Жанр: Драма
Армия теней
...Чтобы привести Гестапо к месторасположению радиостанции, которой на самом деле
никогда не существовало, Бизон сам повез немцев на машине ночью по заранее
разведанному нами маршруту. Между двумя деревьями по обе стороны дороги была
натянута цепь. Слабые фары машины не позволили немцам вовремя ее заметить. Машина
на всей скорости напоролась на цепь. Матильда и Жан-Франсуа перебили немцев из
автоматов. У Бизона сломана рука, но он поправится.
Я отправился на встречу руководителей групп Сопротивления. Леру сопровождает меня с
ордером на руках. Я теперь заключенный, которого Леру конвоирует. Идеальный пропуск.
На трех станциях мы встречали конвои людей, отказавшихся от депортации.
У этих молодых людей были наручники и кандалы на ногах, и обритые наголо головы.
Некоторые махали своими закованными руками и кричали:
- Добровольцы! Добровольцы! Другие пели "Марсельезу" и отбивали такт песни своими
цепями.
Встреча длилась долго. Когда она закончилась, шеф сказал мне:
- Нас здесь четырнадцать. Каждый рисковал жизнью, чтобы попасть сюда. Я не уверен,
что практические результаты оправдают этот риск.
Но это не имеет значения. Подпольная Франция провела военный совет, несмотря на
террор. Это уже имело смысл.
И Сен-Люк (не знаю почему, но мне нравится мысленно называть его тем именем,
которым называет его младший брат) продолжил:
- Нас здесь только четырнадцать, но насколько мы разные. Посмотрите на М., с его
внушающим доверие лицом с глубокими морщинами, с некими тайными свойствами, как
на лицах с портретов Леонардо. Посмотрите на мощный затылок Б. и его страстные глаза.
Посмотрите на то, как упрямо Ж. курит свою трубку. Посмотрите на жесткие, сильные,
пугающие руки Р. Посмотрите, как робко протирает свои очки А. Вы слышали, как они
говорили. Для одних единственная цель - война против немцев. Другие уже думают о
классовых проблемах и о послевоенной политике. А третьи даже размышляют о Европе и
мечтают о мировом братстве. Но все обсуждалось в дружеском духе. Это тоже имело
смысл. Затем Сен-Люк сказал:
- Нас только четырнадцать, но нас поддерживают тысячи и, возможно, даже миллионы
людей. Чтобы защищать нас, боевые группы наблюдали за всеми дорогами, которые ведут
к этому убежищу. И они были готовы умереть, прежде чем пропустить кого-то к нам. Но
никто здесь не чувствует гордости или осознания власти. Мы знаем, что наши солдаты
сотни раз меняют имена, и что у них нет ни лица , ни укрытия. Они передвигаются в
тайне, носят бесформенную обувь, по дорогам без солнечного света и без славы. Мы
знаем, что эта армия голодна и чиста, что это армия теней - удивительная армия любви
и беды. И я осознал здесь тот факт, что мы только тени тех теней и отражение той любви
и той беды. И это, прежде всего, это, Жербье, имело смысл.
Снова у Леру. Я передал предупреждение всем новичкам, пожелавшим присоединиться к
нашей организации, о том, что им можно рассчитывать максимум на три месяца свободы,
то есть - жизни. Это, конечно, не отвратит их от этих намерений, но так честнее.
Утро перед казнью в гитлеровской эре
Немецкий солдат остановился в коридоре и засунул свое лицо под каской в квадратное
окошко на двери. Среди всех приговоренных к смерти людей только Жербье обратил
внимание на этот фрагмент из металла, плоти и испытующего взгляда. Лишь он один не
ощущал, что жизнь кончилась. Он не чувствовал себя в состоянии мертвеца.
Глаза немецкого солдата столкнулись с взглядом Жербье.
- Непохоже, что он боится, - подумал солдат.
Другие приговоренные сидели кружком на голых плитках и разговаривали тихими
голосами.
- Не так, как эти, - подумал солдат. - А ведь уже утро.
Солдат на минутку задумался, как бы он сам вел себя, зная, что ему осталось два часа
жизни. Его заинтересовало, что делали бы и эти люди. Потом он потянулся. Он уже долго
стоял на посту. А придется еще измерять шагами коридор до самой казни. Ну что ж, это
ведь война.
Жербье бросил взгляд на своих товарищей. На ногах у них, как и у него, были кандалы.
Заключенных разместили в одном из помещений барака - бывшей французской казармы.
Стены комнаты были серыми, слабый свет электрической лампочки окрасил в тот же
оттенок и самих приговоренных.
Кроме Жербье, их было шесть. Один из них, когда Жербье начал снова вполуха
прислушиваться к их беседе, говорил с сильным бретонским акцентом. Его молодость
была заметна только в интонациях, сохранивших детскую свежесть. Но его лицо, простое
и такое усталое, будто вырезанное из дерева, не сберегло ни одной черты молодости. Оно
как бы замерзло в состоянии тяжелой недоверчивости. Его выпуклые глаза сохранили
неподвижное выражение человека, пораженного тем увиденным, что он не мог больше
вынести.
- Меня собираются расстрелять уже во второй раз, - рассказывал паренек. - В первый
раз не получилось, потому что мне было только пятнадцать лет. Это было в Бресте.
Французские солдаты, эвакуированные в Англию, оставили там несколько пулеметов. Мы
не хотели, чтобы оружие досталось немцам. Мы закопали его. Нас выдал почтовый
служащий. За это он получил нож между лопаток, но двенадцать ребят, которые были
старше меня, расстреляли. Мой приговор изменили в последнюю минуту и направили на
работы в Германию как гражданского заключенного. Мы там жили и подыхали, ничего ни
о ком не зная. За тридцать месяцев, которые я провел там до побега, я не получил ни
одной посылки, ни одного письма. Дома тоже никто не знал, что со мной. Это так
подействовало на мою мать, что она повредилась рассудком. Она так и не выздоровела.
В этих гражданских тюрьмах кого только не было. Австрийцы, поляки. чехи, сербы, и,
конечно, много немцев. Мы голодали... Мы голодали! Чтобы утихомирить аппетит, ребята
начали курить солому из матрацев, заворачивая ее в обрывки газет. Я никогда не курил.
Но тут пришлось. Я так хотел есть.
Жербье дал своим сокамерникам наполовину полную пачку сигарет. Каждый из них взял
по одной и закурил, за исключением самого старшего, крестьянина с седыми и жесткими,
как кабанья щетина, волосами. Он засунул сигарету за ухо и сказал:
- выкурю попозже. Все поняли, что он имеет в виду час казни. Немецкий солдат почуял
запах табака в коридоре, но ничего не сказал. Именно он и продал Жербье эту пачку.
- Когда нас ловили за курением соломы, нас наказывали - двадцать пять ударов
палкой, - рассказывал молодой бретонец. с выпуклыми глазами. - Но нас наказывали
независимо от того, что мы делали, чаще ни за что, потому мы решили, будь что будет ... и
курили дальше.
Исполнять наказания заставляли других заключенных. Им приходилось снимать с жертвы
штаны и бить. Охранники считали удары. Если товарищи били недостаточно сильно, то
охранники брали на себя их работу. А для смертной казни - а казней было много... все
время - система была та же самая. Они подбирали друзей, лучших друзей
приговоренного, и заставляли их вешать его. Но казнили не сразу после вынесения
приговора. Часто проходили дни и недели. Мы никогда ничего не знали, как я уже
говорил. Там были виселицы, во дворе, всегда готовые. Приговоренные к смерти - у них
на спине и на коленях были нашиты большие черные кресты - сразу принимались за
работу. Потом одним прекрасным утром нас выстраивали на площадке между виселицами
и четырех товарищей заставили повесить одного беднягу. Другие смертники с черными
крестами должны были ждать своей очереди, не зная, когда придет их день. Нужно было
посмотреть им в глаза, чтобы понять...
Тела бросали в общую могилу и засыпали глиной. Нам всегда приходилось делать это.
Хоронили не только казненных. Люди умирали от голода, от болезней... И были те, кто
больше не мог вынести такую жизнь. Они шли прямо на часового. Часовой предупреждал
их. Но они не останавливались. Тогда часовой стрелял.
Молодой бретонец с одеревеневшим лицом всхлипнул. Носового платка у него не было.
- Но самое худшее, что осталось в моей памяти, это даже не смерть, - продолжал он. -
Однажды вечером меня перевели в другую камеру. Меня посадили к бедному старику,
волосы и борода у него были совсем белые. Старик, увидев меня, забился в угол и закрыл
лицо руками, как будто думал, что я собираюсь его ударить. Сначала я подумал, что он
сумасшедший... Там многие сходили с ума... Но нет, он был в здравом уме. Он просто был
евреем. И немцы - немецкие заключенные, я имею в виду (не стоит даже упоминать об
охранниках) все время избивали его, таскали за бороду по камере, били его седую голову
об стену. Заключенные так поступали с другим заключенным. С несчастным стариком...
Сосед Жербье занервничал. Он был невысоким, смуглым, с вьющимися черными
волосами и острыми меланхоличными глазами.
- Еврей, - подумал Жербье.
Он не знал своих сокамерников. Их собрали вместе в одной камере только перед
последним утром перед казнью.
- Итак, когда я сбежал и через несколько месяцев они захотели отправить меня на
работу в Германию, я защищался ножом, - сказал паренек, которому было всего
восемнадцать лет, не меняя интонации. - И теперь я здесь. Но в этот раз дело серьезное.
Мне уже достаточно лет...
Крестьянин с сигаретой за ухом спросил:
- Скольким из них ты пустил кровушку, сынок?
- У меня не было времени, - ответил бретонец.
- Ну, а я вот успел внести свою долю, - сказал крестьянин. Его губы, обросшие
жесткими серыми волосами, скривились. Он не смеялся и не улыбался. Это скорее
походило на движения челюстей охотничьей собаки, предвкушавшей удовольствие от
добычи. Зубы у крестьянина были большие и темные.
- Честно признаюсь, - начал он, - я не сам додумался до этой идеи. Мне здорово
помог случай. Крестьянин подмигнул и потер руки, как будто собирался рассказать об
умной сделке, которую он только что провернул.
- Мой участок находится возле шоссе. В окрестностях разместилось несколько фрицев.
Каждый день кто-то из них приходил ко мне с просьбой дать им что-то выпить. Я
продавал им вино и продавал по очень высоким ценам... Это было уже слишком... Они
всегда приходили в одно и то же время, поскольку это было им запрещено, а они всегда
очень подозрительны по отношению друг к другу. И вот однажды вечером пришел унтерофицер,
уже немного пьяный, и, не увидев открытый люк погреба, упал вниз. Мой погреб
довольно глубокий... Фриц сломал себе шею. Я спустился и увидел, что он мертв. Я не
хотел неприятностей и закопал его прямо в погребе... Возможно, именно этот случай
заставил работать мои мозги... Я конечно не полностью в этом уверен. Но, черт побери,
через несколько дней люк погреба снова оказался открытым, когда фриц вошел в дом. Он
тоже выпил пару лишних стаканов, и тоже упал... Только в этот раз я ему немного помог.
Его я тоже похоронил в погребе. Потом был еще один. И еще один. Я считал. Их
набралось девятнадцать... Но, в конце концов, я начал спешить. Я просто не мог
контролировать себя. Люк погреба просто как бы заворожил меня. Если бы по одному
фрицу пропадало каждый месяц, может быть, все прошло бы гладко. Но по два - три в
неделю, это уже непостижимо. Комендант начал расследование. Наконец, они заглянули
в мой погреб. А пол моего погреба, ну, как сказать, пол слишком поднялся. Там были три
слоя зарытых фрицев. Вот теперь я здесь... Я внес свою долю...
Губы крестьянина снова приняли то же выражение, напоминавшее довольного
охотничьего пса.
Жербье подумал:
- Нам следовало бы взять его в нашу боевую группу. Но почти одновременно вспомнил:
- Но ведь его расстреляют через несколько минут. И тут же внутренний голос напомнил:
- И тебя самого тоже. Но Жербье не узнал этот голос. Он был не его. И он не мог ему
поверить.
В это время третий смертник начал рассказывать свою историю. Жербье понимал, что
каждый из них слушает своего сокамерника равнодушно и только из вежливости. У
каждого было только одно желание, только одно намерение: облегчить свою душу перед
смертью.
- Я тоже внес свой вклад, хотя мне еще нет и двадцати, - рассказывал следующий
приговоренный. Его молодость выплескивалась в огне голоса, а жизнь оживляла его лицо
и даже заставляла двигаться маленькие темные усики, отращенные в тюрьме. Выпуклый
лоб и крепкие плечи делали его похожим на молодого бычка.
- Я лотарингец, из аннексированной Лотарингии. Я учился в университете, когда боши
объявили, что через шесть месяцев весь мой курс будет мобилизован в немецкую армию.
Я не медлил ни минуты, можете представить. У меня было время, чтобы провести дома
Рождество и сбежать. У нас был прекрасный полуночный праздничный ужин. Я не знаю,
как моей маме удалось до праздника сохранить гуся. Отец достал последние бутылки
хорошего вина. В конце трапезы отец обнял меня и провел к двери. Он открыл ее. И он
сказал мне:
- мы знаем, в чем состоит твой долг. Моя мать дала мне заранее приготовленный
чемодан и немного денег. Утром я пересек французскую границу. В этот момент я
подумал:
- Старина, с родителями как у тебя, ты не сможешь вести тихую спокойную жизнь и
ждать, пока кто-то другой добудет для тебя победу. В Париже я попытался сам принести
пользу. Я знал группу прекрасных молодых ребят. Я работал в газете, выражавшей
независимое мнение. Я должен вам признаться, что я всегда хотел стать писателем. Ну
вот, я оказался пригодным для этого ремесла ... и как раз в такой исторический период,
которого никогда раньше не было. Через сотни лет, через тысячи лет люди будут
перечитывать эти наши газеты, вот увидите...
Жербье на мгновение посмотрел на его щеки, окрашенные прихлынувшей кровью так
ярко, что они горели сильнее, чем тусклый мерцающий свет и голубовато-серые отблески
на стенах.
- У парня есть темперамент, - подумал Жербье. - Он, наверное, писал статьи для
"l'Etudiant Patriote" ( "Студент-патриот") или "Les Lettres Francaises" ( "Французская
литература").
Дошла очередь до следующего заключенного. Это был человек очень хрупкого
телосложения и с деликатными чертами. Хотя он сидел, скрестив ноги, торс его был
совершенно прямым, как будто закован в кирасу. Его глаза сияли, а голос был
удивительно чист.
- Я оказался тут среди вас не из-за освободительной деятельности, господа, - начал
он. - Несмотря на мои чувства, я не осмелился выступить против Маршала. Я не был
совершенно уверен в моих умственных способностях. Мой духовник - а я всегда следовал
его советам - предложил мне подождать, пока я не увижу вещи в более реальном свете.
У меня был маленький замок и немного земли. У меня четверо детей. Я жил ради них.
Нет, я не занимался какими-то активными действиями, но я не смог отказать в убежище
преследуемым людям. Я укрывал и англичан, и сбежавших заключенных, и скрывавшихся
патриотов, и еврейских детей.
Человек рядом с Жербье нервно покачал своей курчавой головой.
- Наконец, они меня арестовали. Во время допросов мне удалось увидеть детей. Дети
сперва вообще меня не узнали. Я был грязным. У меня отросла недельная борода, и я был
одет как бродяга. Когда я обнял их, они испугались. Они смотрели на мать в поисках
спасения. Наконец, самая старшая, ей семь лет и она ходит в начальную школу для
девочек, спросила меня:
- Папа, это ведь не правда, что ты сделал что-то очень плохое против Маршала? В
первый раз в жизни я не знал, что ответить этому ребенку. В классе их всех учили любить
Маршала. А Маршал держал меня два года за решеткой в неоккупированной зоне, а когда
в зону вошли немцы, он передал меня им. Я простил всех моих врагов. Но именно из-за
Маршала мне теперь очень трудно называть себя христианином.
Человек с живыми меланхоличными глазами, сидевший рядом с Жербье, начал говорить
так быстро. что слова сливались друг с другом. Жербье задумался, не было ли это
проявлением нетерпеливости, свойственной этой расе, или просто означало понимание
того факта, что время уже поджимало.
- Я раввин, - сказал сосед Жербье. - Раввин в большом городе. Так как я раввин,
немцы включили меня в комитет, занимающийся идентификацией тех евреев, которые не
хотели сами о себе заявлять. Вы слушаете? В комитете было пять человек: два немца, два
французских католика и один французский иудей. Последним был я. Вы слушаете?
Каждую неделю к нам приводили мужчин и женщин, которых подозревали в том, что они
евреи. А мы должны были сказать, евреи они или нет. У еврея, а тем более у раввина,
были лучшие шансы узнать своего единоверца, чем у первого встречного. Вы слушаете?
Немцы, кончено , думали именно так. И они предупреждали меня. В первый раз, как
только я скажу "нет", и если они проверят, и окажется, что на самом деле - "да", меня
расстреляют. Вы слушаете? Но проблема была в том, что стоило бы мне сказать "да", как
этих людей депортировали бы в Польшу на верную смерть. Прекрасная ситуация для
раввина, не правда ли?..
Человек возле Жербье наклонил голову к плитке на полу с разрывающим сердце и почти
виноватым выражением на лице. Он вздохнул:
- Я всегда говорил только "нет". Вот поэтому я здесь...
Шестой смертник все время держал свою руку у левой стороны лица. У него не было
одного глаза, и мясо с этой стороны выглядело так, будто глаз выжгли.
- Я коммунист и сбежавший из тюрьмы, к тому же, - сказал он. - Когда я вернулся, то
не нашел ни своей жены, ни сестры, ни их детей. Никто ничего не знал. Произошло вот
что: моя сестра была замужем за депутатом от нашей партии. Он сидел в тюрьме. Сестра
начала собирать деньги среди товарищей, чтобы послать ему посылки. Однажды она
узнала, что жену другого депутата арестовали за такое же преступление. У моей сестры
всегда были слабые нервы. Она потеряла голову. А так как она жила вместе с моей женой,
то это безумие перекинулось и на нее. Они сбежали из дому, чтобы где-то спрятаться. Но
идти им было некуда. Они всех боялись. И никому не хотели доставлять хлопот. Наконец,
они нашли брошенный сарай в поле. Они выходили только ночью, чтобы поискать
картошку, которую выкапывали из земли. И потом ели корни. Они месяцами жили без
хлеба, без одежды, без мыла. И дети тоже. Двое моих и один - сестры. Когда мне,
наконец, удалось найти их, ну и вид у них был, скажу я вам... Но сейчас у них все в
порядке, они живут с несколькими товарищами.
Человек вдруг заскрипел зубами и простонал:
- Проклятый глаз... как он болит...
Он глубоко вздохнул и продолжал странным бесстрастным тоном. - И никто не знает,
что стало со мной. Гестапо так и не смогло опознать меня. Меня расстреляют под чужим
именем.
Человек инстинктивно повернулся к Жербье, и другие последовали за ним. Жербье
намеревался молчать. Он чувствовал, что внутренне не гармонировал со своими
сокамерниками. Он ничего не мог им доверить. Но и они не любопытствовали по поводу
его тайн.
Если они вопрошающе посмотрели на него, то это было простой вежливостью. Тем не
менее, Жербье тоже заговорил:
- Я не хочу бегать, очень скоро, - сказал он.
Никто ничего не понял. Жербье вспомнил, что все эти смертники были либо
изолированными членами Сопротивления, либо чужаками в этом городе.
- Здесь, - пояснил Жербье, - они стреляют в бегущих узников из пулеметов. Я думаю,
это что-то вроде тренировки... Кроме того, это еще и развлечение. Они разрешают вам
бежать, вы бежите, пробегаете двадцать, тридцать метров. Потом, огонь... Это хорошее
обучение стрельбе по движущейся цели. Я не хочу предоставлять им это удовольствие.
Жербье вытащил свою пачку сигарет и разделил три оставшиеся, разрезав на половинки.
- Никто не побежит, - сказал студент.
- Это все равно ничего не даст, - сказал крестьянин.
- И это действительно потеря лица, - заметил землевладелец.
Кусок шлема, плоти и настороженного взгляда открыл окошко в двери. Немец прокричал
несколько слов Жербье. - Он просит нас поторопиться с курением, - перевел
Жербье. - За нами сейчас придут. Он тоже не хочет неприятностей.
- Ты получишь столько неприятностей, сколько сможешь достать, - сказал коммунист,
пожав плечами.
Студент совсем побледнел. Землевладелец перекрестился. Раввин начал читать псалмы на
иврите.
- В этот раз все серьезно, - сказал восемнадцатилетний бретонец.
Жербье улыбнулся своей полуулыбкой. Крестьянин медленно вытащил из-за уха
сигарету...
Стрельбище
Центральная часть старых казарм соединялась со стрельбищем очень длинным коридором
со сводчатым потолком. Семь приговоренных к смерти узников вошли в него один за
другим, окруженные по бокам солдатами СС. Жербье оказался почти точно в середине
колонны. Первым шел студент, а замыкал ряд крестьянин. Смертники передвигались
медленно. У них все еще были кандалы на ногах. В коридоре не было окон.
Электрические круглые лампы с регулярными промежутками наполняли его мрачноватым
светом. Тени смертников и их вооруженных охранников образовали на его стенах
гигантский колеблющийся эскорт. В гулкой тишине коридора шаги солдатских сапог
издавали глубокий тяжелый звук, к которому добавлялся звон цепей и скрип кандалов
смертников.
- Получается какая-то симфония, - сказал про себя Жербье. - Если бы шеф мог ее
услышать...
Жербье вспомнил выражение лица Люка Жарди, когда тот говорил о музыке. И его едва
не ослепил образ этого лица в коридоре под сводчатым потолком. Звенели цепи.
Скрипело железо.
- Действительно любопытно, - подумал Жербье. - Наши кандалы заставили меня
подумать о шефе. Но, прежде всего... возможно...
И внезапно Жербье сказал сам себе:
- Я идиот.
Он только сейчас понял, что никакой образ и никакое ощущение в этот момент не смогут
вернуть его к Люку Жарди каким-то неожиданным и неизбежно окольным путем.
- Слово "любовь" имеет для меня значение только тогда, когда оно относится к шефу.
Он значит для меня больше, чем все на свете, - сказал сам себе Жербье. Но тут же
откуда-то изнутри получил ответ:
- Больше, чем все на свете, но меньше, чем жизнь.
Тени танцевали, кандалы гремели.
- Сен-Люка я люблю больше всего в жизни, но Сен-Люк может исчезнуть, а я все еще
буду хотеть жить.
И я скоро умру... но я не боюсь. Невозможно не бояться, когда идешь на смерть... Это
потому, что я слишком ограничен, слишком животное, чтобы поверить в это. Но если я не
верю до последнего момента, до последней черты, то я никогда не умру... Вот так
открытие! И как оно могло бы понравиться шефу... Я должен постичь его глубже... Я
должен....
В этот миг вспыхнувшую было медитацию Жербье грубо оборвали. В первую минуту он
сам не понял причину этой остановки. Затем он услышал песню, заполнившую собою весь
гулкий коридор. Потом он узнал песню. "Марсельеза". Начал ее студент. Другие сразу же
подхватили. У студента, раввина и рабочего были красивые голоса, полные и страстные.
Именно их Жербье слышал лучше всех. Но он не хотел слушать их. Он хотел думать. Эти
голоса мешали ему. И, прежде всего, он не хотел петь.
- "Марсельеза". Так всегда происходит в подобных ситуациях, - сказал про себя
Жербье. На мгновение он снова смог улыбнуться своей полуулыбкой.
Ряд смертников двигался медленно. Песня проносилась мимо Жербье, не трогая его.
- Они не хотят думать, а я хочу... - сказал он себе. И с диким нетерпением ждал, когда
знакомые строфы подойдут к концу. Коридор был длинным.
- У меня все же должно остаться немного времени для самого себя, - решил Жербье.
"Марсельеза" закончилась.
- Быстрей, быстрей, мне нужно исследовать мое открытие, - думал Жербье. Но
сильный, чистый голос студента начал снова. И в этот раз Жербье почувствовал, как его
самого схватила и цепко держала изнутри какая-то волшебная рука. Песня "Chant du
Dopart" всегда вот так же воздействовала на него. Жербье легко реагировал на ее акценты,
на ее слова. Он упирался. Он не хотел делать то же, что и все. Ему нужно было решить
существенную проблему. Но он уже чувствовал, как мелодия подымается в его груди. Он
сжал зубы. Его товарищи пели:
"Француз живет ради нее...
За нее француз должен умирать..."
Жербье еще сильнее стиснул зубы, потому что эти слова уже звучали в его горле. Неужели
он позволит увлечь себя?
- Я не уступлю... Не уступлю, - повторял сам себе Жербье. - Это инстинкт толпы. Я не
хочу петь. Я не хочу петь, так же как я не хочу бежать перед пулеметами.
Эта ассоциация помогла Жербье подавить песню, которая уже рвалась у него из груди. У
него возникла чувство, что он поборол внутреннюю угрозу.
Колонна людей в кандалах, наконец, достигла маленькой двери, устроенной слева в
толстой стене коридора. Тени прекратили плясать. Звон железа утих. И песня тоже.
Часовой открыл дверь. Природный свет распространился по участку коридора. Студент
снова запел "Марсельезу", и смертники, один за другим, вошли за ограждение,
означавшее их смерть.
Это было обычное военное стрельбище. Просто голый прямоугольный участок земли,
огражденный достаточно высокой стеной. У дальней стены, отделенный от нее узкой
полосой, можно было увидеть стрельбищный вал для мишеней. Сильный утренний бриз
развевал на его склонах несколько обрывков одежды и бумаги. Свет был острым и
меланхоличным. Один за другим смертники прекратили петь. Они находились уже лишь в
нескольких шагах от шести ротных пулеметов. Эсэсовский лейтенант, очень усталый, с
металлическим лицом, командир расстрельного взвода, посмотрел на часы.
- Бошевская пунктуальность, - проворчал рабочий-коммунист.
Студент глубоко вздохнул и потянул за свой маленький ус.
- Я не побегу... Не побегу, - все повторял про себя Жербье.
Другие, как завороженные, не могли отвести взгляд от лейтенанта. Он прокричал приказ.
Подошли несколько солдат с ключами и открыли замки на кандалах заключенных.
Железо упало на землю с глухим звоном. Жербье вздрогнул, почувствовав внезапную
легкость. Ему показалось, что у него теперь новые и молодые ноги, что он должен
испробовать их безотлагательно, что им требуется простор, что они унесут его отсюда как
на крыльях. Жербье посмотрел на своих товарищей. Их мускулы возбудились таким же
нетерпением. Особенно студент явно с трудом контролировал себя. Жербье посмотрел на
офицера СС, зажавшего сигарету большим пальцем правой руки. У него были зеленые,
бесстрастные глаза.
- Он очень хорошо знает, чего хотят мои ноги, - неожиданно понял Жербье. - Он уже
готов к представлению.
И сам Жербье почувствовал себя более
...Закладка в соц.сетях
