Жанр: Драма
Рассказы
...свою жизнь. Это же ведь у нас обычай такой:
где мельница, там и мыши, а еще голуби. И рыжий кот облюбовал тут
себе место для охоты, объявил примельничную территорию своим заказником.
Видимо, и жил там, пока мороз и зима не накладывали запрета на
охоту. И никто бы сейчас не признал в нем того неуклюжего - один только
огромный лоб да глаза навыкат лупастые - того котенка, которого некогда
хотели утопить и были уверены, что утопили.
Это был дикий и гордый охотничий кот-красавец. Ни одна изба, ни одна
хозяйка не приняли его после того, как он спасся из воды. Оно и понятно,
зачем деревенской избе какой-то мокрый приблудный котенок, своих
некуда девать, плачет по ним река. В отличие от человека кошки плодятся
исправно, и вырождение им пока не грозит. А по сегодняшнему дню
и лишнего кота не очень прокормишь. Напрасно почти неделю шнуровал он
от избы к избе. Скребся в двери, пытался заглянуть людям в глаза, приласкивался
к домашним кошкам, утверждая, что он их сын. Всюду его
только пинали. Даже родная мать отказалась. Речная вода смыла с него
знакомые ей запахи. И он подался прочь от родных изб.
Земля, лес, прибрежные заросли лозы и черемухи, что не успела еще
отцвести, калина и бузина в цвету приняли и укрыли, спрятали котенка.
Себе под дом он приспособил старую барсуковую нору. Барсуки из той норы,
как и вообще из этого края, исчезли еще позапамятью людской. Исчезли,
как в свое время мамонты.
Предостережение, как я думаю, всему живому, кто появится после нас.
Голыми, как камень, являйтесь, чтобы ничего от вас нельзя было поиметь,
даже шерсти клок. Иной раз, глядя на нашу землю, невольно думаешь:
камни на наших полях - это былые, некогда живые люди, только умнее
нас, с них ни сала, ни мяса. И они еще возродятся, станут людьми,
когда мы с вами поумнеем.
А тихих барсуков в нашем леске перетопили на сало. Одно на помин
души осталось - их хаты. Барсуки ладили их на долгую, потаенную жизнь,
в несколько этажей, на случай неожиданного наводнения и множество дверей
на непредвиденный и быстрый исход. Так они отполировали полы-норы
в тех хатах, будто зацементировали, столько пролили пота, слез, а может,
и крови, пока возвели свои земляные хоромы, что время не порушило
их. И вот сейчас одна из этих хат перешла в наследство котенку. Было
ему там хорошо. Изба, проветренная, домостроенная, будто ждала хозяина.
Он мог идти направо и песню петь, налево - сказку говорить. Ночью,
высунув из норы мордашку, следить за звездами, днем - греться на солнце.
Чем он исправно и занимался, потому что, несмотря ни на что, рос
романтиком, этому в его жизни способствовал и аромат цветущей черемухи,
а чуть позднее белое свечение ландыша-невелички. Ландыша, что посадили
в свое время, видимо, еще барсуки. Как свечечку себе и ему поставили.
Ландыш будил его, служил и маячком и будильником. Будильником у него
был и черный дятел-желна, облюбовавший ель, росшую неподалеку от
теперь уже его хаты.
Второй свой будильник - желну - котенок не очень привечал. Великоват
для маленького котенка этот будильник и очень уж надоедлив, хоть
из хаты сбегай.
Несмотря на свои молодые годы, котенок был уже умелым и смелым
охотником. Жизнь заставила, а голова у него варила. Начинал с малого,
о чем стыдно сегодня и вспоминать. С того, что водилось у него в избе.
Она хотя и сухая, и хорошо проветренная, и от хороших хозяев ему досталась,
но не без злыдней. Какая же это изба может устоять без злыдней,
паучков там разных, жучков и червячков?
Было свое лихо и у барсуков. И котенку довелось прилично потрудиться,
чтобы навести порядок в жилище, когда он немного пришел в себя.
Первой добычей и жертвой пал червяк-выползок, который свалился с потолка
прямо на лоб ему.
"Без стука не входить", - промяучил котенок с перепугу. И с того же
перепугу накрыл выползка на земле лапкой. Выползок ловко окрутился
вокруг его лапки. Котенок же, молодой и брезгливый, стряхнул его. Червяк
отполз куда-то в темень и затаился, думал, наверно, что его не видят.
Но не на того напал. В каждый котиный глаз, каким бы маленьким
котенок ни был, при рождении вставляется по фонарику. Это червяк не
видал котенка, слепой ведь от рождения, а котенок видел его как на ладони.
Но, как говорится, голод и котятам не тетка. И будь ты трижды
романтиком, если у тебя в животе кишки играют марш, все другие музы
должны ему подчиниться. Котенок слопал червяка, только облизнулся,
познав еще одну великую истину: цветы цветут и черемуха пахнет только
сытому. И таких великих открытий впереди у него было множество.
Сирота ведь, безотцовщина, даже ни клички еще, ни имени. Все надо
познавать без подсказки и на собственной шкуре. Дорога к своему имени
была мучительной и жестокой. Котенок уже хорошо усвоил, что все способное
летать вкусно и не вредно для живота. Кроме только бабочки, поселившейся
в его хате. Ту бабочку, вообще-то, можно было съесть. Но
она летела следом за котенком от реки еще. И котенок жалел ее и заботился
о ней. Что же это за изба, когда ты один в ней живешь, не с кем
поговорить и поссориться тоже не с кем?
К этому стоит добавить, что котенка очень удивляла та бабочка. Он
точно и не знал, старая ли это его знакомая или новая. Бабочка не
очень давалась, чтобы ее брали в лапы и нюхали. Она залетела в его избу
как-то в жаркий полдень, может, спасалась от солнца, потому что ее
белые крылья по краям были словно припалены, а может, пожухли и привяли,
пока бабочка искала своего котенка по белу свету.
Жарким полднем она залетела в барсучью нору и уселась на прохладный
нос котенка. Он в ту пору только что пополудничал и рассказывал сам
себе сказку. Потому сразу и не проглотил то, что само просилось в рот.
А только чихнул и повел усом. Бабочка вспорхнула с носа котенка, но
недалеко. Зависла над ним и захлопала крылышками. Котенок моргал глазками,
чувствовал великую любовь ко всему живому. Бабочка ему понравилась.
Хоть кто-то объявился, на кого можно положить глаз, кого можно
будет забавлять сказкой.
В таком же игривом настроении, только немного оголодавший, как-то
вышел он из хаты поохотиться. В самой хате все уже было съедено, как
подметено. Никто там, кроме той же бабочки, не летал и не ползал, как,
впрочем, никто не летал и не ползал и вокруг хаты. Кота уже по походке
узнавали соседи и старались приветствовать только издали. А тут появилось
какое-то новое существо, которое он до этого не знал. И это существо
нисколько не боялось его, спокойно паслось себе на лугу, на его
унаследованной от барсуков цветочной клумбе, на щемяще душной медунице,
к которой он когда-никогда сладко припадал, кружило над его чабрецом,
с которого он утром собирал росу и пил и умывался.
Котенок намерен был наказать нарушителя границ его владений так,
чтобы никому неповадно было это делать. Догнать, придавить лапой, обломать
крылья и вдоволь поиграть, как это умеют коты всего мира. И мышам
это очень по нраву, потому что игры их, кота и мышей, вечные.
Мотылька должно было постигнуть уже справедливое наказание. Он как
раз зашился в чабрец, когда кот подкрался к нему и придавил лапой. Но
лапа на самом деле поднялась и опустилась, придавив пустоту. Ни в ней,
ни под ней ничего не было. Кот растерялся и припал к земле ухом. Там,
в глубине, что-то сердито гудело и ворчало и была какая-то маленькая
дырочка. Кот, не задумываясь, сунул лапу в ту дырочку. Ее сразу будто
огнем обожгло. Только кот был не из пугливых, но терпеливых. Как говорят,
что коту в лапы попало, то пропало.
Он выдрал из земли что-то наподобие воробьиного гнезда с множеством
каких-то маленьких в черных вельветовых рубашечках с желтыми воротниками
воробышков. Успел еще перетянуть лапой по тому гнезду, впутаться
в него носиком и лизнуть, попробовать нечто даже более сладкое, чем
медуница. А дальше в носу у него стало кисло. Язык от той безмерной
сладости запылал огнем, начал расти и скоро уже не вбирался в рот. Котенок
еще не знал, что это такое, но, исходя из прежнего опыта, понял,
что вопросы задавать поздно, надо как можно быстрее "делать ноги". И
он сделал. Ноги опередили даже его самого. Они прожгли, прошили насквозь
хату. Только теперь и в хате ему показалось жарко. Он вылетел из
нее рыжей бабочкой и запорхал над травой, помчался к речке. Обдувал
себя ветерком, но под хвостом припекало, словно кто-то там костерок
развел. Во рту все же было сладко.
Так он познал еще одну великую истину: не все то мед, что во рту
сладит. Не грех заглянуть и под хвост.
На сей раз, уже по собственному желанию, котенок с разбега бултыхнулся
в реку, заверещал и нырнул, потому что, каким бы быстрым на ноги
он ни был, враги его оказались быстрее. Потому что это были совсем не
воробьи, хотя и при крыльях. Лесные шмели. Он избавился от них только
после третьего ныряния, и то когда припал, уже на берегу, носом к речному
аиру, притерся к нему и набрался горечи, которая перебила сладость
и душистый запах меда.
Вот так котенок походил в пчеловодах. А впереди ему наречено было
стать еще и космонавтом, как раз тогда я познакомился с ним. Это был
первый космонавт, которого я видел.
Рыжего дикого кота я давно приметил возле своей избы, как перст
одиноко стоящей посреди поля, которое он, видимо, считал своим, а меня,
похоже, захватчиком, оккупантом, потому что смотрел на мое жилище
искоса. Это был еще тот кот. Рыжий со спины и на лицо, словно гонористый
шляхтич в желтой жилетке и в сорочке с белым воротничком, всегда
при белых перчатках под самую грудь. Он с презрением обходил стороной
деревенские избы, не делал и шага ни в какой двор. Только лес, только
луг и берег реки, где простор и воля. Там он добывал и хлеб свой насущный.
Я никогда не видел его в праздности, на отдыхе, чтобы он расслабленно
и лениво прилег на траве или песке на берегу реки и грел на
солнце свои бока. Все что-то похаживал, вынюхивал, раскапывал лапами.
И когда даже поднимал вверх голову, смотрел на солнце не без крестьянского
извечного вопроса: что бы еще сделать? Столько непредсказуемо
кошачьего, дикого было в извивах его лоснящейся шеи, столько человеческого
в заглублении морщин на высоком лбу и в прижмуренных глазах.
Кот был очень лобастый, головастый, глазастый. Мне бы такую разумную
голову, такой лоб и такие глаза. Я бы только плевал в белый свет, как
в копеечку, которой больше нет, плевал бы и ничего не делал. Раз плюнул
- копеечка, второй - может, и доллар. Оплевал бы всю землю, как
оплевана она сегодня другими, и головастыми, и совсем безголовыми.
В тот день на ржаной стерне, возле онемелой ветряной мельницы, на
поле, источенном мышами со всего белого света, кот вышел на охоту. И
охотился не на какую-нибудь жалкую, достойную лишь презрения мышь, а
на дичь видную, крупную - полевую куропатку, которая на том же ржище с
выводком своих птенцов тоже вела охоту. Чистила на зиму поле, подбирала
каких-то жучков, паучков и уроненное на дол комбайном зерно.
Сплошь одни охотники сошлись на поле жизни возле старого, просвеченного
солнцем, с обвисшими крыльями ветряка. В траве и в норах копошились,
запасали себе на долгую зиму зерно мыши, закапывались в землю,
как на тот свет отходили, черви и жабы, в предчувствии холодов накидывал
на свою земляную хату шапку крот. Что-то поклевывали в поле вороны
и сороки. Земля спешила одарить, насытить всех и казалась немного виноватой
оттого, что на ней застыл в неподвижности и ничего не делает
старый ветряк. Напоминание и памятник былой жизни. И старый ветряк,
казалось, тоже чувствует свою вину. Он бы, может, и хотел присоединиться
ко всем или скрыться с глаз долой от этого беспокойного работящего
люда, не казаться совсем уж ничего не стоящим дряхлым стариком,
дармоедом. Но его ноги навсегда приросли к земле. И ветряк только тихонько
и немощно жаловался ветерку, как тяжело ему с щелями в крыльях
жить на этой чужой земле.
Я тоже был охотником на том поле. Охотился за своим невозвратным
прошлым. И был еще один охотник в высокой голубизне неба. Только прежде
времени он старался не обнаруживать себя. И я не видел его. Мой
взгляд был прикован к земле, я наблюдал за котом, полнился его азартом,
охотничьей страстью, ни одному охотнику не ведомой ловкостью.
Кот, словно памятник, то прорастал из поля, с подрезанной ржавой стерни,
то сливался с ней и надолго застывал в неподвижности, то припадал
к земле, прятал среди ржища рыжую свою спину. Неожиданно, высоко подымая
белые, вздернутые до груди перчатки лап, делал шаг, второй вперед
без шороха и звука. Ступал так, что казалось, шагает он по воде и боится
замочить ноги. Ни одна травинка не шелохнется, не вздрогнет под
ним, не задрожит зеркало воды, даже тень на нее не ляжет. Можно было
задохнуться от такого чуда, от того, как вкрадчиво может ходить по
земле птичья смерть, вообще любая смерть. И, каюсь, мне нисколько не
жаль было куропатки, на которую нацелился охотничий кот.
Он уже почти вплотную приблизился к куропатке. Мне невтерпеж было,
хотелось закричать, предупредить ее. Но я молчал, потому что в ту минуту
был рыжим охотничьим котом и жаждал куропатки, ее тела и крови.
Изготовился прыгнуть и взвел на прыжок кота. Но тот так и не прыгнул.
Распластался перед самым ее клювом, в онемении вытянутой вперед шеей.
Как ни далеко это было от меня, на какое-то мгновение показалось, что
я вижу птичий желтый и бестрепетный глаз. В нем не было ни тревоги, ни
беспокойства. Покорность и покой. Извечный покой высшей мудрости и
подчинения неизбежному.
Может, кот обладал даром гипноза, может, еще каким-то даром, не
знаю. Но куропатка не сделала даже и попытки спастись. Она стояла,
свесив долу крылья, ждала. И кот прибрал ее. Схватил и припал к ней
лобастой головой. В то же мгновение, когда это свершилось, состоялся и
последний акт драмы. С неба обрушился еще один охотник, будто в подтверждение
тому, что охота на земле не знает ни конца, ни перерыва. Куропатка
охотилась за жуками и козявками, кот стерег ее. А за ними обоими
следил с неба старый, с серым отливом пера коршун. В этой их игре
я был сторонним наблюдателем. Прохожим на вечном пиру жизни.
Кто-то, видимо, так же потусторонне и невидимо, ведет и наш человеческий
пир и праздник. Нам только кажется, что это мы сами наполняем
чару крови своей, давим и крошим друг друга. А на самом деле мы только
поднимаем ту чару и пьем. А тамада на нашем пиру совсем иной. И это он
утверждает, что горько, когда нам кажется совсем наоборот. Сладкое
только мгновение. Мгновение, когда наш глаз повернут на себя и вдаль.
Но нам не дано знать об этом. Тем, может, мы и счастливы. Счастливы
своей слепотой. Тем, что мгновение - наплыв смерти считаем жизнью. И
небо и земля - только саван и саркофаг нам. Солнечный луг - прощальный
поцелуй, ласка и милосердие всемирного глаза того, кто ведет нас от
исхода к исходу, того, кто пригласил нас поднять чашу жизни, выпить и
успокоиться, потому что больше все равно не поднесут. Кому-то приятно
видеть нас на том пиру, приятно и попрощаться, чтобы мы уступили, дали
место другому, новому, может, лучшему, чем мы.
Коршун подхватил кота, пробежал несколько шагов по ржищу, оттолкнулся
от земли и устремился в небо. Кот все еще обнимал куропатку, обнимал,
припав пастью с четырьмя выдававшимися вперед белыми клыками к
ее горлу. Драл когтями, зубами и в небе, присасывался, пил живую
кровь. Как только что на поле куропатка, не делал никаких попыток избавиться
от когтей коршуна, словно не слепил ему глаз прощальный кивок
солнечного луча.
В небе кружили пух и перо. И летел коршун, и летел кот в его когтях.
И все вокруг было тихо и покойно. Коршун, кот и куропатка были
уже куда выше крыльев старого ветряка. И может, скоро-скоро синяя
бездна голубого неба поглотила бы их. Только кот неожиданно выпустил
из лап куропатку. Безголовая, она упала у моих ног, кропя и без того
красное ржище. Упала и быстренько побежала в направлении, в котором
минуту-другую назад исчезли ее сироты-дети.
Кот, мне показалось внизу, проследил в своем полете место, где
окончился ее бег. Только после этого стал раздирать клыками живот коршуну,
а лапами с оголенными когтями тянулся, метился ему в глаза. Коршун
явно не ожидал такого. Он запокачивался в синем небе, словно челн
на волнах. Вытягивал шею с крючкастым клювом, тянулся к солнцу, будто
стремился зацепиться за него.
Но охотничий кот не сдавался. Даже в когтях коршуна, в незнакомом
ему просторе неба он боролся за свою жизнь. И с земли я видел, чувствовал,
сколько в нем неукротимой дикой природы, какая могучая жажда
жизни. Кружит по ветру, летит на землю его шерсть, кропит землю его
кровь, а он в синем небе, будто уже на том свете, сражается. Сражается
с небом, солнцем, с самой смертью.
И он победил смерть. Может, коршун изнемог или же кот достал лапой
до его глаза, только коршун перекувырнулся в небе, сложил крылья и
камнем пошел на землю. Я думал, что камнем он и вобьется в землю вместе
с котом. Но коршун выпустил свою непослушную добычу из когтей. Продолжал
падать еще какое-то время, когда кот уже отдалился от него, потом
опять обрел равновесие и опору, распрямил крылья, сделал полный
круг над обескрыленным ветряком и потянул в приречные заросли кустов,
наверно, зализывать раны и думать, что же с ним произошло.
А дикий кот, кровавя небо, плыл по тому небу самолетом, распушил
только длинный хвост, видимо, руля им, развесив усы и широко разбросав
лапы. Красиво летел, несмотря ни на что, словно всю свою жизнь только
тем и занимался, что летал. Как некогда, в начале своей жизни, плыл по
реке, перебирая лапами. Перекувыркнулся через голову и покатился по
колкой стерне, как футбольный мяч. Само небо сыграло им в футбол, врезало
ему за то, что он посягнул на него.
Я подбежал к коту, думал, что он мертвый. Но кот прочно стоял на
всех своих четырех точках на земле и опирался о нее пятой - хвостом.
Стоял, словно ничего и не случилось. Только пристально смотрел на небо,
будто упрекал его, а может, благодарил.
- Понравилось? - ядовито спросил я его. - Рожденный ползать...
Но кот даже искоса не повел глазом. Высоко вздымая лапы, словно
продолжая охоту, неровным шагом, будто никогда не ходил по земле и теперь
только учится ходить по ней, кот подался прочь от меня. И кровавый
его след затерялся, исчез в траве. Но на прощанье я успел сказать
ему:
- Что, окирпичили, брат, и тебя? За все на свете надо платить. Платить
небу. Ты думал, на свете только простор и воля? Теперь мы с тобой
оба окирпиченные. И не разминемся, никуда друг от друга не денемся,
потому что оба мы только странники и бродяги в этом мире. Прохожие.
Кот возвысился над травой, повернулся ко мне, оглядел одним глазом,
второй был зажмурен, и что-то промяучил, кажется, промолвил:
- Поживем - увидим.
- Нет, не разминемся. Обязательно встретимся, - проговорил я уже
полю и небу, потому что кот исчез, растаял, как дым или призрак. Был
он или не был? Может, это мне только привиделось, как привиделась мне
и моя призрачная жизнь? Было ли все это, видел ли я это своими глазами
или только бредил наяву? Потому что просила, стенала душа прозрения,
быть всюду, слушать и видеть и через это сохраниться, остаться.
V
Было или не было, я не знаю и сегодня. На душе только светлое и щемящее
воспоминание о бесконечности дня, который длится и длится. И в
тот бесконечный день опять пришел ко мне дикий кот. Раны его уже зажили.
Там, где клочьями была ободрана шкура, наросла новая, молодая, и
шерсть на ней светлее. Одно только это и напоминало о побоище кота с
коршуном. Это и некая задумчивость, сожаление, притаенные в глазах. Он
словно все время прислушивался к самому себе и еще почему-то часто
посматривал на небо, будто просился снова туда.
Мы встретились. Вилась и падала под рубанком сосновая стружка. Я
строил себе хату. Зачем я строил себе хату? Знал бы это я сам. Пристанище
у меня было, крыша над головой и теплая печь. И все же кто-то или
что-то принудило строиться вновь. Начал и увлекся, как увлекает первая
любовь. Увлекся заботами, лесом, своими руками, тем, что они на что-то
способны. И не я возводил ту хату, она строила, перестраивала меня.
Через эту свою новую хату я по-новому смотрел и на мир. Сквозь новые
двери, через свежепрорезанные оконницы, через ломкий на солнце и при
свете луны треск молодого белого мха из верховых клюквенно-журавинных
и журавлиных болот, под душистый запах хвои, боль и ломоту в пояснице.
Недаром мудрые люди говорят, в смутное и неопределенное время надлежит
строиться. А время было смутное, страшное.
Над моей отчизной восстала звезда Полынь, обринулась на леса, поля
и воды. И стали воды горькими. Леса - человеку и зверью ненужными и
пугающими, чужими и отравными поля. Стала земля родить лебедой, крапивой
да кроваво-красным чернобыльем. Оттого коровы телились телятами с
двумя головами, люди рождались без рук, без ног, а где-то, говорят, и
без головы и ушей, как те медянки моего детства, рыбы - без глаз и
ртов, сыроежки перекинулись в поганки. Благословенные белые аисты-буслы,
будто хищные коршуны, бросились поедать не лягушек и ужей, гадов
болотных, а стали красть из людских подворьев цыплят. Черные буслы,
что испокон века таились в глуши болот и лесов, начали выходить из
них, пугать глаз людской. И из лета в лето что-то постоянно горело на
земле, может, и сама земля. Как болотная выпь, немо стонала и кричала
душа человеческая. И от немоты той разлучалась с телом, губила себя.
На Землю откуда-то из Вселенной наплывала комета. И, как говорили
знающие люди, могло случиться так, что она не разминется с Землей. Может
произойти то, что некогда произошло с Атлантидой.
Мне жалко было свою родную мать-Землю. Жалел и человека, хотя, скажу
откровенно, куда меньше. Останется Земля - человек сыщется, хотя и
не очень он достоин ее. Сыщется, потому что человек и Земля - одно и
то же, единое целое. Мало кто из живых понимает это сегодня. За пакостью
и мерзостью жизни некогда оглянуться и подумать. А я думал и
верил, что сумею спасти Землю.
И виделась мне та безжалостная комета во Вселенной. Признаюсь, когда-никогда
я сам посещал ту комету. Опять же скажу, была она управляемой.
Искал и находил следы тех, кто направлял ее именно на Землю. Иной
раз чувствовал и живое присутствие навигатора, слышал его угнетенное,
хриплое дыхание, он был тяжело болен. Я гнался за тем дыханием в космической
тьме, во чреве подземелий кометы. Но он избегал меня, уходил.
Каждый раз я был близок к тому, чтобы ухватить его за полу пиджака или
край комбинезона, приближался к нему. Но всегда ловил только пустоту,
только тень. Пытался поговорить хотя бы на расстоянии с этой тенью. Но
она, видимо, не знала моего земного языка.
- Откройся, - молил я. - Или вернись вновь в дом, откуда ты вышла.
Ответом всегда были тишина и космический холод. Я вновь начинал
свою погоню сквозь красно-бело-красные сполохи на комете, и за бортом
ее, и во мне самом. Но очень мало мне отпущено было времени. Казалось,
я уже держу что-то или кого-то в своих руках. И в то же мгновение
чувствовал, что я опять на Земле. С пустыми руками я пошел к комете, с
пустыми руками возвращался на Землю. Напрасно, напрасно я всматривался
в свои с растопыренными пальцами руки. Видел будто могильные холмы,
бугры мозолей, да как борозды в поле, меж ними узоры и линии судьбы.
Но они ничего мне не говорили, и ничего я не мог прочитать на вспаханном
и засеянном поле своей жизни. На своей ладони, потому что сам там
ничего не написал.
А Землю все же надо было спасать, потому что я купил ее. Двадцать
соток. И где-то имелось у меня еще два аршина, которые должны были
принадлежать мне навсегда уже бесплатно. Может, из-за этих двух аршин
я больше всего и переживал. Был раздражен и зол, хоть и неизвестно, на
кого во Вселенной.
Надо было как-то обороняться от той ненасытной прожорливой Вселенной,
что-то делать. Но что - не укладывалось в голове. И никого рядом,
с кем можно было бы посоветоваться. Люди, казалось, вообще разучились
говорить друг с другом, отказались от человеческого слова. И сам я
строился, ставил свою хату как-то не по-людски. Не в деревне, а на отшибе,
на бугре среди поля, у небольшого лесочка и такого же маленького
болотца в глуби его. Этот бугор, лесок и болотце и привлекли меня.
Взяли за душу, сжали сердце и сказали: живи здесь на свободном, не занятом
никем месте.
Я пришел сюда среди ночи, будто кто-то навел меня. И при свете молодой
луны, когда черемуха, словно мотыльками или серебряными монетами,
осыпала землю лепестками. Задыхаясь от головокружительного аромата
цветов, я забил первые колышки под свою хату. И в ту же ночь ощутил,
что это место очень и очень непростое и совсем не пусто. Услышал и почувствовал
буйство жизни. Жизни прежней и сегодняшней, беспрерывной.
Потому что очень уж красиво здесь было, празднично и легко, свято. А
свято место пусто не бывает. В болотце по колено кустам стояла еще вода,
и в ней почивали звезды. Их сон охраняли золотые в ночи цветы купальницы.
Вышла из болотца, ступила на край холма высоченная черемуха;
будто отдалась молодой луне. Два куста калины, рябина, боярка, а еще и
вишенник был там. Должен, должен здесь кто-то жить.
И я не ошибся, как выяснилось уже позднее. Место это на земле было
тоже занято, застолблено временем. Когда копнул поле на краю леса, натолкнулся
на чей-то след. Нашел кучу истлевшего горелого железа, обожженные
камни и уголь. Обрадовался, что ступил в чей-то след. Благодатное
место древнему человеку будет благодатным и мне. И древний чело
...Закладка в соц.сетях
