Жанр: Драма
Дом сна
Джонатан КОУ
ДОМ СНА
Перевод Игоря Алюкова
Предисловие к русскому изданию
Роман "Дом сна" написан преимущественно в 1995-1996 годах и первоначально
задумывался как исключительно
юмористическое произведение. Мрачность и грусть, обнаруженные в книге некоторыми
читателями, пробрались туда без
моего ведома. Но мне думается, это хороший признак - когда роман живет
независимой жизнью и устраивает автору
сюрпризы.
Тогда я только что закончил свой четвертый роман "Какое надувательство!",
сатирическую панораму эпохи Тэтчер,
и эта работа была более долгой и сложной, чем все сделанное мной прежде. Было бы
слишком театрально, утверждать, что я
творчески выдохся, но все же мне хотелось переключиться на что-то более простое
и камерное. Вдохновленный собственной
склонностью к лунатизму, я решил написать комедию-фарс, действие которой
происходит в клинике для страдающих
нарушениями сна, мне захотелось беззлобно посмеяться над причудами лунатиков,
над людьми, которые разговаривают во
сне, над теми, кто страдает бессонницей, над храпунами и нарколептиками.
Увы, ничего не вышло. У меня уже выработался вкус к фуговому,
полифоническому повествованию, и сидящий
внутри меня дьявол побудил вставить в роман побочную сюжетную линию, основанную
на давнем замысле, который я
много лет назад отложил в сторону: историю о мужчине-гетеросексуале, который без
памяти влюблен в женщинугомосексуалку.
Я даже начал подозревать, что на каком-то глубинном уровне эта
история тесно связана с темой сна и
сновидений. Кто знает, может, сон и любовь - это одно и то же?
Я редко запоминаю собственные сны: может, раз шесть-семь в год, да и то,
если повезет. Но если такое случается,
то сны эти дают мне мощный эмоциональный заряд. По-моему, такую штуку, что
именуется эротическим сном, я не видел
уже лет десять, хотя я и не глубокий старик - мне сорок один. Но иногда мне
снится друг - мужчина или женщина - и в нем
столько любви и нежности, что, проснувшись, я первым делом рвусь встретиться с
этим человеком, поговорить с ним по
телефону или хотя бы отправить ему письмо по электронной почте. Иногда эти сны
бывают исключительно яркими.
Однажды мне приснилось, будто мой близкий друг сообщил мне о смерти матери.
Опечаленный его утратой, я на
следующее утро сел и принялся составлять письмо с выражением соболезнования.
Написав половину письма, я вышел из
дома выпить кофе, и бредя по лондонским улицам, вдруг подумал - а что, если эта
смерть мне всего-навсего (всегонавсего!)
приснилась. Я позвонил другу, и он ответил мне веселым голосом, совсем
не похожим на голос человека, у
которого накануне умерла мать. Я облегченно вздохнул и выбросил письмо, подумав,
сколько черного юмора было бы в
ситуации, если бы я дописал и отправил его, а мой друг на следующий день прочел
бы послание в совершеннейшем
недоумении.
Вот так получились две главных темы книги: сны, столь яркие, что мы не
можем отличить их от действительности,
и сны такой эмоциональной силы, что они могут навсегда изменить ваше отношение к
человеку. Я поймал себя на том, что
пишу какую-то неправильную любовную историю, где наиболее значительные события
происходят не тогда, когда
персонажи бодрствуют, а когда они спят.
Что касается юмора, то я обнаружил - в который раз - что просто не могу
не вставить его в свою книгу. Моя теща -
высококвалифицированный библиотекарь, специалист по медицинской литературе,
очень занятой человек - рассказала мне
о конференции, куда была вынуждена пойти вместе с рядом других столь же занятых
личностей, дабы познакомиться с
новейшими разработками в области менеджмента, и они несколько часов выкладывали
фигурки из спичек и лепили из
пластилина. Этот гротескный пример показался мне настолько симптоматичной
тенденцией современного западного
общества - насильственное внедрение нелепых и неуместных представлений об
управленческой "эффективности" в
государственные службы - что я не мог удержатся и создал на его основе эпизод.
Сходным образом обнаружив, что роман
мой посвящен еще и кино (фильмы и сновидения - это во многом одно и то же,
экзотическое визуальное заблуждение,
которым мы наслаждаемся в темноте), я оказался втянут в полемику о смерти
европейского художественного кино и в
рассуждения о том, как в течение последних тридцати лет оно было стерто с лица
земли Голливудом с его циничными
рецептами и безжалостным меркантилизмом, который, словно раковая опухоль, с
воинственной решимостью
распространил свое влияние на весь земной шар.
И таким образом, как вы можете видеть, мой роман превратился в нечто
большее, чем маленькая и радостно
сюрреалистическая комедия о нарушениях сна. Ей даже грозила опасность войти в
неуправляемый штопор. Поэтому я
решил прекратить придумывать все новые и новые линии, а вместо этого сесть
наконец за работу над книгой.
Джонатан Коу
Лондон,
10 октября 2002 г.
Уведомление автора
Нечетные главы романа относятся преимущественно к 1983-1984 годам.
В четных главах романа действие происходит в последние две недели июня
1996 года.
- Я действительно путаюсь во времени. Если из-за сильного потрясения
человек перестает чувствовать... - Она
замолчала, сделала над собой усилие и торопливо продолжила: - ...то он перестает
чувствовать. Эпохи и мгновения
меняются местами. И обычный счет времени теряется.
Розамонд Леманн. "Гулкая роща"
Бодрствование
Было совершенно ясно, что это их последняя ссора. Но хотя он ждал чего-то
подобного уже несколько дней, а то и
недель, сдержать гнев и возмущение все-таки не удалось. Она была не права, но
отказывалась признать свою неправоту.
Всякий его довод, всякая попытка примириться и воззвать к благоразумию
выворачивались наизнанку и обращались
против него. Как она смела попрекать его за тот невинный вечер в "Полумесяце",
что он провел с Дженнифер? Как она
смела назвать его подарок "жалким", да еще уверять, будто у него "бегали глаза",
когда он его вручал? И как она смела
заговорить о его матери - не о ком-нибудь, а о матери - как смела она обвинить
его, что он слишком часто навещает мать?
Словно сомневалась в его зрелости, в его силе, даже в его мужественности...
Он невидяще смотрел перед собой, не замечая ни окружающих предметов, ни
пешеходов. Сука, подумал он,
вспомнив ее слова. И вслух, сквозь стиснутые зубы выдохнул:
- СУКА!
И почувствовал себя немного лучше.
Эшдаун, огромный, серый, внушительный, высился на мысу в каких-то
двадцати ярдах от отвесной скалы; он стоял
здесь уже больше ста лет. Целыми днями вокруг его шпилей и башенок с хриплым
причитанием кружили чайки. Целыми
днями и ночами о каменную преграду неистово бились волны, порождая в студеных
комнатах и гулких коридорах старого
дома непрерывный рев, словно где-то рядом неслись тяжелые грузовики. Даже самые
необитаемые уголки Эшдауна - а
необитаемы ныне большинство из них - никогда не ведали тишины. Наиболее
приспособленные для жизни помещения
скучились на втором и третьем этажах, окна выходили на море, и днем комнаты
заливал холодный свет. В Г-образной кухне
на первом этаже было три маленьких окошка и низкий потолок, отчего там всегда
царил полумрак. Суровая красота
Эшдауна, противостоявшая стихии, попросту маскировала то, что дом, в сущности,
был непригоден для жизни.
Соседские старики могли припомнить - не слишком веря своим воспоминаниям,
- что некогда особняк
принадлежал семье из восьми-девяти человек. Но пару десятилетий назад дом
перешел к новому университету, и сейчас в
Эшдауне обитало около двух дюжин студентов: население переменчивое, как океан,
что начинался у подножия скалы и
тянулся до самого горизонта, в болезненном беспокойстве вздымая тошнотворно
зеленые волны.
Спрашивали эти четверо разрешения присесть за ее столик или нет? Сара не
помнила. Вроде бы они спорили, но
Сара не слышала, о чем идет речь, хотя голоса и пробивались до ее сознания - то
нарастая, то затихая сердитым
контрапунктом. В эти минуты реальным было для нее лишь то, что она видела и
слышала у себя в голове. Одноединственное
ядовитое слово. И глаза, полыхнувшие необъяснимой ненавистью. И
ощущение, что слово не столько
произнесли, сколько им в нее харкнули. Та встреча... сколько же она длилась -
две секунды? меньше? - но в памяти Сара
прокручивала ее уже больше получаса. Эти глаза, это слово... от них теперь очень
долго не избавиться. Даже теперь, когда
люди вокруг говорили все громче и оживленнее, Сара чувствовала, как ее
захлестывает очередная волна паники. Она
прикрыла глаза от внезапной полуобморочной слабости.
Напал бы он на нее, думала она, не будь Хай-стрит такой оживленной?
Затащил бы в подворотню? Разорвал бы на
ней одежду?
Она подняла кружку с кофе, поднесла к лицу, заглянула внутрь. Маслянистая
поверхность мелко подрагивала. Она
крепче сжала кружку. Жидкость перестала колыхаться. Руки у нее больше не
дрожали. Все позади.
Еще одна возможность - что если ей все это приснилось?
- Пинтер!
Это слово первым проникло в ее сознание. Сара сосредоточилась и подняла
глаза.
Имя произнесли с усталым сомнением - говорила женщина, которая в одной
руке держала стакан с яблочным
соком, в другой - зажженную сигарету. У нее были короткие угольного цвета
волосы, чуть выступающая челюсть и живые
темные глаза. Сара смутно припомнила, что видела ее и прежде - здесь же, в кафе
"Валладон", - но имени не знала. Чуть
позже стало ясно, что женщину зовут Вероника.
- Как это типично, - добавила женщина и затянулась, прикрыв глаза. Она
улыбалась: похоже, спор забавлял ее - в
отличие от худого бледного студента, с серьезным видом сидевшего напротив.
- Люди, которые ни черта не смыслят в театре, - продолжала Вероника, -
всегда талдычат о величии Пинтера.
- Ладно, - сказал студент. - Согласен, его переоценили. С этим я
согласен. Но это лишь подтверждает мою точку
зрения.
- Подтверждает твою точку зрения?
- Послевоенная театральная традиция Британии, - сказал студент, -
настолько... этиолирована, что...
- Чего? - произнес голос с австралийским акцентом. - Это еще что такое?
- Этиолирована, - повторил студент. - Столь этиолирована, что в
британском театре имеется лишь одна фигура,
которая...
- Этиолирована? - упорствовал австралиец.
- Не обращай внимания, - сказала Вероника, еще больше расплываясь в
улыбке. - Он пытается произвести
впечатление.
- Но что значит это слово?
- Посмотри в словаре, - отрезал студент. - Моя точка зрения заключается
в том, что в послевоенном британском
театре есть лишь одна фигура, которая может претендовать на какую-нибудь
значимость, но даже ее переоценили.
Чрезмерно переоценили. Ergo, театру конец.
- Эрго? - переспросил австралиец.
- С театром покончено. Он больше не может ничего предложить. Театру нет
места в современной культуре - ни в
этой стране, ни в любой другой.
- И ты хочешь сказать, что я даром трачу время? - спросила Вероника. -
Что я совершенно не улавливаю
Zeitgeist"Дух времени (нем.). - Здесь и далее примечания переводчика"?
- Именно. Тебе нужно немедленно сменить специализацию и заняться
изучением кинематографа.
- Как ты.
- Как я.
- Что ж, интересно, - сказала Вероника. - И что же ты хочешь сказать? С
одной стороны, ты полагаешь, что раз я
интересуюсь театром, значит, я его изучаю. Ошибаешься: я учусь на экономическом.
И потом, это твое убеждение, будто ты
обладаешь некой абсолютной истиной... в общем, я нахожу, что это весьма мужское
качество. Мне больше нечего
добавить.
- Так я мужчина, - заметил студент.
- А Пинтер - твой любимый драматург, и это весьма показательно.
- Чем же?
- Он пишет пьесы для мальчиков. Для умных мальчиков.
- Но искусство универсально. Все истинные писатели - гермафродиты.
- Ха! - презрительно выдохнула Вероника и затушила сигарету. - Ладно,
поговорим о гендерных вопросах?
- Я думал, мы говорим о культуре.
- Одно неотделимо от другого. Гендерные различия - всюду.
Теперь засмеялся студент:
- Это одно из самых бессмысленных утверждений, которое я когда-либо
слышал. Ты хочешь говорить о гендерных
различиях только потому, что боишься говорить о высоком.
- Пинтер интересен только мужчинам, - сказала Вероника. - А почему он
интересен мужчинам? Потому что он
женоненавистник. Его пьесы взывают к женоненавистничеству, запрятанному в
глубине души всякого мужчины.
- Я не женоненавистник.
- Ну да. Все мужчины ненавидят женщин.
- Да ты сама в это не веришь.
- Еще как верю.
- И считаешь всех мужчин потенциальными насильниками?
- Да.
- Ну вот, еще одна бессмыслица.
- Смысл весьма прозрачный. У всех мужчин есть задатки насильника.
- У всех мужчин есть орудие насилия. Это не одно и то же.
- Речь не о том, что все мужчины обладают необходимым... оборудованием. Я
говорю, что нет такого мужчины,
который не испытывал бы в самом мрачном уголке своей души глубокой обиды - и
зависти - к нашей силе, и обида эта
иногда переходит в ненависть, а потому способна обернуться насилием.
Последовала короткая пауза. Студент что-то промямлил и тут же затих.
Потом снова заговорил и снова умолк. В
конце концов, не придумал ничего лучшего, чем:
- Да, но у тебя нет доказательств.
- Вокруг полно доказательств.
- Да, но у тебя нет объективных доказательств.
- Объективность, - сказала Вероника, закуривая снова, - это мужская
субъективность.
Долгую и отчасти даже благоговейную тишину, наступившую после этого
вердикта, нарушила Сара:
- Мне кажется, она права.
Сидевшие за столом разом повернулись к ней.
- Не по поводу объективности... в общем... я никогда об этом не
задумывалась... но я хочу сказать, что мужчины
по сути своей - действительно враждебные существа, и никогда не знаешь, когда
эта враждебность... выплеснется наружу.
Вероника встретилась с ней взглядом.
- Спасибо. - Она повернулась к студенту: - Видишь? Поддержка по всем
фронтам.
Тот пожал плечами.
- Обычная женская солидарность.
- Нет, понимаете, со мной именно так и случилось, - запинаясь и
торопясь, бормотала Сара. - Как раз такой случай,
о котором вы говорите... - Она опустила взгляд и увидела, как ее глаза мрачно
отражаются в маслянистой поверхности кофе.
- Прошу прощения, я не знаю, как вас зовут... Даже не знаю, зачем вмешалась в
вашу беседу. Лучше я пойду.
Она встала и поняла, что зажата в самом углу: край стола врезался ей в
бедра; она неловко, бочком, протиснулась
мимо австралийца и серьезного студента. Лицо ее горело. Сара не сомневалась, что
они смотрят на нее, как на чокнутую.
Пока она шла к кассе, никто не произнес ни слова, но отсчитывая мелочь
(Слаттери, хозяин заведения, с отстраненностью
запойного книгочея сидел в своем углу), Сара почувствовала, как чья-то рука
коснулась ее плеча; она обернулась и увидела
Веронику. Та улыбалась смущенно и чуть просительно - резкий контраст с тем
воинственным оскалом, которым она
одаривала своих оппонентов за столиком.
- Послушай, - сказала Вероника, - я не знаю, кто ты и что с тобой
стряслось, но... мы можем поговорить об этом,
когда захочешь.
- Спасибо, - ответила Сара.
- Какой курс?
- Уже четвертый.
- А, так тебе год только остался?
Сара кивнула.
- Живешь в студгородке?
- Нет. В Эшдауне.
- Вот как. Может, тогда так или иначе встретимся.
- Наверное...
Сара заторопилась к выходу, пока эта дружелюбная и странная женщина не
успела сказать что-нибудь еще. После
мрачного и прокуренного бара солнечный свет слепил глаза, а воздух был свеж и
солоноват. По улицам текли ручейки
покупателей. В обычный день приятно пройтись домой пешком, вдоль скал - прогулка
долгая и почти все время в гору, но
стоит сладкой боли в ногах и рези в легких, хорошенько проветренных чистым
воздухом холмов. Но сегодня день был не из
обычных; Сара и думать не хотела ни о пустынной тропе, ни об одиноких мужчинах,
что могут шагать издалека навстречу
или сидеть на скамейках и нагло ее разглядывать.
Истратив сумму, на которую могла бы ужинать неделю, Сара доехала до дому
на такси и всю вторую половину дня
провела в постели, но оцепенение так и не рассосалось.
ПСИХОАНАЛИТИК: Что в этой игре вас больше всего тревожило?
ПАЦИЕНТ: Не знаю, насколько уместно слово "игра".
ПСИХОАНАЛИТИК: Вы сами выбрали его минуту назад.
ПАЦИЕНТ: Да. Просто я не знаю, насколько оно уместно. Наверное, речь шла
о... [к делу не относится]...
ПСИХОАНАЛИТИК: Это пока не важно. Он вам причинял физическую боль?
ПАЦИЕНТ: Нет. Нет, больно он мне не делал.
ПСИХОАНАЛИТИК: Но вы считали, что он способен причинить физическую боль?
ПАЦИЕНТ: Наверное... Где-то в глубине души.
ПСИХОАНАЛИТИК: А он знал об этом? Он знал, что вы считаете, будто когданибудь
он причинит вам боль? Не
в этом ли заключался весь смысл игры?
ПАЦИЕНТ: Да, возможно так оно и было.
ПСИХОАНАЛИТИК: Для него? Или для вас обоих?
Когда Грегори вернулся с вечеринки, Сара опять лежала в постели. В
сумерках она ненадолго встала, надела халат и
сползла по лестнице в кухню, но даже там ее продолжало колотить от внезапных
приступов страха. На кухне была пусто, из
гостиной в конце коридора доносились отзвуки какого-то американского сериала -
то ли "Далласа", то ли "НотсЛэндинг""Телесериал
компании Си-би-эс, созданный на основе одной из сюжетных
линий "Далласа", идет с 1979 г.". Думая,
что она одна, Сара открыла банку с грибным супом и вылила его в кастрюлю. Потом
зажгла плиту, прятавшуюся в нише за
углом Г-образного помещения. Она медленно мешала суп тяжелой деревянной ложкой -
это занятие почему-то
успокаивало. Три раза по часовой стрелке, три раза против часовой стрелки...
Сара смотрела, как в вязкой жиже появляются
и исчезают завитки. Целиком уйдя в это занятие, она вздрогнула, услышав мужской
голос:
- А где здесь держат кофе?
Сара резко дернулась и коротко вскрикнула.
Человек, появившийся из-за угла, отступил назад.
- Простите. Я думал, вы слышали мои шаги.
- Нет, не слышала.
- Я не хотел вас пугать.
У него было доброе лицо - это первое, на что Сара обратила внимание. А
второе: похоже, он плакал - и плакал
совсем недавно. Налив себе кофе, человек устроился за столом, она села напротив
- с тарелкой супа. Пододвигая стул, Сара
мельком глянула на него: могла бы поклясться, что по его щеке скатилась слеза.
- С вами все в порядке? - спросила она. Первокурсники в Эшдауне были
редкостью, но, может, он из их числа и
тоскует по дому.
Она ошиблась. Он учился на третьем курсе - изучал современные языки - и
лишь вчера переехал в Эшдаун. А
расстроился потому, что несколько часов назад мать по телефону сообщила: нынче
утром погибла их домашняя любимица,
кошка Мюриэл - на дорожке к дому ее переехал молоковоз. Человек явно стыдился
показывать свои чувства, но именно
этим и понравился Саре. Однако чтобы не смущать его еще сильнее, она поспешила
сменить тему, сказав, что и у нее
сегодня выдался нелегкий день.
- А с вами что случилось? - спросил он.
Лишь позже Саре пришло в голову, сколь необычна подобная откровенность с
незнакомцем, имени которого она
даже не удосужилась выяснить. Тем не менее, Сара подробно рассказала о странной
встрече на улице с каким-то
совершенно неизвестным ей человеком, который свирепо посмотрел на нее и без
всякой на то причины обозвал сукой.
Новый жилец пил кофе и внимательно слушал. Сара говорила и думала: какой
идеальный баланс между участием (казалось,
он понимает, как сильно задел ее случай на улице) и добродушной беззаботностью
(он посоветовал посмеяться над яростью
того жалкого чудака). Она пересказала и спор, подслушанный в кафе "Валладон":
как разговор свернул на
женоненавистничество, и она вдруг ощутила потребность вмешаться в него.
- Животрепещущая тема, - согласился новый знакомый. - Здесь полно
противников феминизма.
И добавил, что какие-то вандалы недавно проникли на недавно образованную
кафедру феминизма: взломали дверь
и аэрозольными красками испоганили стены огромными надписями: "Смерть сестрам".
Саре нравилось беседовать с этим человеком, но усталость брала свое. С
ней уже случалось такое: усталость -
чрезмерная для кого угодно - наваливалась столь внезапно, что пару раз Сара
засыпала прямо посреди разговора. А сейчас
это было особенно ни к чему: Саре хотелось произвести впечатление.
- Пожалуй, пойду прилягу, - сказала она, споласкивая тарелку под
холодной водой. - Было приятно познакомиться.
Я рада, что вы поселились здесь. Думаю, мы подружимся.
- Надеюсь.
- Кстати, меня зовут Сара.
- А меня Роберт.
Они улыбнулись друг другу. Сара запустила руку в волосы, ухватила прядь и
легонько потянула. Роберт заметил и
запомнил этот жест.
Сара поднялась к себе и снова заснула, на час или два - пока не вернулся
Грегори и не разбудил ее, включив
верхний свет. Щурясь, она взглянула на будильник. Времени прошло не так много:
часы показывали четверть
одиннадцатого.
- Уже вернулся?
Стоя к ней спиной, Грегори что-то засовывал в ящик комода.
- Похоже на то, - проворчал он.
- Я думала, ты придешь совсем поздно. Все-таки ваш последний вечер.
Думала, вы как следует повеселитесь.
Начинался осенний семестр, и Грегори приехал из родного Данди лишь для
того, чтобы упаковать вещи, повидать
старых друзей и провести напоследок несколько дней с Сарой. В июле оба закончили
первую университетскую ступень. В
конце недели Грегори уезжал в Лондон, где собирался изучать психиатрию. Сара еще
на год оставалась в университете,
чтобы получить диплом учителя начальных классов.
- Завтра тяжелый день, - сказал Грегори, присаживаясь на край кровати и
стаскивая ботинок. - Надо пораньше
встать. - Тут он впервые бросил на Сару взгляд. - Ты выглядишь изнуренной.
Она рассказала о прохожем, оскорбившем ее на улице.
- Бессмыслица какая-то, - тотчас отреагировал Грегори. - С какой стати
кому-то тебя обзывать?
- Я женщина, - ответила Сара, - и этого достаточно.
- Ты уверена, что он обращался к тебе?
- Вокруг никого не было. - Грегори сосредоточился на запутавшемся шнурке,
и Сара подсказала: - Я так
расстроилась.
- Нельзя, чтобы такие вещи тебя задевали. - Грегори наконец развязал
шнурок и через простыню стиснул Сарину
лодыжку. - Я думал, мы уже выше этого. Ты ведь большая девочка. - Он нахмурился.
- Это правда случилось?
- Думаю, да.
- Да... но ты не уверена. Может, стоит на всякий случай записать?
Грегори сел за туалетный столик и достал из верхнего ящика тетрадь.
Написал несколько слов, откинулся на спинку
стула и принялся перелистывать страницы. Его лицо в зеркале расплылось довольной
улыбкой.
- Знаешь, мне очень повезло, что я познакомился с тобой. Смотри, сколько
материала я получил. Ну то есть,
конечно, это не единственная причина, но... у меня теперь есть преимущество.
- Не слишком ли рано об этом думать? - спросила Сара.
- Чепуха. Начинать никогда не рано, если действительно хочешь добиться
успеха.
- Но это же не гонка.
- В человеческой гонке, как и в любой другой, есть победители и
проигравшие. - Грегори уже убрал тетрадь и
теперь снимал рубашку. - Сколько раз я тебе об этом говорил?
К своему удивлению Сара отнеслась к вопросу серьезно.
- Раз пятнадцать или двадцать.
- Вот видишь, - Грегори был явно доволен статистикой. - И мои слова
применимы ко всему - даже к умению
подыскивать себе жилье. Ты не поверишь, но Фрэнк через неделю уезжает в Лондон,
а еще не нашел квартиру. - Он
недоуменно рассмеялся. - Как объяснить такое поведение?
- Ну, - отозвалась Сара, - возможно, ему не повезло, и у него нет отца,
который купил бы ему квартиру в
Виктории.
- В Пимлико, а не в Виктории.
- Какая разница?
- Во-первых, разница в двадцать тысяч фунтов. Мы очень тщательно выбирали
район. Чтобы удобно было
добираться до больницы. И чтобы соседи были добропорядочные. - Почувствовав
невысказанное презрение Сары, Грегори
добавил: - Господи, я думал, что уж ты-то оценишь. Ты ведь будешь каждый уикенд
ночевать там.
- Да?
- Ну, я так думал.
- Знаешь, мне надо готовиться к занятиям, да и других дел хватает. У меня
в этом семестре практика в школе.
Возможно, я буду занята.
- Не думаю, что подготовка к нескольким урокам займет так уж много
времени.
- Некоторым все дается без труда. Но не мне. Я работяга.
Грегори сел рядом на кровать.
- По-моему, у тебя проблемы с самооценкой, - сказал он. - Тебе никогда
не приходило в голову, что именно низкая
самооценка не позволяет тебе чего-то добиться?
Сара некоторое время переваривала сказанное, но рассердиться не смогла.
Вместо этого она вдруг вспомнила сцену
на кухне.
- Я познакомилась сегодня с новым жильцом, - сказала она. - Его зовут
Роберт. С виду очень приятный. Ты его
знаешь?
- Нет.
Грегори, уже успевший раздеться до трусов, рассеянно скользнул рукой по
ночной рубашке Сары, ладонь замерла
на ее груди.
- Ты с ним не разговаривал?
Грегори вздохнул.
- Сара, я завтра уезжаю. Я буду жить в Лондоне. Зачем тратить время на
знакомство с людьми, которых я больше
никогда не увижу?
Он снял трусы, забрался на Сару и стянул с нее ночную рубашку, обнажив
груди. Провел пальцами по соскам и
принялся пощипывать их. Сара наблюдала за выражением его лица, пытаясь
вспомнить, где она видела такое: лоб нахмурен
в нетерпеливой сосредоточенности - совсем как в тот вечер, когда Грегори
одновременно крутил ручки контрастности и
синхронизации кадров на телевизоре в гостиной, пытаясь добиться хорошей
картинки, чтобы посмотреть "Новости в
десять". Сара припомнила, что на это у него ушло около двух минут, но сейчас не
истекло и половины этого срока, как он
сжал ее тонкие запястья, прижал их к подушке над головой и торопливо вошел в
нее. Сара поморщилась: внутри все было
сухо, очень неприятное ощущение.
- Послушай, Грегори, - сказала она. - Я не в настроении. Честно говоря,
у меня совсем нет настроения.
- Все в порядке, я быстро.
- Нет. - Она высвободила руки и остановила движения его бедер. - Я не
хочу.
- Но я ведь провел стимуляцию.
В его глазах читались обида и недоумение.
- Прочь, - сказала Сара.
- Что - из тебя, из постели или из комнаты?
Казалос
...Закладка в соц.сетях
