Жанр: Драма
Подлинность
...то ж, все яснее ясного! Он
прочел письма! Он подсматривает за ней! Шпионит, выслеживает!
Ее душит приступ гнева, который она готова излить на всех сразу: на
незнакомца, который беспардонно морочит ей
голову своими письмами; на себя самое, глупейшим образом прячущую эти письма; на
Жана-Марка, который шпионит за
ней. Она достает пакет и направляется (в который уже раз!) в отхожее место.
Перед тем как изорвать послания в клочья и
спустить в унитаз, она напоследок просматривает их - и почерк, которым они
написаны, вдруг кажется ей подозрительным.
Вглядывается повнимательней: чернила одни и те же, буквы чересчур крупны и
слегка наклонены влево, но в их начертании
заметен какой-то разнобой, словно писавшему не всегда удавалось соблюсти
одинаковый почерк. Эта особенность кажется
ей до такой степени странной, что она и на этот раз не решается порвать письма,
а усаживается за стол, чтобы их перечитать.
Останавливается на втором, где описано ее посещение химчистки: как это все тогда
происходило? С нею был Жан-Марк, он
и нес чемодан. Когда они зашли в заведение, она это прекрасно помнит, Жан-Марк
рассмешил хозяйку. Ее корреспондент
напоминает об этой подробности. Но как он ухитрился услышать этот смех? Он
утверждает, что следил за нею с улицы. Но
кто мог это сделать так, что сама она не заметила никого? Ни Барро. Ни
попрошайку. Это мог сделать лишь тот, с кем она
вошла в химчистку. И тогда фразу об "искусственном продолжении Вашей жизни",
которую она восприняла как
неуклюжий выпад в адрес Жана-Марка, можно считать свидетельством кокетливого
нарциссизма самого Жана-Марка. Так
оно и есть: он выдал себя своим нарциссизмом, плаксивым нарциссизмом, суть
которого проста: как только на твоем пути
окажется другой мужчина, я превращусь в бесполезный довесок к твоей жизни. Потом
она вспомнила курьезную фразу,
произнесенную под конец их ужина в ресторане. Он сказал ей, что, возможно,
обманулся в ее подлинности. Что, возможно,
она - это вовсе не она! "Я хожу за Вами по пятам", - написал он ей в первом
письме. Стало быть, он и ходит за нею по
пятам, он и есть шпион. Он учиняет ей проверки, ставит на ней эксперименты,
чтобы доказать себе, что она вовсе не та, за
которую он ее принимает! Пишет ей письма от лица какого-то незнакомца, а потом
наблюдает за ее поведением, залезает в
ее шкаф, ворошит ее лифчики!
Но с какой целью он все это делает?
Единственный ответ напрашивается сам собой: он хочет заманить ее в
ловушку.
Но зачем ее заманивать в ловушку?
Чтобы избавиться от нее. От правды не уйдешь: он моложе ее, а она
постарела. Сколько бы она ни старалась
скрывать свои вспышки жара, она постарела, и от этого никуда не денешься. Он не
способен сказать ей в лицо: ты
старишься, а я молод. Он слишком мягок для этого, слишком деликатен. Но как
только у него появится уверенность, что
она ему изменяет, что она способна ему изменить, он бросит ее с той же
легкостью, с той же холодностью, с какой
вычеркнул из своей жизни своего старого друга Ф. Ее всегда ужасала в нем эта
холодность, таящаяся под наигранной
веселостью. Теперь ей понятно, что ее ужас был вещим.
30
Он вписал румянец Шанталь как заглавную буквицу в золотую книгу их любви.
В первый раз они встретились
среди многолюдья, в большом зале за длинным столом, уставленным бокалами с
шампанским и тарелочками с
поджаренными тостами, паштетами, ветчиной. Дело было в горном отеле, где он
числился тогда инструктором по лыжам и
в этом качестве был приглашен, по капризу случая и всего-то один-единственный
раз, на небольшой коктейль, которым
заканчивался каждый рабочий день какой-то там конференции. Ему представили
участников, но так наспех и походя, что он
не сумел запомнить их имена. Тогда они с Шанталь успели обменяться лишь
несколькими словами в присутствии всех
остальных. На следующий коктейль Жан-Марк явился безо всякого приглашения,
только для того, чтобы увидеть ее еще
разок. Заметив его, она покраснела. У нее покраснели не только щеки, но и шея, и
то, что не скрывало декольте; она
восхитительно залилась краской на глазах у всех присутствующих, покраснела из-за
него и для него. Эта краска была ее
признанием в любви, эта краска решила все. Минут через тридцать они исхитрились
остаться вдвоем в полутьме длинного
коридора и, не обменявшись ни единым словом, принялись жадно целоваться.
Тот факт, что потом, в течение стольких лет, он больше не видел, как она
краснеет, подтверждал исключительность
этого румянца, который тогда, в далеком прошлом, горел как рубин, коему не было
цены.
Потом она как-то раз обмолвилась ему, что на нее уже не оглядываются
мужчины. Эти сами по себе пустячные
слова обрели особое значение из-за краски, которая залила ее лицо. Он не мог
остаться глухим к языку румянца, который
был языком их любви и теперь, связанный с произнесенной ею фразой, прямо-таки
вопиял о печали увядания. Вот почему
он и написал ей, скрывшись под маской незнакомца: "Я хожу за Вами по пятам, Вы
красивая, очень красивая".
Опустив первое письмо в почтовый ящик, он и не думал посылать ей другие.
Он не строил никаких планов, не
думал ни о каких последствиях, ему просто-напросто хотелось доставить ей
удовольствие, немедленно, без малейшего
отлагательства, избавить ее от гнетущего впечатления, будто на нее перестали
оглядываться мужчины. Он не пытался
предвидеть ее ответные действия. А если бы наперекор всему и попытался это
сделать, ему пришлось бы предположить, что
она покажет ему письмо, сказав: "Посмотри-ка! Как бы там ни было, мужчины меня
еще не забывают!" - и тогда со всей
невинностью влюбленного он дополнил бы восторги незнакомца своими собственными
похвалами. Но она письма ему не
показала. Без финального аккорда эпизод оставался открытым. Видя, как она день
за днем мучается безнадежностью, как ее
томят мысли о смерти, он волей-неволей решил продолжать.
Сочиняя второе письмо, он твердил себе: я становлюсь Сирано де
Бержераком; Сирано: человек, который под
маской другого объясняется в любви любимой женщине; который, избавившись от
собственного имени, переживает взрыв
красноречия, внезапно вырвавшегося на свободу. Именно поэтому он и подписал
письмо сигнатурой: С. Д. Б. Это был
шифр, понятный лишь ему самому. Тайная отметина его присутствия. С. Д. Б.:
Сирано де Бержерак.
Превратившись в Сирано, он продолжал разыгрывать его роль. Догадываясь,
что она перестала верить в свою
неотразимость, он принялся расписывать для нее ее телесные прелести. Ничто не
было упущено - лицо, нос, глаза, шея,
ноги, лишь бы только она вновь начала гордиться всем этим. Он с удовольствием
отмечал, что теперь она уделяла больше
внимания своему туалету, что она повеселела, но его успех имел и неприятную
оборотную сторону: прежде она не любила
носить ожерелье из розовых жемчужин, даже когда он просил ее об этом; теперь же
без колебаний подчинилась чужой
воле.
Жизнь Сирано немыслима без ревности. В тот день, когда он неожиданно
зашел в спальню и увидел Шанталь
возле бельевого шкафа, от него не укрылось ее замешательство. Он завел с нею
разговор о глазном веке, притворившись,
будто ничего не заметил; лишь на следующий день, оставшись дома один, он открыл
шкаф и обнаружил под стопкой
лифчиков два своих письма.
Тут он призадумался и еще раз спросил себя, отчего она их ему не
показала; ответ напрашивался сам собой. Если
мужчина пишет женщине любовные письма, значит, он готовит почву, чтобы затем
попытаться ее соблазнить. И если
женщина прячет эти письма, значит, ей подспудно хочется, чтобы ее сегодняшняя
скрытность стала залогом завтрашнего
приключения. Если она хранит их, значит, готова принять это будущее приключение
как настоящую любовь.
Он долго простоял перед открытым шкафом, а потом, всякий раз, опустив
новое письмо в ящик, не забывал
проверять, окажется ли оно на своем месте, под лифчиками.
З1
Если бы Шанталь узнала, что Жан-Марк ей изменяет, это укололо бы ее, но
не расходилось бы с тем, что она на
худой конец могла бы от него ожидать. Совсем другое дело - этот шпионаж, эти
сыскные эксперименты, которые он на ней
ставил: они не увязывались с тем, что она о нем знала. Когда они познакомились,
он не хотел ничего слышать о ее прошлой
жизни. И она тут же примирилась с радикализмом этого отказа. У нее никогда не
было от него никаких тайн, она
умалчивала лишь о том, чего он сам не захотел бы услышать. И теперь не видела ни
малейшей причины, из-за которой он
ни с того ни с сего начал бы ее подозревать и следить за нею.
Внезапно она вспомнила фразу о карминной кардинальской мантии, от которой
у нее голова пошла кругом, и ее
охватил стыд: до чего же она оказалась восприимчива к образам, которыми первый
встречный может задурить ей голову!
Какой смешной она должна была ему показаться! Он загнал ее в клетку, словно
какого-то кролика. А потом, тешась
недоброй забавой, стал наблюдать за ее реакцией.
Но не ошибается ли она? Ведь она уже дважды обманывалась, думая, что
уличила своего корреспондента.
Она не поленилась отыскать несколько старых писем Жана-Марка и сравнила
их с посланиями С. Д. Б. Жан-Марк
писал с легким наклоном вправо, почерк у него был сравнительно мелкий, а буквы
незнакомца были куда крупнее и
заваливались влево. Но именно эта бросающаяся в глаза несхожесть и выдавала
подлог. Кто хочет скрыть свой собственный
почерк, прежде всего меняет наклон и величину букв. Шанталь попробовала сравнить
написание букв "ф", "а" и "о" у ЖанаМарка
и незнакомца. И убедилась, что, несмотря на различную величину, их
начертание почти совпадало. Но, продолжая
сравнивать их снова и снова, она лишилась первоначальной уверенности. Да что там
говорить, она не графолог и не может
быть уверена ни в чем.
Отобрав два письма - одно от Жана-Марка, второе от С. Д. Б., она положила
их в сумочку. А что делать с
остальными? Подыскать для них тайник понадежнее? Какая разница. Жан-Марк знает о
них, ему известно и то, где она их
хранит. Пусть думает, будто она и не подозревает о том, что находится под
наблюдением. И она сложила письма в шкаф
точь-в-точь так, как они лежали раньше.
Потом она позвонила в дверь кабинета графологии. Молодой человек в темном
костюме встретил ее и отвел по
коридору в комнату, где за столом сидел здоровяк в одной рубашке, без пиджака.
Провожатый прислонился к стене в
дальнем углу комнаты, здоровяк поднялся и протянул ей руку.
Затем он снова уселся и пригласил ее сесть в кресло напротив. Она
положила на стол письма Жана-Марка и С. Д.
Б., и пока пыталась сбивчиво объяснить графологу, что именно ей нужно, он
произнес весьма официальным тоном:
- Я могу произвести для вас психологический анализ человека, в
подлинности существования которого вы не
сомневаетесь. Но произвести психологический анализ фальсифицированного почерка -
дело трудное.
- Я не нуждаюсь ни в каком психологическом анализе. Психология человека,
написавшего эти письма, если он, как
я предполагаю, и в самом деле написал их, мне достаточно известна.
- Если я правильно вас понял, вы желаете с достоверностью убедиться, что
человек, написавший это письмо, - ваш
любовник или муж - является тем же самым лицом, которое изменило здесь свой
почерк. Вы хотите его уличить.
- Это не совсем верно, - сказала она, смутившись.
- Не совсем, но почти. Но только дело в том, мадам, что я графологпсихолог,
а не частный детектив, и с полицией
дела не имею.
В комнате воцарилась тишина, которую не желал прервать ни один из двоих
мужчин, поскольку ни один из них не
испытывал к ней сострадания.
Она почувствовала, как из глубин ее существа вздымается жаркая волна,
могучая, неукротимая, всеохватывающая;
она покраснела, вспыхнула всем телом - с головы до ног; ей снова пришли на ум
слова о карминной кардинальской мантии,
потому что тело ее и впрямь облеклось в эту роскошную мантию, сотканную из
языков пламени.
- Вы ошиблись адресом, мадам, - добавил человек за столом. - Мы здесь
доносами не занимаемся.
Она услышала слово "доносы" - и ее огненная мантия мгновенно превратилась
в позорное рубище. Она поднялась,
чтобы забрать письма. Но не успела протянуть к ним руку, как молодой человек,
встретивший ее у дверей, обогнул стол и,
оказавшись рядом со здоровяком, принялся внимательно разглядывать оба письма.
- Ну разумеется, это одно и то же лицо, - заключил он, а потом обратился
к ней: - Посмотрите на это "т",
посмотрите на это "г"!
И тут она сразу узнала его: этот молодой человек был тем самым гарсоном
из нормандского городка, где она
ожидала Жана-Марка. И едва узнала, как из глубин ее охваченного пламенем тела
донесся ее собственный удивленный
голос: "Да это же все неправда! Это бред, сущий бред, такого быть не может!"
Молодой человек поднял голову, посмотрел на нее (как бы желая показать
ей, что она не ошиблась, узнав его) и
произнес с улыбкой столь же вежливой, сколь и презрительной:
- Ну разумеется! Почерк один и тот же. Он только укрупнил его и наклонил
влево.
Она не хотела больше ничего слышать, слово "доносы" отогнало от нее все
остальные слова. Она чувствовала себя
женщиной, явившейся в полицию с доносом на любимого и принесшей в качестве улики
волос, найденный в постели.
Забрав наконец свои письма и ни слова не говоря, она повернулась, чтобы уйти. И
тут молодой человек снова переменил
место: он оказался у двери и распахнул ее. Она была всего в нескольких шагах от
него, но это расстояние показалось ей
бесконечным. Она была вся красная, она пылала, все плыло у нее перед глазами.
Стоящий перед нею человек был нахально
молод и нахально пялился на ее бедное тело. Ее бедное тело! Под взглядом
молодого человека оно увядало прямо на глазах,
ускоренным темпом, открыто и без утайки.
Ей казалось, что повторяется ситуация, которую она пережила в кафе на
берегу моря в Нормандии, когда, все с той
же похабной улыбочкой, он загородил ей проход к двери и она испугалась, что ей
уже не выбраться оттуда. Она ожидала,
что он разыграет с нею такой же номер и сейчас, но он вежливо застыл возле двери
и пропустил ее; потом она неуверенной
походкой пожилой женщины поплелась по коридору к выходу (его взгляд прямо-таки
повис на ее взмокшей спине) и, лишь
оказавшись на лестничной площадке, поняла, что ей удалось ускользнуть от
страшной опасности.
Почему она ни с того ни с сего покраснела, когда они шли однажды вдвоем
по улице, ни слова не говоря, видя
вокруг только незнакомых прохожих? Это было необъяснимо; сбитый с толку, он не
смог удержаться от вопроса:
- Ты покраснела! Почему ты покраснела?
Она ничего не ответила, и ему стало не по себе при мысли, что с нею чтото
творится, а он не имеет об этом
никакого понятия.
Но этот эпизод словно бы вновь разжег алую заглавную буквицу в золотой
книге его любви, и тогда он написал ей
письмо о карминной кардинальской мантии. Продолжая играть роль Сирано, он сумел
совершить величайший свой подвиг:
он околдовал ее. Он гордился своим письмом, своими чарами соблазнителя, но в то
же время испытывал жесточайшие
муки ревности. Он сотворил фантом другого мужчины и, сам того не желая, подверг
Шанталь тесту на ее восприимчивость
к чужим чарам.
Его теперешняя ревность была совсем не похожа на ту, что он испытывал в
юности, когда воображение раздувало в
нем мучительные эротические фантазии; на сей раз она оказалась менее
болезненной, но более разрушительной:
потихоньку, исподволь она преображала любимую женщину в кажимость любимой
женщины. И поскольку она уже не
была для него существом, на которое можно положиться, он не мог нащупать ни
единой устойчивой точки опоры в том
лишенном ценностей хаосе, которым является мир. В присутствии Шанталь
пресуществленной (или рассуществленной) им
овладевало странное меланхолическое равнодушие. Равнодушие не только к ней, но и
ко всему на свете. Если Шанталь -
всего лишь кажимость, то кажимостью оказывалась и вся жизнь Жана-Марка.
Но в конце концов его любовь взяла верх над ревностью и сомнениями. Когда
он склонялся над платяным шкафом,
уставившись на стопку лифчиков, им внезапно и непонятно почему овладевало
волнение. Волнение, порожденное
вековечной привычкой женщин прятать письма среди своего белья, привычкой,
благодаря которой Шанталь, единственная
и неповторимая, занимала свое место в бесконечной череде себе подобных. Никогда
он не стремился узнать о той части ее
интимной жизни, которую ему не довелось с ней разделить. Так с какой же стати он
должен интересоваться ею теперь, да
что там интересоваться - возмущаться?
К тому же, спросил он себя, что это такое - интимная тайна? Разве в ней
заключена самая индивидуальная, самая
оригинальная, самая таинственная суть человека? Разве интимные тайны превращают
Шанталь в единственное на свете
существо, которое он любит? Никоим образом. Тайной следует считать нечто самое
общее, самое банальное, самое
повторяющееся и присущее всем и каждому: тело и его потребности, его болезни и
слабости, запоры, например, или
месячные. И мы стыдливо скрываем эти интимные подробности не потому, что они
такие уж личные, а, напротив, потому,
что они жалчайшим образом безличны. Разве может он винить Шанталь за то, что она
принадлежит к своему полу, походит
на других женщин, носит лифчик , а вместе с ним - и психологию лифчика? Разве он
сам не принадлежит к дурацкому
разряду вечной мужественности? Оба они происходят из той жалкой мастерской, где
их зрение было подпорчено
беспорядочным движением глазного века, а в животе у них открыли крохотную
зловонную фабричку. У каждого из них
есть тело, в котором бедная душа занимает довольно скромное место. Так не должны
ли они взаимно прощать друг другу
все это? Не должны ли закрывать глаза на всякие глупые мелочи, которые они
прячут в глубине своих тайников?
Охваченный безмерным состраданием и желая подвести черту подо всей этой
историей, он решил написать ей последнее
письмо.
Склонившись над листком бумаги, он снова думает о том, что Сирано,
которым он был (и еще остается - в
последний раз), называл древом возможностей. Древо возможностей: жизнь в том
виде, в каком она предстает перед
удивленным взглядом человека, переступающего порог зрелости: пышная крона,
полная поющих пчел. И ему кажется
понятным, почему она так и не показала ему письма: ей хотелось слышать шепот
дерева в одиночку, без него, ибо он, ЖанМарк,
воплощал в себе утерю всех возможностей, выжимку (пусть даже удачную)
собственной жизни, после которой
остается одна-единственная возможность. Она не могла заговоритъ с ним об этих
письмах, потому что такое признание
означало бы (для нее самой и для него), что ее вовсе не интересуют возможности,
предлагаемые в этих письмах, что она
заранее отрекается от изображенного в них волшебного древа. Может ли он ставить
ей это в вину? Ведь в конечном счете он
сам пожелал, чтобы она услышала музыку певучей кроны. И она повела себя именно
так, как ему хотелось. Она
подчинилась ему.
Склонившись над листком, он сказал себе: нужно, чтобы отзвук этой музыки
не умолкал в душе Шанталь, даже
если истории с письмами придет конец. И он написал ей, что внезапная
необходимость вынуждает его к отъезду. Потом
уточнил свое утверждение: "В самом ли деле этот отъезд можно считать внезапным,
или я писал свои письма именно
потому, что знал: они останутся без продолжения? Быть может, уверенность в
скором отъезде и позволила мне говорить с
Вами с предельной откровенностью?"
Отъезд. Да, это единственная возможность развязки, вот только куда ехать?
Он погрузился в размышления. Не
упоминать о месте назначения? Это отдавало бы дешевой романтической
таинственностью. Или невежливой
уклончивостью. Его жизнь, разумеется, должна оставаться в тени, поэтому он не
должен раскрывать перед нею причины
отъезда, ведь по ним можно догадаться о воображаемой личности корреспондента, о
его профессии например. И однако,
было бы естественней сказать, куда он отправляется. Куда-нибудь в другой
французский город? Нет, это недостаточный
повод для прекращения переписки. Нужно двинуться подальше. В Нью-Йорк? В
Мексику? В Японию? Это было бы
довольно подозрительным. Следует придумать какой-нибудь иностранный город,
который был бы в то же время близким,
банальным. Лондон! Ну конечно же; это решение показалось ему столь логичным,
столь естественным, что он с улыбкой
подумал: я и в самом деле не могу отправиться никуда, кроме Лондона. И тут же
спросил себя: отчего это Лондон кажется
мне таким естественным? В голове мелькнуло воспоминание о человеке из Лондона,
над которым они так часто
подтрунивали вместе с Шанталь, об этом бабнике, оставившем ей свою визитную
карточку. Англичанин, британец,
которого Жан-Марк прозвал Британиком. Неплохо, совсем неплохо: Лондон, город
похотливых грез. Именно туда и
двинется неведомый поклонник, чтобы раствориться там в толпе распутников,
волокит, наркоманов, эротоманов,
извращенцев, блудодеев: там он и исчезнет навсегда.
И еще он подумал: слово "Лондон" останется в его письме чем-то вроде
подписи, вроде едва уловимого намека на
их беседы с Шанталь. Молчком посмеялся над самим собой: он хочет остаться
неизвестным, неразгаданным, ибо этого
требуют правила игры. И в то же время желание прямо противоположного свойства,
желание совершенно неоправданное и
не имеющее оправданий, иррациональное, тайное и уж конечно же глупое побуждало
его не проходить совершенно
незамеченным, оставить какой-нибудь знак, скрыть где-нибудь шифрованную
сигнатуру, с помощью которой некий
неведомый и невероятно проницательный изыскатель смог бы установить его
личность.
Спускаясь по лестнице, чтобы бросить письмо в ящик, он услышал чьи-то
крикливые голоса. А сойдя вниз, увидел
женщину с тремя детьми, стоявшую перед табло со звонками. Направляясь к ящикам,
висевшим напротив, он прошел
мимо этой группы. А когда обернулся, увидел, что женщина нажимает на кнопку,
рядом с которой значатся имена Шанталь
и его самого.
- Вы кого-то ищете? - спросил он.
Женщина назвала ему фамилию.
- Это я и есть!
Она сделала шаг назад и воззрилась на него с подчеркнутым восторгом:
- Так это вы! Как я рада с вами познакомиться! Я - золовка Шанталь!
Он смутился; ему ничего не оставалось, кроме как пригласить их подняться.
- Я не хочу вам мешать, - объявила золовка, едва они вошли в квартиру.
- Вы нисколько мне не мешаете. К тому же Шанталь скоро подойдет.
Золовка начала распинаться, время от времени поглядывая на детей, которые
вели себя тише воды, ниже травы:
бессловесные, робкие, почти забитые.
- Я счастлива, что Шанталь наконец-то их увидит! - воскликнула она, гладя
одного из ребятишек по головке. - Она
их даже не знает, они родились после ее ухода. Она так любила детей. У нас на
вилле от них проходу не было. Ее муж был
довольно гнусный тип, хотя я и не должна так говорить о собственном брате, но он
женился во второй раз и с тех пор у нас
не появляется. - И добавила со смехом: - По правде сказать, я всегда
предпочитала Шанталь ее мужу!
Она снова сделала шаг назад и смерила Жана-Марка взглядом столь же
восхищенным, сколь и вызывающим:
- Наконец-то она выбрала настоящего мужчину! Я затем и приехала, чтобы
сказать вам: вы будете у нас желанным
гостем. Буду вам очень признательна, если вы навестите нас вместе с Шанталь. Наш
дом - это ваш дом. Запомните.
- Спасибо.
- Вы ростом под потолок, ах, как мне это нравится! А мой брат ниже
ростом, чем Шанталь. Мне всегда казалось,
что она ему приходится не женой, а мамашей. Она звала его "моя маленькая мышка",
нет, вы только подумайте, она дала
ему прозвище женского рода! Я всегда представляла, - прибавила она, давясь от
смеха, - как Шанталь держит его на руках и
баюкает, напевая: "Моя маленькая мышка, моя маленькая мышка!"
Она прошлась по комнате, пританцовывая и делая вид, будто держит на руках
ребенка, не переставая повторять:
"Моя маленькая мышка, моя маленькая мышка!" Представление слегка затянулось,
словно она требовала у Жана-Марка
вознаградить ее улыбкой. Он через силу улыбнулся и вообразил себе Шанталь рядом
с мужчиной, которого она называет
"маленькой мышкой". Золовка все продолжала свою болтовню, а он никак не мог
избавиться от картины, вызывающей у
него дрожь омерзения: Шанталь, называющая мужчину (ниже ее ростом) "моей
маленькой мышкой".
Из соседней комнаты донесся какой-то шум. Жан-Марк сообразил, что детей
рядом с ними уже не было. Настоящая
коварная стратегия захватчиков: пользуясь собственной неприметностью, они
проскользнули в комнату Шанталь, где
сначала вели себя тишком, словно секретная армия, а потом, прикрыв за собою
дверь, разбушевались вовсю, как настоящие
победители.
Жан-Марк забеспокоился, но золовка успокоила его:
- Ничего страшного. Это же дети. Пусть себе играют.
- Ну конечно, - сказал Жан-Марк, - я вижу, что они играют, - и направился
в шумную комнату. Золовка оказалась
проворнее. Она распахнула дверь: дети превратили крутящееся кресло в карусель:
один из них лежал животом на сиденье, а
двое других криками выражали свой восторг.
- Они играют, говорю же я вам, - повторила золовка, прикрывая дверь. И
подмигнула ему с заговорщицким видом:
- Дети - они есть дети. Чего вы от них хотите? Как жаль, что Шанталь нет дома.
Мне бы так хотелось, чтобы она посмотрела
на них.
Шум в соседней комнате превратился в настоящий содом, но у Жана-Марка уже
не было никакой охоты
утихомиривать детвору. Перед глазами у него стояла Шанталь, которая среди
семейной сутолоки качает на руках
коротышку мужа, называя его "своей маленькой мышкой". К этой картинке
присоединилась другая: Шанталь, ревниво
хранящая письма от неизвестного поклонника, чтобы не погубить в зародыше
возможность новых приключений. Эта
Шанталь была не похожа на самое себя; эта Шанталь была не той, которую он любит;
эта Шанталь была кажимостью.
Странное дело: ему захотелось рвать и метать, он даже радовался детскому шуму и
гаму. Ему хотелось, чтобы они разнесли
вдребезги всю комнату, весь этот крохотный мирок, который он так любил и который
тоже
...Закладка в соц.сетях
