Жанр: Драма
Вальс на прощание
... мало наслаждения и радости получил он от их
вчерашней любовной близости - пусть она
сохранит об этом самые лучшие воспоминания. Он делал серьезный вид, ничего не
значащие фразы бросал с печальным
придыханием, слегка касался ее руки, временами гладил по волосам, а когда она
засматривала ему в глаза, отвечал грустным
взглядом.
По дороге она предложила ему еще заскочить куда-нибудь на бокал вина, но
Якуб, тяготясь этой последней их
встречей, старался по возможности сократить ее.
- Прощание - слишком печальная вещь, я не хочу продлевать его, - сказал
он.
Перед входом в курортное здание он взял ее за обе руки и заглянул в самую
глубину глаз.
Ольга сказала:
- Якуб, ты молодец, что приехал. Вчера был потрясающий вечер. Я рада, что
ты наконец перестал играть роль
папеньки и стал Якубом. Было по-настоящему здорово. Правда, здорово?
Якуб понял, что до нее ничего не доходит. Неужто эта утонченная девушка
воспринимает их вчерашнюю близость
всего лишь как пустую забаву? Неужто ее толкнула к нему чувственность, лишенная
чувства? Неужто радостное
воспоминание об единственном любовном вечере перевесило печаль прощания на всю
оставшуюся жизнь?
Он поцеловал ее. Она пожелала ему счастливого пути и повернулась к
широким воротам водолечебницы.
10
Он ходил часа два перед зданием поликлиники, теряя терпение. И хотя без
конца убеждал себя, что не смеет
устраивать сцены, он чувствовал, как самообладание покидает его.
Он вошел в поликлинику. Курортный городок был невелик, и здесь все его
знали. Он спросил привратника, не
видел ли он, как вошла внутрь Ружена. Привратник утвердительно кивнул и сказал,
что она поднялась на лифте. Поскольку
лифт ходил только на четвертый этаж, а на нижние этажи люди поднимались пешком,
он решил ограничить свои поиски
лишь двумя коридорами в самой верхней части здания. Он прошел первым коридором,
где были канцелярии (он был пуст),
а во второй коридор (где помещалось гинекологическое отделение) вошел с чувством
неловкости, ибо мужчинам вход туда
был заказан. Увидел санитарку, знакомую на вид. Спросил о Ружене. Она кивнула на
дверь в конце коридора. Дверь была
открыта, и возле нее стояло несколько мужчин и женщин. Франтишек вошел внутрь,
там сидели еще несколько женщин, но
ни трубача, ни Ружены не было.
- Вы не видели здесь девушку, такую блондинку?
Женщина указала на закрытую дверь:
- Они там.
"Мамочка, почему ты не хочешь меня?" - прочел Франтишек, а на других
плакатах увидел писающих мальчиков и
младенцев. Он стал осознавать, о чем идет речь.
В помещении стоял продолговатый стол. С одной стороны сидели Клима с
Руженой, против них восседал доктор
Шкрета, а рядом с ним - две коренастые женщины.
Доктор Шкрета посмотрел на обоих заявителей и неприязненно покачал
головой:
- Мне грустно смотреть на вас. Вы знаете, какие мы здесь прилагаем
усилия, чтобы вернуть несчастным
бесплодным женщинам способность иметь детей? А вы, люди молодые, здоровые и
рослые, добровольно избавляетесь от
самого ценного в жизни. Я настоятельно обращаю ваше внимание на то, что наша
комиссия создана не для содействия
абортам, а для их упорядочения.
Обе женщины утвердительно замурлыкали, а доктор Шкрета продолжал
наставлять обоих заявителей. У Климы
громко стучало сердце. Хотя он и понимал, что доктор Шкрета адресует свои речи
вовсе не ему, а двум членам комиссии,
которые всей мощью своих материнских животов ненавидели молодых, не желающих
рожать женщин, но он до ужаса
боялся, что эти слова собьют с толку Ружену. Разве минуту назад она не сказала
ему, что все еще не приняла окончательного
решения?
- Ради чего вы собираетесь жить? - продолжал доктор Шкрета. - Жизнь без
детей что дерево без листвы. Будь моя
воля, я запретил бы аборты. Разве вас не пугает, что год от года популяция
сокращается? И это у нас, где забота о матери и
ребенке возведена на такой уровень, как нигде в мире! У нас, где никто не должен
бояться за свое будущее!
Обе женщины опять утвердительно замурлыкали, а доктор Шкрета гнул свое:
- Товарищ женат и теперь боится взять на себя все последствия
безответственной сексуальной связи. Однако вам
следовало бы думать об этом раньше, товарищ!
Доктор Шкрета чуть помолчал и снова обратился к Климе:
- У вас нет детей. Вы действительно не можете ради этого зачатого ребенка
развестись со своей женой?
- Не могу, - сказал Клима.
- Я знаю, - вздохнул доктор Шкрета. - Я получил сведения от психиатра,
что пани Климова страдает суицидным
синдромом. Рождение ребенка создало бы угрозу ее жизни, разрушило бы этот брак,
а сестра Ружена стала бы матерьюодиночкой.
Что прикажете делать, - вздохнул еще раз доктор Шкрета и пододвинул
бланк к членам комиссии - обе дамы
тоже вздохнули и в надлежащей графе поставили свои подписи.
- Явитесь для оперативного вмешательства на будущей неделе в понедельник,
к восьми часам утра, - сказал доктор
Шкрета Ружене и дал понять, что она может уйти.
- А вы останьтесь здесь, - обратилась одна из толстух к Климе. Когда
Ружена ушла, женщина сказала: - Пресечение
беременности не такая уж безобидная вещь, как вам кажется. Происходит большая
потеря крови. Своей
безответственностью вы отняли у женщины кровь и потому извольте, справедливости
ради, отдать свою. - Она подсунула
Климе какой-то бланк и сказала: - Распишитесь здесь.
Смущенный Клима послушно расписался.
- Это заявление от добровольных доноров. Вы можете зайти в соседний
кабинет, сестра возьмет у вас кровь.
Ружена прошла приемную с опущенными глазами и увидала Франтишека уже в
коридоре, когда он окликнул ее.
- Где ты была?
Испугавшись свирепого выражения его лица, она ускорила шаг.
- Я спрашиваю, где ты была?
- Тебе-то что!
- Я знаю, где ты была.
- Если знаешь, не спрашивай.
Они спускались по лестнице, Ружена очень спешила, стараясь уйти от
Франтишека и разговора с ним.
- Это была абортная комиссия.
Ружена молчала. Они вышли на улицу.
- Это была абортная комиссия. Я знаю. И ты хочешь избавиться от ребенка.
- Сделаю то, что захочу.
- Нет, не сделаешь того, что захочешь. Это меня тоже касается.
Ружена торопилась, чуть ли не бежала. Франтишек бежал за ней. Когда они
были уже у ворот водолечебницы, она
сказала:
- Только посмей идти за мной. Я уже на работе. Не мешай мне работать.
Франтишек был взбешен:
- Посмей мне только что-нибудь сказать!
- У тебя нет никакого права!
- Это у тебя не было никакого права!
Ружена вбежала в здание, Франтишек - за ней.
Якуб был счастлив, что все уже позади и ему остается последнее:
проститься со Шкретой. Он медленно пошел от
курортного здания к дому Маркса.
Издали навстречу ему по широкой аллее шла пани учительница, а за ней
ребятишек двадцать из детского сада. У
пани учительницы в руке был длинный красный шнур, и все дети, следовавшие за ней
гуськом, держались за него. Дети
шли медленно, и учительница, указывая на кусты и деревья, перечисляла их
названия. Якуб остановился, он плохо
разбирался в естествознании и всякий раз забывал, что клен называется кленом, а
граб - грабом.
- Это липа, - указала учительница на пожелтевшее раскидистое дерево.
Якуб оглядел детей. Все они были в синих курточках и красных шапочках и
выглядели родными братьями. Он
присмотрелся к их лицам, и ему показалось, что не только одеждой, но и лицами
они похожи друг на друга. По крайней
мере у семерых из них он обнаружил приметно большие носы и широкие губы. Они
были похожи на доктора Шкрету.
Он вспомнил носатого ребенка хозяев трактира. Неужто евгеническая мечта
Шкреты была не только игрой
фантазии? Неужто в этом крае и вправду родятся дети великого отца Шкреты?
Якубу стало смешно. Все эти дети выглядят одинаково, потому что все дети
на свете похожи друг на друга. Но
потом снова мелькнула мысль: а что, если доктор Шкрета и вправду осуществляет
свой удивительный проект? И почему не
могут осуществляться удивительные проекты?
- А там что, дети?
- Береза! - ответил маленький Шкрета; да, это был вылитый Шкрета; у него
был не только большой нос, но и
очечки, и носовой выговор, делающий речь друга Якуба столь трогательно смешной.
- Молодец, Ольдржих! - сказала учительница.
Якубу представилось, что через десять, двадцать лет эту страну будут
населять тысячи Шкрет. И вновь его охватило
странное чувство, что он жил в своем отечестве и не знал, что в нем творится.
Жил, как говорится, в эпицентре всех
свершений. Переживал каждое актуальное событие. Вмешивался в политику, едва не
лишился из-за нее жизни, и пусть
потом был вышвырнут в никуда, все равно не переставал мучиться ее проблемами.
Он всегда считал, что слушает сердце, стучащее в груди страны. Но кто
знает, что он, собственно, слышал! Сердце
ли это было? Не был ли это старый будильник, что отсчитывал совершенно ложное
время? Не являлись ли все эти
политические схватки лишь блуждающими огоньками, призванными отвлечь его от
того, что было действительно важным?
Учительница повела детей дальше по широкой аллее парка, а Якуб
чувствовал, как образ красивой женщины все
больше овладевает им. Воспоминание об этой красавице вновь и вновь рождало в нем
неотвязный вопрос: а что, если он
жил совсем в ином мире, чем полагал? Что, если он видел все в превратном свете?
Что, если красота значит больше, чем
правда, и что, если в самом деле ангел принес два дня назад Бертлефу георгин?
- А там что? - услышал он голос учительницы.
И маленький очкарик Шкрета ответил:
- Клен.
Ружена, вбегая по лестнице, старалась не оглядываться. Она захлопнула за
собой дверь своего отделения и сразу же
пошла в раздевалку. Надела на голое тело халат курортной сестры и облегченно
вздохнула. Стычка с Франтишеком
растревожила ее, но при этом странным образом и успокоила. Она чувствовала, что
теперь они оба, и Франтишек и Клима,
чужие ей и далекие.
Она вышла из кабины в зал, где на кушетках вдоль стен лежали после
купания женщины.
За столиком у двери сидела тридцатипятилетняя.
- Ну что, разрешили? - холодно спросила она.
- Да. Спасибо тебе, - сказала Ружена, уже подавая новой пациентке ключ и
большую простыню.
Как только тридцатипятилетняя отошла, приоткрылась дверь, и протиснулась
голова Франтишека.
- Неправда, что это только твое дело. Это нас обоих касается. Мое решение
тоже важно!
- Прошу тебя, сгинь! - зашипела она. - Это женское отделение, мужчинам
здесь делать нечего! Уходи сию же
минуту, не то я прикажу тебя вывести!
Франтишек весь пылал от возбуждения, а угроза Ружены и вовсе так взбесила
его, что он вошел в зал и захлопнул
за собой дверь.
- Мне плевать, что ты сделаешь! Мне совершенно плевать! - кричал он.
- Я тебе говорю: мотай сию же минуту!
- Я вывел вас на чистую воду! Этот мужик все обстряпал! Трубач! За всем
этим сплошная туфта и блат! Он
провернул это дельце у доктора, потому что они вчера играли вместе! Но я все
вижу, я не дам убить моего ребенка! Я отец,
и мое слово тоже кое-что значит. И я запрещаю тебе убивать моего ребенка!
Франтишек кричал, и женщины, лежавшие на кушетках под одеялами, с
любопытством поднимали головы.
И Ружена была донельзя взвинчена: Франтишек кричал, а она не знала, как
приглушить вспыхнувшую ссору.
- Вовсе это не твой ребенок, - сказала она. - Ты все выдумал. Это вовсе
не твой ребенок!
- Что, что?! - закричал Франтишек и сделал еще два шага внутрь помещения,
чтобы обойти столик и подступиться к
Ружене. - Как это не мой ребенок? Кому, как не мне, знать это? А я знаю!
Из соседнего зала, где был бассейн, вошла голая и мокрая женщина, которую
Ружена должна была уложить и
укутать. Она испуганно смотрела на Франтишека - он стоял в нескольких метрах от
нее и не сводил с нее невидящего
взгляда.
На минуту Ружена оказалась свободной; она подошла к женщине, набросила на
нее простыню и повела к кушетке.
- Что здесь делает этот парень? - спросила женщина, оглядываясь на
Франтишека.
- Сумасшедший! Этот парень сошел с ума, и я не знаю, как его отсюда
выпроводить. Просто ума не приложу, что
делать с этим психом! - говорила Ружена, укутывая женщину в теплое одеяло.
- Послушайте, сударь! - крикнула ему другая пациентка с кушетки. - Вам
здесь нечего делать! Проваливайте
отсюда!
- Мне здесь есть что делать! - упрямо сказал Франтишек, не двигаясь с
места.
Когда Ружена снова подошла к нему, его лицо было уже не красным, а
бледным; он уже не кричал, а говорил тихо и
решительно:
- Я вот что тебе скажу. Если ты дашь выковырять ребенка, меня здесь тоже
не будет. Если убьешь ребенка, на твоей
совести будут две жизни.
Ружена глубоко вздохнула и посмотрела на стол. Там лежала сумка с тюбиком
голубых таблеток. Она стряхнула
одну на ладонь и проглотила.
А голос Франтишека уже не кричал, а умолял:
- Прошу тебя, Ружена. Прошу тебя. Я не могу жить без тебя. Я покончу с
собой.
В это мгновение Ружена почувствовала дикую резь внутри, и Франтишек
увидел ее лицо, искаженное болью, не
похожее на себя, увидел ее глаза, широко раскрытые, но незрячие, увидел, как ее
тело корчится, извивается, и как она, сжав
руками живот, падает на пол.
Ольга плескалась в бассейне и вдруг услышала... Собственно, что она
услышала? Она не понимала, что она слышит.
Но зал охватила паника. Женщины, что были рядом с ней, выбирались из бассейна и
устремляли взгляды в соседнее
помещение, которое как бы всасывало в себя все вокруг. Ольга тоже оказалась в
этом неудержимом потоке и, бездумно
подчиняясь тревожному любопытству, шла за остальными.
В соседнем помещении у двери она увидала толпу женщин. Они стояли спиной
к ней, голые и мокрые, и, выставив
зады, наклонялись к полу. Против них стоял молодой человек.
И все остальные голые женщины старались протиснуться к этой группе; Ольга
тоже протиснулась туда и увидела
сестру Ружену: она лежала на полу и не шевелилась. Молодой человек вдруг
опустился на колени и закричал:
- Я убил ее! Это я ее убил! Я убийца!
С женщин стекала вода. Одна из них нагнулась к лежавшей Ружене и
попыталась нащупать пульс. Но это был
напрасный жест, ибо здесь царила смерть, и в ней уже никто не сомневался. Голые,
мокрые тела женщин нетерпеливо
напирали друг на друга, чтобы увидеть смерть вблизи, чтобы заглянуть ей в
доверительно знакомое лицо.
Франтишек стоял на коленях. Он обнимал и целовал Ружену.
Вокруг толпились женщины, Франтишек обводил их глазами и все повторял:
- Я убил ее! Арестуйте меня!
Одна из женщин сказала: "Ну делайте что-нибудь!", а другая выбежала в
коридор и стала звать на помощь.
Примчались обе сослуживицы Ружены, а за ними врач в белом халате.
Только сейчас Ольга осознала, что она голая и что протискивается сквозь
толпу других голых женщин перед чужим
молодым человеком и чужим врачом, и ситуация показалась ей смешной. Но она
понимала, что это уже ничего не изменит
и что она все равно по-прежнему будет протискиваться вперед, чтобы посмотреть в
лицо притягивавшей ее смерти.
Врач держал распростертую Ружену за руку, тщетно пытаясь прощупать пульс.
А Франтишек твердил свое:
- Я убил ее. Вызовите полицию. Арестуйте меня.
Якуб встретил друга, когда тот возвращался из поликлиники в свой кабинет
в доме Маркса. Он похвалил его за
вчерашнюю игру на барабане и извинился, что не подождал его после концерта.
- Меня это очень расстроило. Ты здесь последний день и весь вечер
мотаешься черт знает где. А нам надо было
многое обсудить. И хуже всего, что ты наверняка был с этой замухрышкой. Ясно
дело, благодарность - чувство ужасное.
- При чем тут благодарность? За что мне благодарить ее?
- Ты же писал мне, что ее отец много для тебя сделал.
В этот день у доктора Шкреты не было приемных часов, и гинекологическое
кресло бездейственно возвышалось в
задней части кабинета. Оба приятеля сели в кресла друг против друга.
- А, пустое, - продолжал Якуб разговор. - Я хотел, чтобы ты принял ее
здесь, и думал, что будет проще сказать, как я
обязан ее отцу. Но все было совершенно иначе. Коли я подо всем подвожу здесь
черту, то скажу тебе и об этом. Я загремел
тогда в тюрьму при полном согласии ее отца. Ее отец послал меня на смерть. А
через полгода пошел на смерть сам, тогда
как мне посчастливилось уцелеть.
- Выходит, это дочь негодяя, - сказал доктор Шкрета.
Якуб пожал плечами:
- Он поверил, что я враг революции. Все стали утверждать это, и он
поверил.
- А почему ты мне сказал, что это твой друг?
- Мы были друзьями. Тем большей своей заслугой он считал то, что
голосовал за мой арест. Таким образом он
доказал, что идеалы для него превыше дружбы. Объявил меня предателем революции,
он был уверен, что он подавил в себе
личный интерес во имя чего-то высшего, и счел это величайшим подвигом своей
жизни.
- И это для тебя повод любить эту уродину?
- У нее нет ничего общего с этим. Она невиновна.
- Таких невиновных девушек пруд пруди. Если ты выбрал именно ее среди
прочих, то вероятно потому, что она
дочь своего отца.
Якуб пожал плечами, а доктор Шкрета продолжал:
- В тебе есть что-то извращенное, как и в нем. Мне думается, что и ты
считаешь свою привязанность к этой
девушке величайшим подвигом своей жизни. Ты поборол в себе естественную
ненависть, подавил естественную неприязнь,
чтобы самому себе доказать свое благородство. Это красиво, но вместе с тем
неестественно и совершенно излишне.
- Это не так, - возразил Якуб. - Я не хотел ничего подавлять в себе и не
стремился к благородству. Мне просто стало
жалко ее. Сразу же, как только я увидел ее. Еще ребенком ее выгнали из родного
дома, она жила с матерью в какой-то
горной деревеньке, люди боялись общаться с ними. Она долго не имела права
учиться, хотя это одаренная девушка. Ужасно
преследовать детей из-за родителей! И мне прикажешь ненавидеть ее из-за ее отца?
Мне стало жалко ее. Мне стало жалко ее
потому, что казнили ее отца, мне стало жалко ее потому, что ее отец послал на
смерть своего товарища.
Зазвонил телефон. Шкрета поднял трубку и с минуту слушал. Явно нервничая,
он сказал:
- Сейчас я занят. Мое присутствие необходимо там?
Минуту стояла тишина, потом он сказал:
- Хорошо. Я иду.
Повесил трубку и чертыхнулся.
- Если тебя куда-то вызывают, можешь идти. Мне все равно пора ехать, -
сказал Якуб и поднялся с кресла.
- Черт побери, - выбранился Шкрета. - Так мы ничего и не обсудили. А
собирались поговорить. Прервали нить
моих мыслей. А было это нечто важное. С утра об этом думаю. Не знаешь, о чем я
думал?
- Нет, - сказал Якуб.
- Проклятие, мне надо сейчас бежать в водолечебницу...
- Значит, самое время проститься. Посреди разговора, - сказал Якуб и
пожал приятелю руку.
Тело мертвой Ружены лежало в маленьком помещении, предназначенном для
ночного дежурства врачей. Здесь
сновало уже несколько официальных лиц, среди которых был инспектор уголовного
розыска, успевший уже допросить
Франтишека и записать его показания. Франтишек снова настаивал на своем аресте.
- Эту таблетку дали ей вы? - спросил инспектор.
- Нет, я не давал.
- Тогда перестаньте твердить, что вы убили ее.
- Она мне постоянно говорила, что покончит с собой, - сказал Франтишек.
- Почему она говорила, что покончит с собой?
- Говорила, что покончит с собой, если я буду все время приставать к ней.
Говорила, что не хочет ребенка. Что
скорее руки на себя наложит, чем родит ребенка.
В помещение вошел доктор Шкрета. Он по-дружески поздоровался с
инспектором, потом подошел к мертвой.
Приподняв веко, проверил цвет конъюнктивы.
- Пан главврач, эта сестра была вашей подчиненной, не так ли? - сказал
инспектор.
- Именно так.
- Допускаете ли вы, что она могла воспользоваться каким-нибудь ядом,
свободно применяемым в вашей здешней
практике?
Шкрета снова повернулся к мертвой Ружене и попросил сообщить ему
подробности ее смерти. Вслед за этим
сказал:
- Нет. Это не похоже ни на один медикамент, ни на одно вещество, какое
она могла бы достать в наших кабинетах.
Это безусловно какой-нибудь алкалоид. Какой, установит вскрытие.
- Как она могла его получить?
- Затрудняюсь сказать.
- Пока все покрыто мраком неизвестности, - сказал инспектор. - В том
числе и мотив. Вот этот молодой человек
показал, что у нее должен был родиться от него ребенок, которого она хотела
уничтожить.
- Он принудил ее к этому! - кричал Франтишек.
- Кто? - спросил инспектор.
- Трубач! Он хотел отбить ее у меня и принудил ее избавиться от моего
ребенка! Я следил за ними! Он был с ней на
комиссии.
- Я могу подтвердить это, - сказал доктор Шкрета. - Мы сегодня
действительно рассматривали заявление этой
сестры на предмет аборта.
- Трубач был там с ней?
- Да, - сказал Шкрета. - Наша сестра объявила его отцом своего ребенка.
- Это вранье! Это мой ребенок! - кричал Франтишек.
- В этом никто не сомневается, - сказал доктор Шкрета. - Однако нашей
сестре необходимо было объявить отцом
человека женатого, чтобы комиссия согласилась с пресечением беременности.
- Выходит, вы знали, что это вранье! - кричал Франтишек на доктора
Шкрету.
- По закону решающим является утверждение женщины. Если сестра Ружена
объявила нам, что носит в себе плод
пана Климы, и он, кстати, утверждал то же самое, то никто из нас не имел права
возражать против этого.
- Но вы не верили, что пан Клима - отец ребенка? - спросил инспектор.
- Нет.
- А что привело вас к такому заключению?
- Пан Клима посетил наш курорт всего лишь два раза, и то мимоходом.
Поэтому маловероятно, что между ним и
нашей сестрой могли завязаться интимные отношения. Наш курорт слишком мал, чтобы
такая новость не дошла до меня.
Отцовство пана Климы было с наибольшей вероятностью камуфляжем, к которому
сестра Ружена склонила его, чтобы
комиссия разрешила аборт. Этот молодой человек, конечно, возражал бы против
аборта.
Но Франтишек уже не слышал, что говорил Шкрета. Он стоял здесь, но ничего
не видел. Он слышал лишь слова
Ружены "доведешь меня до самоубийства, точно доведешь меня до самоубийства",
знал, что он причина ее гибели, и всетаки
не понимал почему и не мог ничего объяснить. Он стоял здесь, словно дикарь
перед чудом, стоял здесь словно перед
чем-то сверхъестественным, сделавшись вдруг глухим и слепым, ибо разум
отказывался воспринять непостижимое,
обрушившееся на него.
(Несчастный Франтишек, ты пройдешь по жизни, так и не поняв ничего, зная
лишь, что твоя любовь убила
женщину, которую ты любил, ты пройдешь по жизни с этим чувством, как с тайной
метой ужаса, как прокаженный,
который приносит любимым необъяснимые беды, ты пройдешь по жизни, как вестник
несчастья.)
Он стоял бледный, недвижный, точно каменное изваяние, и не заметил даже,
как в помещение взволнованно вошел
еще один человек; он подошел к мертвой, долго смотрел на нее, потом погладил по
волосам.
Доктор Шкрета прошептал:
- Самоубийство. Яд.
Вошедший резко повернул голову:
- Самоубийство? Голову даю на отсечение, что эта женщина не покончила с
собой. А если она и проглотила яд, то
это точно было убийство.
Инспектор удивленно смотрел на вошедшего. Это был Бертлеф - его глаза
пылали гневным огнем.
Якуб повернул ключ, и машина тронулась. Он проехал последние курортные
особняки и очутился на широком
просторе. До границы было всего часа четыре езды, не хотелось торопиться.
Сознание, что этой дорогой он едет в последний
раз, преображало весь край, принявший вдруг редкостный и необычный вид. Ему
казалось, что он не узнает его, что вокруг
все другое, чем представлялось прежде, но, к сожалению, он уже не может здесь
задержаться.
И одновременно он тут же возражал себе, понимая, что никакая отсрочка
отъезда, пусть на день или на годы, не
изменит того, что мучит его сейчас: этот край он не познал бы ни на йоту ближе,
чем знал до сих пор. И он должен
смириться с тем, что покидает его, так и не познав до конца, не исчерпав всей
его прелести. Что покидает его как должник и
как кредитор со счетами, взаимно не оплаченными.
И снова вспомнилась ему девушка, которой он вложил в тюбик фальшивый яд,
и он подумал, что его карьера
убийцы была самой короткой из всех карьер, которые выпали ему на долю. Я был
убийцей часов восемнадцать, улыбнулся
он своим мыслям.
Но потом возразил себе: нет, неправда, что он был убийцей всего лишь
короткое время. Он убийца и останется им
до самой смерти. Ибо вовсе не важно, была или не была голубая таблетка ядом,
важно то, что он считал ее ядом и что,
несмотря на это, дал ее незнакомой женщине и даже не пошевелил пальцем, чтобы
спасти ее.
И сейчас он задумался над этим уже с беззаботностью человека, понявшего,
что его поступок оказался в плоскости
чистого эксперимента.
Его убийство было особенным. Это убийство не имело мотивов. Оно не
ставило своей целью добиться какой-либо
выгоды для самого убийцы. Стало быть, какой был в нем смысл? Его смысл, по всей
вероятности, был в том, чтобы он
узнал, что он убийца.
Убийство как эксперимент, как акт самопознания - это он уже знал; это
Раскольников. Тот убивал, чтобы ответить
себе на вопрос, имеет ли человек право убить неполноценного человека и способен
ли он перенести это убийство; этим
убийством он спрашивал себя о себе.
Да, здесь есть нечто, сближающее его с Раскольниковым: нецелесообразность
убийства, его теоретический
характер. Но здесь есть и различие: Раскольников задавался вопросом, имеет ли
право способный человек ради своего
интереса пожертвовать неполноценной жизнью. Но когда Якуб подавал медсестре
тюбик с ядом, у него не было подобных
мыслей. Якуба не занимал вопрос, имеет ли человек право принести в жертву чьюлибо
жизнь. Напротив, Якуб убежден,
что человек не имеет такого права. Якуб жил в мире, где люди жертвовали жизнями
других во имя абстрактных идей. Якуб
знал лица (беззастенчиво невинные или печально трусливые) тех людей, что,
извиняясь, все же старательно приводят в
исполнение над своими близкими приговор, в жестокости которого не сомневаются.
Якуб хорошо знал эти лица и
ненавидел их. А еще Якуб знал, что каждый человек желает кому-то смерти, и от
убийства его удерживают
...Закладка в соц.сетях
