Жанр: Драма
Рассказы и повести
...ся искать другие
источники.
Однажды пригласили его в один дом. Там гости собрались пить чай, но из
посуды осталось одно блюдечко. Что делать с одним блюдечком? Гость Толик
предлагает: давайте духов вызывать. А вокруг все материалисты, атеисты,
марксисты. Каких духов, говорят, ты что, офонарел, все духи давно
перемерли.
А дух Наполеона тем временем не дремал. Это он с женой дремал, но в
данный момент находился совсем с другой женщиной. Замечательная женщина,
не Лизавете чета. И даже, если напрямую сказать, не Жозефине. Он с ней на
улице познакомился. Посмотрел - что за женщина! Не женщина, а воплощение
наполеоновской стратегии боя: лучшие части выдвинуты вперед, но и тылы
укреплены основательно. А фланги, какие фланги! Против таких флангов ни
один противник не устоит.
Взыграл в заведующем наполеоновский дух, подошел он к женщине. "Может,
вам, - говорит, - чего-нибудь постирать? Потому что я - заведующий
прачечной".
Женщине сначала не понравилось, что к ней прямо посреди улицы подходит
незнакомый мужчина, но тема разговора ее заинтересовала. Действительно,
думает, почему бы не постирать? Дома горы белья, накопилось за два месяца.
Тем более, муж пошел на повышение, теперь ему чаще понадобятся чистые
рубашки.
Заиграла женщина глазами, выражая желание постирать, а заведующий
говорит: "Приходите ко мне, я вам лично все устрою".
В назначенный день сам помылся, сменил белье. Оделся во все чистое -
как в гроб ложиться. Подобрал стишок, подходящий к случаю: "Я помню чудное
мгновенье" неизвестного автора. Стишок он у дочки из тетрадки списал,
автор там не был обозначен.
Клиентка заявилась с супругом, который притаранил два чемодана белья.
При виде супруга дух Наполеона вначале увял, но супруг едва отцепился от
чемоданов, только его и видели.
Между тем Толик ведет непринужденный разговор с Жанной д'Арк.
Интересуется, какие ей больше нравятся мужчины - блондины или брюнеты.
Жанна смущается: ей ведь только исполнилось девятнадцать. После смерти,
конечно, больше набежало, но душа сохранила возраст прижизненный.
"Мне, - говорит Жанна, - нравится Франция, моя отчизна".
Такой ответ еще больше распалил Толика, ему эти разговоры про отчизну
во где сидят. Стал он флиртовать с девушкой, задавать все более
рискованные вопросы, чем окончательно ее смутил, и она надолго замолчала,
как замолчала в тот памятный день 30 мая 1431 года.
Толик, однако, не унимался: крутит блюдечко, вызывая девушку на
разговор. Хозяйка говорит: "Перестань к девушке приставать, блюдечко
разобьешь, а сейчас у нас посуды вообще не купишь".
Тут вокруг стали собираться духи разные, хотя их никто не вызывал.
Жизнь у них монотонная, однообразная, только и прислушиваются, не запахнет
ли где скандалом.
Пришел дух Клима Ворошилова, знаменитого полководца. Он пока еще ни в
кого не вселился, все выбирал. Ему по его высокому положению не так просто
было найти человека. Были здесь и другие духи, которые в ожидании
назначения слонялись в загробных мирах, пребывая, так сказать, на
заслуженном отдыхе.
Дух Ильи Семеновича Рыженбаха, учителя иностранного языка
провинциальной неполной средней школы, слонялся по тому свету со своим
неизменным вопросом: "Меня не вызывали?"
"Я вас не вызывал", - отрубил ему Климент Ефремович.
Илья Семенович проследовал дальше. Никто его не вызывал. У него было
много учеников, среди них были люди достаточно выдающиеся - не только в
районном и городском, но даже в областном и республиканском масштабе, были
среди них орденоносцы, кандидаты различных наук, но ни разу никому не
пришло в голову вызвать дух Ильи Семеновича Рыженбаха.
А учительницы? Он был единственный мужчина в неполной средней школе, и
когда он призывал свой класс к порядку, порядок воцарялся во всей школе,
включая соседнее профессионально-техническое училище. На переменах
учительницы, как пчелки, роились вокруг него, наперебой предлагая свой
мед, а теперь хоть бы одна о нем вспомнила.
Никто не вызывает Илью Семеновича Рыженбаха. А он все ждет, все
надеется и спрашивает у каждого встречного: "Меня не вызывали?"
Познакомившись с духом Наполеона, Илья Семенович призадумался:
"Наполеон... Наполеон... Где-то я слышал эту фамилию. Ну-ка припомните:
вы у меня не учились?"
Дух Наполеона отверг это предположение и при этом заметил, что Наполеон
- это вовсе не фамилия, что фамилия его Бонапарт...
"Бонапарт? - насторожился дух учителя Рыженбаха. - Где-то я слышал и
эту фамилию. Но вы точно помните, что у меня не учились?"
Чего только не услышишь на этом свете. Теперь уже, правда, не на этом,
но все равно... Кто-то у кого-то учился, кто-то с кем-то встречался, но
теперь это уже все равно... Дух Наполеона подробно излагал историю
Франции, а тем временем Илья Семенович Рыженбах рассказывал о специфике
преподавания иностранного языка в провинциальной неполной средней школе.
"Но вы совершенно уверены, что у меня не учились?"
Нет, не учился у него Наполеон Бонапарт.
Между тем заведующий прачечной усадил клиентку на диван, выставил на
столик конфеты, которые прятал на работе от семьи, и вообще повел себя
так, будто не она у него клиентка, а он у нее клиент. Бумажку со стишками
достал. "Я, - говорит, - помню чудное мгновенье".
На такие слова клиентка ближе к конфетам придвинулась. Надо было,
думает, еще два чемодана припереть, тут уже точно что будет постирано.
В ответ на расположение клиентки заведующий решил еще одну строчку
прочитать и даже вставить между строчками какое-нибудь действие, но в этот
самый кульминационный момент слышит - его вызывают. Какой-то ненормальный
Толик, который в своем доме, может, всю посуду перебил, на чужом
единственном блюдечке гнусит: "Вызывается дух Наполеона".
Тут уже никуда не денешься - такая работа. Смотрит клиентка: заведующий
вроде как уснул. Какой позор: во-первых, на работе, а главное - рядом с
женщиной. Еще, чего доброго, проснется, станет рассказывать, как он с ней
спал. А спал, между прочим, он один, она и глаз не сомкнула.
Сидит клиентка в полной растерянности, смотрит, как он с ней спит, а
белье между тем грязнеет в ожидании стирки. Но клиентке все же интересно,
что там дальше в стишке написано. Заглянула в бумажку; а там - прямо про
ее визит к заведующему: "Передо мной явилась ты..." И стало ей так
приятно, и она уже не сердилась на заведующего: это ж надо - такие стишки
специально к ее приходу сочинил!
А дух Наполеона, прибыв по вызову, еле пробился сквозь толпу любопытных
духов. Ворошилов никак не хотел дорогу уступать, считая, что он более
великий полководец. Дважды Герой Советского Союза, это вам не Наполеон.
Крутит Толик блюдечко, как пьяный шофер баранку, пока дух Наполеона
пререкается с духом Ворошилова. Жанна д'Арк смущается, слыша незнакомые
мужские слова, но уходить не уходит. Любознательная девушка. Наконец дух
Наполеона пробился к Толику, и пошел у них разговор. Про политику, про
всякие житейские дела. Будут ли старые деньги на новые менять. Наполеон
понятия не имеет, но отвечает утвердительно. "А в какой пропорции?" - не
унимается Толик. На всякий случай дух брякает: два луидора за один
наполеондор. "Это он по-своему, - объясняет Толик гостям. - Будут менять
двадцать восемь рублей за доллар".
"Спроси, не повысят ли цены на мясо", - подсказывает хозяйка.
"И на водку", - добавляет хозяин.
Дух Наполеона и тут проявляет эрудицию: на мясо повысят, на водку
оставят без изменения, поскольку ее уже больше некуда повышать.
Разговор о водке слегка опьянил дух Наполеона, и он, ответив на все
наболевшие вопросы, пошел знакомиться с Жанной д'Арк. Поговорили о любимой
Франции, о том, что теперь уже нет былого патриотизма, и на этой почве дух
Наполеона пошел Жанну провожать. Ему нравилось, что она моложе его на
тридцать пять лет, хотя фактически она была старше на триста пятьдесят с
гаком.
У вечности свои законы. Когда человек приходит в вечность, он приносит
из жизни свой возраст, который остается неизменным уже навсегда. Если ты
умер в семнадцать лет, быть тебе в вечности вечным юношей, а если в
семьдесят - вечным стариком. Мы удивляемся: почему у нас одни люди с
детства старики, а другие - до старости младенцы. А все от того зависит,
чей дух в них вселился - младенца или старика.
Два великих духа шли по вечности, разговаривая о разных вещах и задавая
друг другу вопросы, которые никому из живых не пришли бы в голову. Дух
Наполеона рассказывал, какая у него была спокойная жизнь, когда он был
императором Франции. Сходил на одну, на другую войну - и отсыпайся. А тут
не отоспишься: у всех столько вопросов, и кто-то же должен на них
отвечать. Причем вызывают одних и тех же, ничтожный процент. А остальные
преспокойно себе отсыпаются. Знать бы при жизни, как придется эту славу
отрабатывать, мы бы старались прожить потише... И покороче - добавил дух,
покосившись на свою юную спутницу.
У Жанны на этот счет было другое мнение. Хуже всего, когда тебя
забывают. Потому что забвение - это и есть настоящая смерть. А пока ты
нужен, пока ты по свету мотаешься - пусть даже не по этому, а по другому
свету, - до тех пор ты живешь.
Какие у нее молодые мысли! - восхитился дух Наполеона. - А ведь этим
мыслям лет пятьсот... - как истинный француз, он слегка убавил возраст
женщины. - Это все оттого, что ее сожгли в девятнадцать лет, - позавидовал
он. Но тут же спохватился: сожгли б его в девятнадцать лет, он бы навеки
остался капралом.
Тут им навстречу выплыл дух Ильи Семеновича Рыженбаха и осведомился, не
вызывали ли его. Затем он поинтересовался, не училась ли у него Жанна
д'Арк и не он ли ставил ей произношение.
Произношение у Жанны было действительно отличное: иностранное, но
совсем как родное.
Девушка не все поняла в его разговоре и на всякий случай сказала, что
полюбить она может только Францию.
"Так должна отвечать каждая порядочная девушка", - подумал дух
Наполеона, и впервые его мысли совпали с мыслями школьного учителя.
"Конечно, вы у меня учились", - сказал Илья Семенович Рыженбах.
Когда заведующий открыл глаза, клиентка сидела за его столом и
переписывала стихотворение. Она так старалась, что даже высунула язычок, и
он подумал: какой у нее красивый язычок. Не плоский, как подошва, не
корявый и пористый, как асфальт, а остренький, аккуратненький. Он словно
соревновался с пером, показывая ему, как надо писать: вот так и вот так, а
потом вот так...
Она заметила, что заведующий проснулся, но сделала вид, что не
замечает, что она даже не заметила, как он уснул, и она спросила, будто он
и не засыпал, будто они все время сидели и разговаривали:
"Как это у вас хорошо написано! Мне даже неловко... такие стихи... Мне
еще никто не писал такие стихи... А гений чистой красоты - это тоже про
меня? Или это про вашу прачечную?"
Феликс Кривин.
Еду в Самарканд
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Хвост павлина". Изд. "Карпаты", Ужгород, 1988.
OCR & spellcheck by HarryFan, 16 January 2001
-----------------------------------------------------------------------
ИЗ РИЖСКОГО БЛОКНОТА
ВОЗРАСТ ГОРОДА
Возраст города обычно определяется по тому, когда город впервые
упоминается.
Прекрасное средство скрыть свой истинный возраст.
Допустим, я живу и нигде не упоминаюсь. А вы все время упоминаетесь: в
разговорах, на собраниях, на страницах газет и журналов. И вот вы на
глазах стареете, а я еще и не начинал жить.
Так бывает у городов и поэтов. Поэта тоже считают молодым и даже
начинающим, пока он не начнет упоминаться.
МАЛЬЧИШКА С УЛИЦЫ АМАТУ
На крыше дома по улице Амату босоногий мальчишка читает книгу, в
которой ничего не написано.
Он любитель. Он с улицы Амату. Амату как раз и означает: Любительская.
Этот мальчишка большой любитель сидеть на крыше. Он любитель дождя и
снега, ветра и холода. В самый сильный мороз его не затянешь под крышу.
Потому что он любитель сидеть на крыше. И читать книгу, в которой ничего
не написано.
Конечно, легче читать, когда что-то написано...
Мальчишка с улицы Амату озадаченно чешет в затылке.
Не каждый так сумеет: сидеть, беспечно закинув ногу за ногу, на самом
краешке крыши, чесать в затылке и читать книгу, в которой ну буквально
ничего не написано.
А он читает. Уже много лет. Черный кот на соседней улице, большой
любитель стоять на крыше, изготовясь к прыжку, уже много лет собирается
прыгнуть на крышу филармонии. Обычно котам безразлично, на какой крыше
давать концерт, а этому непременно нужно прыгнуть на крышу филармонии.
Сколько лет уже прыгает - и никак не прыгнет.
А мальчишка читает. Тоже уже много лет. За это время сколько мальчишек
на его улице выросло. А он все читает. И не может от книжки оторваться.
Сведущие люди говорят: пусть бы попробовал оторваться, он же к ней
прикреплен по замыслу архитектора. Он потому и не падает, что держится за
книжку.
Верно сказано. И не только сказано, но и написано. Среди многих
написанных мыслей это очень важная мысль.
А вот среди ненаписанных... Ведь мальчишка с улицы Амату читает книжку,
в которой ничего не написано. А самые интересные книги - это те, в которых
ничего не написано... Вот почему он не может от нее оторваться.
ПОД ОХРАНОЙ СТАРОСТИ
На доме, которому семьсот лет, установлен аппарат для вызова милиции,
хотя в таком возрасте не милицию - неотложку вызывать.
Впрочем, дом выглядит хорошо. Он охраняется государством.
Дома охраняет их старость - в отличие от людей. Проживи каких-нибудь
триста лет, и тебе уже не дадут развалиться.
Может, и нас охраняла бы старость, если б мы прожили триста лет? Только
бы прожить триста лет, а там уже нас подкрасят, подштукатурят,
подреставрируют... Так будем выглядеть - куда молодым!
НЕ ДОЖИВШИЕ ДО СТАРОСТИ
Большинство домов Старой Риги погибло на войне. То на одной, то на
другой войне. У домов слишком долгая жизнь, чтобы они могли умирать своей
смертью. У человека жизнь короткая, и то он успевает погибнуть на войне.
Разрушительная сила времени не поспевает за разрушительной силой
человека. Только на последней войне погибло больше домов, чем за
предшествующих несколько столетий. И хотя человек по-прежнему бессилен
перед временем, но теперь уже и время бессильно перед человеком...
КРЕСТОВАЯ ГАЛЕРЕЯ
Причины и следствия редко появляются вместе. Когда появляется причина,
следствия еще нет, оно где-то прячется и не спешит открываться. А появится
следствие - причина куда-то делась. И тогда начинают ее искать.
В Крестовой галерее Домского собора существуют рядом причины и
следствия. Они расположены в своей обычной последовательности: пушка -
могильная плита, пушка - могильная плита...
Вход бесплатный для всех желающих.
САЛАСПИЛС
Знак у входа на территорию мемориала Саласпилс: вход собакам запрещен.
Собаки здесь плохо себя зарекомендовали.
Бывший узник лагеря Саласпилс рассказывает о Курте Краузе и его собаке
Ральфе, которые вместе травили людей. Мы привыкли, что собака - друг
человека, но это неточно сказано. Собака - друг хозяина, своего
непосредственного начальства. Для собаки, как ни для кого другого,
подходит пословица: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.
На месте, которое считается могилой детей, на месте детского барака,
под кустами цветов рассыпаны игрушки и сладости, которые приносят мертвым
живые дети. И среди игрушек - собачка, друг маленького человека, она
пришла сюда, нарушив запрет, чтобы попросить прощение от всего собачьего
рода.
Когда умирают дети, человечество старится.
Как же состарили человечество годы фашизма!
СТАРЫЕ ДОМА
Старые дома... Какая у них красивая старость! У некоторых старость -
это, в сущности, молодость, потому что настоящая их старость разрушена
войной.
Разрушена, а потом отстроена. В этом преимущество зданий перед людьми:
их можно отстроить.
Я смотрю на старые здания. Жизнь невозможна без стариков. Без стариков
и детей - поэтому на всех войнах самым большим преступлением считалось
уничтожение стариков и детей. Так же, как дети необходимы жизни в начале,
старики ей необходимы в конце, иначе жизнь будет жестоко и грубо оборвана.
Новый город построить можно, однако жить в нем можно лишь при условии, что
существуют на земле старые города. Старые дома. Ни один город, ни один
дом, ни один человек на земле не начало, все они - продолжение.
ГОРОДСКАЯ СТЕНА
С веками рижская городская стена обросла домами, как дерево грибами:
каждый старался использовать ее, общественную, как свою, чтобы сэкономить
на строительстве дома. Ведь еще в глубокой древности было известно: если
использовать общественное как свое, можно сэкономить, а то и заработать на
строительстве.
Так и случилось, что городская стена исчезла из поля зрения не только
внешних врагов, но и собственных жителей. Облепили ее домики с двух
сторон, и если прежде она окружала мирную жизнь, то теперь мирная жизнь ее
окружает.
Да, если мирная жизнь пойдет в наступление, никакая крепость не
устоит...
Так говорят оптимисты.
А пессимисты сетуют, что жизнь наша мирная из обломков войны, никак ее
не удается построить из мирного материала.
НОВЫЕ ДОМА
У домов тоже акселерация: старики приземистые, а дети вымахали под
самые небеса. Высокие, статные, только очень уж друг на друга похожи.
Видно, потому, что у них общие родители: общие строители, общие проекты.
Ну, если не общие, то находящиеся в самом близком родстве: одному дому
отец, а другому родной дядя.
Дети похожи, как братья, пускай и двоюродные. Но их это не смущает:
главное, чтоб внутри было удобно. Не внешние украшения, а санузел, ванная
с горячей водой. А там - неважно, как на тебя снаружи посмотрят.
Рационалистическое поколение. Старики - те были другими. Им хотелось
радовать глаз. Чтоб не только радоваться самим, но чтоб и другие, глядя на
них, радовались.
ПОРОХОВАЯ БАШНЯ
Чугунные ядра, застрявшие в ней, - следы бурно проведенной молодости.
Многие тогда хотели ее разрушить. Молодые были, горячие... Да и она
тоже... Ее и сейчас называют Пороховой, а тогда... Был порох в
пороховницах. Казалось, от одного прикосновения на воздух взлетишь.
С тех пор поутихли страсти, и ядра, пытавшиеся ее разрушить, теперь
оберегают ее от разрушения. Сидят в ее стенах, как мирные, домашние
кирпичи.
Мудрость приходит с годами и даже с веками. И тогда начинаешь понимать,
что главное в жизни - не разрушение...
Только бы не взлететь на воздух, пока начнешь это понимать...
ПРОЩАНИЕ
Рижский накопитель - последнее наше место на рижской земле. Здесь
собирают нас, чтобы всех вместе доставить к самолету.
Он, накопитель, прижался к земле, заваленный чемоданами, и смотрит, как
самолеты взмывают в небо...
Детский взгляд на мир.
Ребенок смотрит снизу вверх и потому видит мир на фоне неба. А может,
только так и нужно смотреть?
Рижский накопитель так ничего и не накопил, все, что ему удается
накопить на земле, он тут же отдает небу. Так он отдал и нас - и вот мы
летим.
Мы летим. Мы неотделимы от нашего пути и составляем с ним единую
величину, выраженную в пассажиро-километрах. Так нас будут именовать в
отчетах, нисколько не интересуясь, где пассажир, а где километр...
Нас не отделить от нашего пути. Каждый человек - единица, помноженная
на пройденное, на совершенное...
Рига очень большая: она в десять раз больше Ужгорода.
Рига очень маленькая: она в десять раз меньше Москвы.
Слава богу, все относительно - и великость, и малость...
Это ободрение малым и предупреждение большим.
1983
ПРОГУЛКИ ПО ТАЛЛИНУ
Люхике-Ялг и сама не понимает, улица она или лестница. Во всяком
случае, она не нога. Люхике-Ялг, Короткая Нога, это просто ее название.
Название улицы. Но почему же она вся в ступеньках? Девяносто пять
метров одних ступенек - для улицы не расстояние, но для лестницы довольно
прилично.
И вот еще чего Люхике не может понять: поднимается она или опускается?
Иногда ей кажется, что она поднимается, и тогда у нее захватывает дух...
или это она опускается? Ведь и у тех, кто опускается, тоже нередко
захватывает дух...
Ровные улицы не знают сомнений. Вот Пикк-Ялг, Длинная Нога, - ведь она
по-прежнему считает, что она длинная, потому что в ней 270 метров. Шутите,
не те времена!
Слыхали про улицу Пирита? Три с половиной километра. Улица Кадака -
пять. А Нарвское шоссе и вовсе четырнадцать километров.
Но Пикк-Ялг не сомневается, что она по-прежнему длинная. Потому что ее
так называют. В жизни очень важно, как тебя называют. Люхике-Ялг называют
Короткой, значит, она короткая.
Однако это ее не смущает. Ее смущает главный вопрос каждой лестницы: не
опускается ли она, когда поднимается, и поднимается ли, когда опускается?
На этот главный, самый главный вопрос по-прежнему нет ответа.
Если идти по улицам Таллина, можно дойти до Петрозаводска. Или до
Минска. Или дойти до Ленинграда и вернуться назад. В Таллине полторы
тысячи улиц, и если их сложить в одну улицу, они далеко отсюда уйдут. На
семьсот километров уйдут.
Но улицы кружат по Таллину и никуда не уходят. И мы с ними кружимся и
не хотим уходить. И только к вечеру возвращаемся на приморскую улочку
Тууле Тее...
Тууле Тее - Дорога Ветров, а в ней не будет и сотни метров. На ней-то,
узкой, кривой и куцей, двум легким вздохам не разминуться. Но дуют ветры в
Тууле Тее, будто мальчишки в тонкую трубку, и выдувают простор над нею,
радужный шарик, легкий и хрупкий.
Кажется, только дунь посильнее в трубочку эту - Тууле Тее - и
разлетятся в пенные клочья синее небо, звездные ночи, воды залива, древние
стены, тихие травы в отблесках солнца... Та, что богиней вышла из пены,
снова - навеки - в пену вернется...
Все засыпает перед рассветом, и, притулившись у нас под боком, Тууле
Тее, Дорога Ветров, в эти минуты Дорога Вздохов.
Человек бывает одинок в самом людном городе. Даже в метро в часы пик он
может чувствовать себя одиноким.
Домам это не грозит. Им достаточно, чтобы просто кто-то был рядом.
Несколько домов - и уже улица. Несколько улиц - и уже город.
И еще одно отличие: дома-старики пользуются большим уважением и даже
успехом, чем молодежь. Вокруг них всегда много народа. И выглядят они
зачастую лучше, и даже чувствуют себя лучше, благодаря заботливому уходу и
реставрациям...
"Три сестры" на улице Пикк. Три старушки-избушки. Три бабенки-избенки.
Каждая о четырех этажах.
О возрасте не спрашивайте: на троих полторы тысячи лет. Как начнут
делить, каждая норовит побольше отдать, поменьше себе оставить. Особенно
старшая. Хотя вообще-то она скуповата: окна только на первом этаже, а на
остальных люки, товарные люки, чтоб побольше товара принять.
Пожелтеешь от такой жизни. Оттого она и желтая, как осенний лист, - не
вспомнишь уже, какой осени: все они слились в одну осень.
Средняя поскромней живет: у нее люки только на третьем этаже. Но зато
она самая толстая. Потому что и в мир глядит, и о своей пользе не
забывает.
А вот меньшая - самая тоненькая. Люков нет, товара нет, одни окна, в
мир вытаращенные. Ей бы только по сторонам глядеть своими окнищами: сама
тоненькая, а они вон какие большие!
Не они ли, окнища эти, высмотрели "Трех братьев", таких же древних и
реставрированных, - да не здесь, в Таллине, а в далеком городе Риге? Стоят
"Три брата", прислонились друг к другу, чтоб не упасть, никак на троих
полторы тысячи лет не разделят.
Вот почему старушки-избушки выглядят, как бабенки-избенки: они берегут
себя. Для "Трех братьев" себя берегут. Полторы тысячи да полторы тысячи...
Сколько ж это золотых свадеб можно сыграть!
В Эстонии многое охраняется государством. Лесные массивы, парки,
болота, даже камни - огромные валуны, удивляющие своей величиной
путешественников. И в первую очередь - памятники архитектуры.
Таллин не так уж стар, просто он сумел сохранить свою старость. Другие
и молодость не хранят, другим наплевать - что старость, что молодость,
была бы крыша над головой. У таких все рушится, и будь им хоть три тысячи
лет, ничего от этих лет у них не сохранится.
А в Таллине все сохраняется, в нем что ни камень, то памятник.
Хотя для того, чтобы стать памятником, необязательно быть камнем.
Две лошадки, которые катают детей по улицам Старого Таллина, тоже, в
сущности, памятники старины, хотя они вовсе не старые, даже скорей
молодые.
Они-то молодые, но род их лошадиный давно устарел. Он всюду вымирает,
не только в Эстонии.
Лошадь не медведь, чтоб ей охраняться государством. Она домашняя, своя,
а со своими не церемонятся.
Стоит у Морских ворот Толстая Маргарита, смотрит в море, словно кого-то
оттуда ждет, словно кого-то там, в море, хочет увидеть.
Кого она хочет увидеть? Может быть, Длинного Германа?
Башне башню увидеть легко, для этого ей не нужно подниматься на башню.
Но при этом важно, куда смотреть. А Толстая Маргарита смотрит совсем не в
ту сторону. Она смотрит в море, а Длинный Герман у нее за спиной. Он на
горе, в Вышгородском замке.
И вся она, Маргарита, у Германа на виду, все ее двадцать четыре метра в
поперечнике, семьдесят пять метров в обхвате. И вся жизнь ее у Германа на
виду.
А жизнь у нее... Было, что видеть...
То целая казарма держала Маргариту на к
...Закладка в соц.сетях
