревянном диване с высокой прямой и неудобной спинкой очень вальяжно
расположился невероятный сорокалетний господинчик с рыженькой редкой бороденкой и по
плечи длинными, слегка вьющимися на концах желтыми волосиками.
На нем был несвежий, широко распахнутый белый эстонский плащик, из-под которого
взрывным буйством красок обнаруживались поразительный пиджак в дециметровую
красно-желтую клетку и зеленая рубашка апаш с выпущенным на пиджак воротником.
Суконные милицейские брюки с синим форменным кантом были коротковаты и почти целиком
обнажали ярко-красные носки.
Это столь непривычное по тому времени клоунское многоцветие заканчивалось
остроносыми оранжевыми полуботиночками с сильно увеличенными по высоте каблуками.
На груди у этого смельчака излишне демонстративно болтался большой медный крест на
черном засаленном и пропотевшем шнурке, уходящем под воротник зеленой рубашки. Понятно
было, что, выйдя отсюда, он тут же спрячет свой крест за пазуху - поближе к телу, подальше
от чужих глаз...
По цветовой гамме я, со своим бежевым пальто, безнадежно проигрывал этому лихому
клоуну, непонятно откуда взявшемуся в святых стенах.
В отличие от печального и усталого деревенского попика этот роскошный
"петухопопугай" при моем появлении в приемной тут же вскочил со скамьи и с искренним
радушием предложил мне сесть рядом с ним.
Выхлоп многодневной пьянки валил от него, даже если бы он и не открывал рта. Вид его
и состояние можно было назвать одним слитным словом - "послевчерашнего". Однако,
несмотря на его удивительное многоцветие, почему-то было понятно, что он имеет свое,
странное, непосредственное отношение к служению церкви...
Неожиданно краем глаза я заметил, как попик в кирзачах покосился на этого клетчатого в
красных носочках, тихонько сплюнул в сторону и мелко перекрестил себя в области живота.
А клетчатый жаждал общения! Он подмигнул мне, показал глазами на печального попика,
сокрушенно покачал головой и презрительно ухмыльнулся - дескать, деревня-матушка...
Он его стеснялся! Ему, видите ли, неловко было передо мной - человеком из другого
мира - за своего цехового собрата. За то, что тот - в бедной замызганной рясе и сапогах,
заляпанных глиной раскисших сельских дорог. За вероятную нищету и запустение церковного
прихода деревенского батюшки...
Он, этот жидковолосенький пижонет от православия, даже не догадывался, что, в свою
очередь, старенький священник испытывает непреодолимый стыд за то, как кощунственно и
безобразно выглядит похмельный господинчик с большим медным крестом на своих
невозможно разноцветных клетчатых шмотках!
Но тут клетчатый чуточку внимательнее вгляделся в меня, что-то такое узрел во мне -
неправильное и, не сводя с меня глаз, негромко спросил тоном трактирного полового из пьески
про купеческо-царское время:
- Из Иерусалима-с?..
Это сейчас слова "Иерусалим" и "Израиль" стали безнаказанно существовать рядом со
всеми остальными, из которых состоит наша любая невинная болтовня. А тогда, в пятидесятых,
одно такое слово было уже равносильно доносу...
- Нет, почему же?.. - растерялся я. - Из Ленинграда.
Неожиданно я вдруг увидел этого балаганного человечка мечущимся по булыжной
мостовой с хоругвями в тонких лапках с рыжими волосиками, с развевающейся на ветру
жиденькой соломенной гривкой, истово скликающего окрестный народ на исполнение
священного долга перед Господом - на обычный еврейский погром. Дескать, за Веру, Царя и
Отечество, братцы!!! За нашу родную Советскую власть, ребятушки! Спасем Россию от
врачей-отравителей и всяких-разных инородных космополитов, распявших нашего с вами
Христа и пьющих кровь православных младенцев!
Откуда мне явилось такое видение - хрен его знает...
И меня охватило непреодолимое желание засветить этому клоуну между глаз. Да так,
чтобы этот клетчатый сучонок влип в стенку и...
Но тут отворилась небольшая дверь, и в толстенном, буквально крепостном, стенном
проеме двери появился пожилой грузный человек в рясе, с седеющей непокрытой головой и
небольшим серебряным крестом на груди.
На кончике носа у него чудом держались узенькие очки с полукруглыми стеклами. Он
посмотрел на меня поверх очков, приветливо улыбнулся, а потом с той же улыбкой мягко
спросил у сельского попика и этого мудака в красных носочках, которому я присочинил еще и
хоругви:
- Вы не будете возражать, если я слегка нарушу очередность приема и приглашу к себе
этого молодого человека? Полагаю, что задержу вас совсем ненадолго.
И, не дожидаясь от них ответа, он жестом пригласил меня в кабинет.
Кабинет был совсем маленьким. Красное дерево александровской и павловской поры,
знакомое мне еще с моего детства. Так когда-то из последних папиных сил моя мама с
обостренным тщеславием обставила нашу бывшую "барскую" квартиру в довоенном
Ленинграде.
От давнего маминого всплеска запоздалого прикосновения к "аристократизму" мне
осталось несколько, как мне казалось, жалких, нелепых и ненужных мне стильных мебельных
вещиц красного дерева, которые теснились теперь в моей крохотной холостяцкой квартирке в
ожидании своего смертного часа на нашей дворовой помойке.
Но в этом небольшом кабинете мебель красного дерева не показалась мне такой уж
нелепой. Здесь она не претендовала на некий атрибут "избранности" - а была естественной,
функциональной и обжитой: много книг, деловых бумаг, небольшой бронзовый,
трехстворчатый, очень красивый складень, несколько современных фотографий в скромных и
достойных старых рамочках, два телефона. Один, с наборным диском, - для связи с внешним
миром, второй, без диска, - то ли для непосредственной трепотни со Всевышним, то ли для
внутреннего пользования.
- Слушаю вас внимательно.
Я сидел в кресле своего детства, опираясь на подлокотники красного дерева со знакомыми
теплыми резными завитушками под ладонями.
Такое кресло когда-то до войны стояло в папином кабинете, и мама категорически
запрещала мне даже прикасаться к нему! Нужно ли сейчас говорить, что в отсутствие
родителей я просто не вылезал из этого кресла?..
Вольфовская Библия тяжко расположилась у меня на коленях, а зеленая велюровая шляпа,
казавшаяся такой роскошной в уличной жизни и напрочь потерявшая свою привлекательность
здесь, в этом кабинете, не по чину глупо и нагло возлежала на Библии.
- Видите ли, - начал я свою первую, заранее заготовленную фразочку, - сколько я себя
помню, наша семья обладала уникальным изданием Библии с иллюстрациями Гюстава Доре...
- Редкостно и очень похвально, - заметил хозяин кабинета с ласковой улыбкой, глядя
на меня поверх своих половинчатых очочков.
- Благодарю вас, - со слегка пышноватыми модуляциями в голосе ответил я и даже
умудрился, чуть приподнявшись, поклониться из кресла.
Тут же пришлось судорожно ухватить руками и шляпу, и Библию, чтобы они не
соскользнули на пол. Мои попытки сыграть "интеллигентного молодого человека из хорошей
семьи" почти всегда доставляли мне кучу неудобств! Все-таки одиннадцать лет армии и
профессионального спорта (если считать их вместе) вытравить из себя было невероятно
трудно...
- Однако обстоятельства сложились таким образом, что последнее время я стал
опасаться за сохранность этого редчайшего издания - по роду деятельности мне очень часто
приходится подолгу жить вне дома... - скорбно продолжил я.
Это была единственная правда во всей моей предыдущей и последующей тирадах -
тренировочные сборы, соревнования, матчевые встречи...
- Поэтому мне захотелось передать эту редчайшую книгу в руки людей, которые, как
говорится... в смысле...
Тут внутри меня неожиданно опустилась какая-то заслонка между смыслом дальнейшей
фразы и формой ее выражения, и выпутаться из того дерьма, куда я все больше и больше
влипал с каждым последующим словом, помог мне негромкий, доброжелательный голос
хозяина кабинета:
- Вы позволите мне взглянуть?
- Да, да, конечно!.. - благодарно пробормотал я и тут же запутался в своей дурацкой
шляпе, Библии и маминой гобеленовой скатерке. - Вот... Прошу вас!
Я протянул ему Библию, скомкал скатерку, засовывая ее в широкий накладной карман
пальто, и поднял шляпу с пола.
- Это уникальное издание Вольфа! С этой книгой я прошел буквально всю свою
жизнь... - Я снова вырулил на волну вдохновенного вранья и ловко поплыл к берегу -
окончательной цели своего путешествия.
Ах, черт его подери, этого святого генерала! Как превосходно и внимательно он листал
эту Библию, как вглядывался в тревожные рисунки Доре, как нежно и заботливо укрывал их
охранительным пергаментом и продолжал перелистывать дальше - страницу за страницей.
- Редкость подобного издания, как вы понимаете, говорит сама за себя... - подливал я
масла в огонь и уже подумывал - а не запросить ли мне на всякий случай за Библию две
триста?
Он наверняка почувствовал, что я человек деловой. Он - тоже. Иначе он не сидел бы в
этом кабинете. И я просто обязан дать ему шанс! Я скажу - "две тысячи триста рублей", он
сбросит триста, и я получу свои две косых! И все довольны, все в порядке...
- Замечательный экземпляр! - наконец с удовольствием сказал он. - Просто
великолепный! Действительно редко можно встретить так удивительно сохранившуюся
вольфовскую Библию...
"А может быть, залудить ему - две пятьсот? Получить - две двести, заклеить на выходе
эту телефонисточку, переодеть ее вечерком в нормальные шмотки... Ну есть же у нее дома
что-нибудь не такое святое и длинное?.. Сводить ее в кабак, в "Европейскую"... Потом ко мне
- музычку послушать. И понеслась по проселочной!.." - подумал я, а вслух тихо произнес с
отчетливой ноткой трагизма в голосе:
- Когда-то это была наша семейная реликвия. Мы ее очень берегли...
На мгновение мне причудилось, что в глазах этого грузного седоватого
генерала-интенданта от Господа Бога за полукруглыми очками промелькнула еле уловимая
ирония, но уже в следующую секунду я услышал:
- В нашей библиотеке есть несколько таких же Библий с рисунками Доре, сейчас не
помню, кажется, семь или восемь, но по сохранности ни одна из них с вашим экземпляром не
идет ни в какое сравнение. Примите мои искренние поздравления.
- Спасибо, - скромненько сказал я и подумал: "Две триста... Нужно помнить, что
"жадность фрайера сгубила"!.. Не надо хищничать. И на "Европу" хватит, и домой что-то
нужно будет прихватить... Не под одни же патефонные пластиночки укладывать ее в койку?!
Ничего себе у них библиотека!.. Отпад!"
- Я вообще очень люблю вольфовские издания, - тем временем ворковал этот сановный
поп и любовно поглаживал мою Библию по темно-красному переплету. - Вы никогда не
сталкивались с его же Джоном Милтоном - "Потерянный и возвращенный рай"? Там тоже
Гюстав Доре. Пятьдесят гравюр! Фантастически издано... Я был так счастлив, когда мне
удалось приобрести эту вещь! А "Божественная комедия" Данте? С тем же Доре...
Я уже сообразил, что нарвался на настоящего книжника. Я только не понимал -
насколько простираются его знания и известны ли ему подлинные каталожные цены. Если да,
то я просто в заднице!
- А "Волшебные сказки" Шарля Перро с тем же Гюставом Доре?
- Как же, как же... - Я напрягся изо всех сил и, слава Богу, вспомнил один "адрес" на
Петроградской, с которого я в прошлом году поимел сотни три-четыре. - Он еще
Мережковского издавал.
Я потом этого Мережковского месяца три никому не мог втюхать!
- Ренана! - увлеченно подхватил хозяин кабинета. - А Писемского, Загоскина,
Лажечникова, Гейне, Лессинга! Это все Маврикий Осипович Вольф - австриец, посвятивший
всю свою жизнь российской культуре...
Я почувствовал себя мышкой, которую большой, ловкий и сытый кот весело
перекидывает с лапы на лапу, прежде чем сомкнуть свои острые клыки на ее загривке. Не
потому, что ему вдруг захотелось перекусить, а просто так - забавы ради...
Но тут мое детство вышвырнуло мне небольшой одноразовый спасательный круг.
- "Золотая библиотека для детей" - тоже издание Вольфа, - с трудом вымолвил я
тоном нерадивого ученика.
- Верно, верно! Как я мог забыть?.. - улыбнулся мне этот большой священник. - А вам
известно, что первый русский перевод Адама Мицкевича был издан у Вольфа?
Я никогда не читал Мицкевича, ни в издании Вольфа, ни в каком-либо другом. В то время
я его даже в руках не держал.
- А как же?! - воскликнул я, впервые слыша об этом событии.
Наверное, именно тут я и прокололся. Потому что хозяин кабинета сразу же стал и
хозяином положения.
А я катастрофически уменьшился в размерах...
Он мельком глянул на наручные часы. Это была старая золотая "Омега". Когда-то папа
носил такие же.
- Прекрасный, прекрасный экземпляр. - Божий генерал вернулся на исходные позиции
и снова погладил переплет моей Библии.
Теперь он смотрел на меня поверх своих странных очков менее приветливо, но зато с
большим интересом. Я бы даже сказал, что он не смотрел на меня, а прохладно разглядывал.
"Пожалуй, хватит и двух штук, - перетрусил я. - Он скажет - тысяча семьсот, и за
штуку восемьсот нужно отдавать и валить отсюда по холодку..."
- И вот теперь приходится расставаться, - с отвратительным, фальшиво-скорбным
вздохом, почему-то сиплым голосом сказал я.
Конечно, этот поп был настоящим бойцом!
Наверное, он все просек про меня, и я сейчас просто лежал у него на ладони, а он
рассматривал меня без особого интереса, словно энтомолог примитивную бабочку-капустницу,
у которой с крылышек неожиданно осыпалась вся пыльца...
Но он ни на секунду не позволил себе унизить меня, уличить во всем том махровом
вранье, которым я с самого начала наполнил его маленький и изящный кабинет. Напротив, он с
поразительной деликатностью негромко спросил меня:
- Как по-вашему, сколько же может сейчас стоить эта превосходно сохранившаяся
Библия?
Хотя он, ей-богу, был вправе прямо сказать: "Ну и сколько вы хотите за эту свою
книжку?" Клянусь, мне было бы легче!
- Я полагаю... - начал было я светским тоном, но не выдержал и хрипло рванул к
финишу: - Две тысячи рублей.
Он мягко улыбнулся мне, слегка выдвинул ящик письменного стола и стал доставать
оттуда по одной сторублевой бумажке. И складывать их на зеленое сукно столешницы рядом с
вольфовской Библией.
- Раз... два... три... четыре... - считал он.
Когда д
Закладка в соц.сетях
